Глава 57. Гнездо, что пахнет жизнью
1 ноября 2025 г., 11:32
24 августа
День начался с пустоты, что не была пустотой. Я проснулась одна. Солнце переливалось в рамах, отливая на пол потёки растопленного янтаря. Воздух гудел зрелой тишиной, как выстоявшийся мёд. Итачи ушёл в Академию ещё до рассвета; я почувствовала, как его пальцы коснулись виска, задержав дыхание, прежде чем встать. Тоширо исчез чуть позже, оставив за собой лёгкий след морозной свежести. Они растворились в своих мирах. Но дом не осиротел. Он ждал. И я вместе с ним. Потянувшись, я ощутила, как мышцы живота натянулись чуть иначе — не больно, но значительно, будто под кожей надувался тёплый, упругий шар. Тихий знак перемен. Это мягкое напряжение вернуло меня к осознанию: прошло две недели с того утра, когда я впервые проснулась здесь. В поместье. Четырнадцать дней превратили стены в живое существо, дышавшее в унисон со мной. И я менялась вместе с ним, как почка, наливающаяся соком перед цветением. Первым явным доказательством стал воздух вокруг. Он был мной. Не просто запахом, а эссенцией. Я нырнула лицом в подушку Итачи — и он ударил меня: мой собственный ароматный шлейф. Из самой глубины, будто пух впитал мою суть. Он устоялся, перебродил, превратившись из смеси клубничного геля и чего-то незнакомого в плотный, бархатный букет, висевший в воздухе наших комнат. Пахло воском потухшей свечи, парным молоком и спелым персиком. А под сладостью вился мускусный шлейф — лесная земля после дождя, тёмная и плодородная. Этот аромат въелся в стены, в дерево пола, в солому татами. Он стал запахом нашего гнезда. И мои хищники, конечно, чуяли его. Итачи чувствовал острее. Возвращаясь из Академии, он замирал на пороге, делая глубокий вдох. Его тёмные глаза смягчались. Он подходил сзади, обнимал, и его лицо погружалось в мои волосы. Он не целовал — дышал. Вдыхал меня как молитву. Его молчаливое «Я здесь» теперь звучало как «Я чувствую. Я знаю». Тоширо отвечал иначе, всей своей сутью. Стоило подойти ближе и его ворчание тонуло в моём запахе, как льдинка в густом мёде. Он стал ещё тактильнее. Его всегда ледяные ладони теперь искали моё тело не для страсти, а для подтверждения. Мог просто положить руку на спину, застывая, будто впитывая тепло для подзарядки. Однажды, уснув, он как котёнок прижался носом к моему плечу, и всё его могучее тело обмякло, сдавшись опьяняющему аромату покоя. Но самое большое волшебство творилось глубже, внутри. Мой животик, мягкий и податливый, пухлый холмик, начал таить в себе секрет. Лёжа в ванне, я провела по нему ладонью — и замерла. Под шелковистостью кожи, в самом низу, зрела новая твердь. Упругая и налитая, как гладкая речная галька, нагретая солнцем. Когда я втягивала живот, выпуклость оставалась нерушимой. А когда расслаблялась, она утопала в привычной мягкости, но её уже нельзя было не заметить. Итачи обнаружил это одним вечером. Его пальцы, заплетавшие мне косу, вдруг опустились ниже, легли на живот, пока я сидела у него между колен. — Растёт, — прошептал он, как открытие. Его большой палец провёл по невидимой линии в самом низу, там, где мягкость сдавалась под натиском твёрдой, живой дуги. — Угу, — просто кивнула я. Слово повисло в воздухе, сладкое и пугающее. Тишина стала красноречивее слов. Тоширо, лежавший рядом, опустил взгляд. Бирюзовые глаза сузились, изучая меня. Он видел эту крошечную перемену в позе, в том, как я несла своё тело — с зарождающейся осторожностью, будто в руках хрустальный шар с целым миром внутри. Я перекатилась по кровати кругом, и мои пальцы нашли стражей гнезда. Сначала — белый плюшевый кот, выигрыш Тоширо. Его шерсть была чуть потрёпана у уха, где он, бурча что-то вроде «дурацкая игрушка», всё же тайком тискал его, когда думал, что я не вижу. Я прижала его к груди, вдыхая слабый отзвук морозного озноба, застрявший в ворсе. Луч утреннего солнца скользнул по моей руке и зажёг на безымянном пальце холодный огонёк. Кольцо. Я повертела кистью, любуясь, как свет играет в полированном металле, и сердце сладко сжалось. Всего две недели, а оно будто всегда тут было. Ощущение было таким же твёрдым и настоящим, как и в то утро, когда я проснулась и обнаружила его на своём месте — на том самом, где оно и должно было быть. «Мой ледяной кот...» — подумала я, улыбаясь уже обоим — и плюшевому, и тому, чьё властное молчание значило больше тысячи слов. Рядом лежала плюшевая акула Рангику — нелепая, с выпученными глазами-пуговицами и хвостом, торчащим в стороны. — Ночная стража, — прошептала я, вспоминая свой восторженный возглас. В утренней тишине это уже не казалось глупым. Дом — не просто стены, а живое существо. Мы — его сердце. И даже игрушки здесь не просто тряпки с ватой. Они — хранители уюта, невинности, нашей мифологии, и той нежности, которую я так долго прятала. Я глубоко вдохнула. «Я не просто живу здесь — я его наполняю. Я — его дыхание. Я — сад, что взрастила сама. Я — урожай. Я — дом». В этой мысли не было высокомерия. Лишь тихое, кошачье удовлетворение: гнездо обустроено, метки поставлены. Теперь можно жить. Я поднялась, и тело отозвалось лёгкой тяжестью — не грузом, а обещанием. Улыбнувшись, я уложила акулу и кота поудобнее. — Что, стражи? Хозяева разбежались, а мы будем дом стеречь? Они молчали. Но в их пуговичных глазах читалось полное понимание. Надев фартук поверх юкаты, я босиком вышла во двор. Утреннее солнце ласково щекотало кожу, а земля была ещё прохладной и влажной. Мои подопечные уже ждали. — Ну что, девочки, проголодались? — рассыпала я зерно курам. Они встретили меня радостной кутерьмой. Рыжая Хана тут же оттеснила белёсую Снежку. — Хана, не зазнавайся! — щёлкнула я её по клюву. — Снежка, уступи, ты же знаешь её нрав. А ты, Ночка, кушай больше, — обратилась я к скромной, чёрной курочке, робко клевавшей с краю. Собирая в подол ещё тёплые яйца, я чувствовала их гладкую скорлупу. Каждое — маленькое чудо, сфера, полная тайны. Удовольствие разлилось по мне согревающей волной, заставив тихо мурлыкать. У пруда царила иная атмосфера. Карпы, живое золото, лениво колыхались у берега, их спины отливали маслянистым блеском. Они уже знали мой шаг и подплывали к самому краю, их рты жалобно хлопали на поверхности. — Ох, вы какие толстенькие, — с придыханием прошептала я, бросая корм. — Прямо просятся на сковородку, с лимончиком и зеленью. Желудок предательски заурчал, и я сглотнула. «Нет уж, мои красавцы, сегодня вам повезло». На кухне меня ждало чудо. Доев последнюю ложку клубничного варенья, я потянулась к холодильнику — и замерла. На полке стояла новая, заранее открытая банка. И не одна. Рядом сияло тёмно-фиолетовое пятно черничного. Маринованный имбирь и огурцы аккуратно сменились свежими запасами. «Он знал… Он всегда знает…» Сердце сладко сжалось. Итачи, мой молчаливый провидец, снова угадал желание, которое я сама ещё не осознала. С восторженным писком я зачерпнула пальцем тёмное варенье и слизнула. Приторно-терпкий вкус взорвался на языке. Не удержавшись, я сунула язык в банку и тут же испачкала кончик носа, счастливо облизнулась. Он был гением снабжения, моим тихим хранителем, чья забота приходила без единого слова. Этот дом, этот запах, это предвкушение нового дня — всё сливалось воедино. Я была сытой, желанной кошкой на своём подоконнике. И это только начало. Воздух звенел от зноя, наполненный жужжанием пчёл в нарциссах у веранды и шелестом листьев. Меня обняло плотное, осязаемое тепло, пахнущее раскалённой хвоей, влажной землей, и сладковатым душком цветущих трав. Натянув перчатки, чтобы не поцарапать драгоценный металл о камешки, я опустилась на колени перед грядками. Мои лапки с наслаждением утонули в прохладной земле. Зелень, посаженная в первые дни, уже уверенно тянулась вверх. Нежные перья лука, кудрявая петрушка, пушистые веточки укропа. Моё маленькое царство. «Растите, мои зелёненькие, — мысленно приказала я, выдёргивая травинки-сорняки. — Скоро вы попадёте в наш суп или салат». Даже сквозь ткань перчаток я чувствовала твёрдый ободок кольца, мягко упирающийся в палец. Напоминание, что теперь я возделываю этот сад для нас. Для нашей жизни, пустившей корни здесь так же уверенно, как эти ростки. Пальцы в земле, запах почвы — всё это возвращало в детство, в Коноху, где я впервые училась чувствовать природу. Но тогда это было необходимостью, а сейчас — ритуалом. Почти медитацией. Закончив с прополкой, я сбросила фартук вместе с юкатой, и повесила на курятник. Воздух обнял голое тело, как родная стихия. Солнечные лучи приятно жевали кожу, обещая веснушки в самых неожиданных местах. Лёгкий ветерок, пробегая по траве, остужал разгорячённые бёдра и грудь. Я вытянулась в струнку, подставляя свету каждый изгиб. Пахло мной, землёй и зреющим внутри летом. — Тренировка-тренировка! — промурлыкала я, улыбаясь. Внутри себя я нашла поток чакры — тёплый и спокойный. Начала с шеи, осторожно разминая мышцы. Плавно опустилась в поперечный шпагат, ощущая, как тянутся бёдра. Трава щекотала кожу, напоминая о бесчисленных тренировках в лесах Конохи. «Всё иначе, — подумала я, перекатываясь в упор лёжа. — Теперь я тренируюсь не для убийства, а для жизни». Я начала отжиматься. Ритмично, ровно. Тело откликалось иначе — не той лёгкой, стремительной силой, что была раньше, а с обстоятельной тяжестью, будто напоминая: «Мы теперь другие». «Раньше — тысяча, а сейчас...» — мелькнула мысль, когда к пятисотому отжиманию дыхание уже сбилось, а на лоб выступила испарина. — Совсем форму потеряла… — цыкнула я без раздражения. Ловко закинув ноги вверх, я продолжила отжиматься вертикально. Ещё пятьсот. Плавный перекат, мостик — и носочки на траве. Сложив руки за головой, я начала приседать. Медленно, глубоко, чувствуя, как напрягаются бёдра и ягодицы. Закончив, опёрлась на колени. Дыхание спуталось раньше, чем я ожидала. В глазах немного плыло. Вся кожа покрылась влагой, по спине струился пот. Это была не та сила, что рушила стены, а та, что строила жизнь изнутри. Но усталость была приятной, почти сладкой. Я уселась на траву, скрестив ноги, и погрузилась в медитацию. Радиус моего сенсорного восприятия медленно пополз вширь, охватывая сад, улицу, соседние кварталы. Я чувствовала кошек на крышах, птиц, искорки обывателей… «Семь километров… но их всё ещё нет…» — мысленно вздохнула я, не находя знакомого ледяного свечения Тоширо или тепла Итачи в океане Сейрейтея. — «Хоть я и делаю это каждый день… Боже, как же Тоширо силён». Это осознание наполнило меня гордым изумлением. Мой муж могущественный капитан, что чувствовал всё в радиусе тридцати километров. Его сила была неприступной крепостью, а моё возросшее чутьё лишь подчёркивало её масштаб. Открыв глаза, я потянулась, наслаждаясь приятной ломотой в мышцах, и тихо мурлыкнула. Но дом звал. А точнее — кухня. Живот урчал, будто в нём завёлся голодный зверь, и я не могла его игнорировать. — Пора готовить обед, — объявила я пустому саду и поспешила смыть пот и запах земли. Под струями воды я с наслаждением заёрзала, чувствуя, как усталость покидает каждую мышцу, оставив приятную истому. Я растёрла плечи душистым гелем, и аромат клубники смешался с моим собственным, став ещё гуще. Ладони сами легли на живот — на тот самый, едва заметный, но уже твёрдый изгиб. «Растите, мои котятки. Мы растём!» — Уголки губ непроизвольно поползли вверх. Я вышла из душа и босиком прошла по нагретому полу. Включила музыкальный центр — поместье наполнилось ритмичными, жизнерадостными звуками. Натянула чистый фартук прямо на голое тело. Холодок ткани приятно отдался по коже, особенно по соскам, которые тут же напряглись. Задвигала бёдрами, подпевая, пока грелась сковорода. Поймала себя на этом и тихо захихикала. Не могла остановиться — я чувствовала себя счастливой, желанной и красивой в этой новой, меняющейся форме. Аромат дыма и специй обволакивал, как объятие. Я сняла пробу соуса с лопатки, облизнулась и удовлетворённо заурчала. Горячий, насыщенный, с лёгкой кислинкой — идеально. Мои «кошачьи ушки» — две упрямые пряди на макушке — задрожали. В этот момент за спиной возникло знакомое прохладное дуновение. На столе появилась коробка, перевязанная бечёвкой. Сильные руки легли поверх фартука под грудью, а к макушке прижался острый подбородок. Не успела испугаться — тело узнало его раньше разума. — Нья-я! — вырвалось у меня от облегчения. От того самого животного знания: он здесь. — Я дома, — прозвучал у уха низкий голос с хитрой ухмылкой. Его дыхание коснулось шеи, как лёгкий укус снега. — Тоширо! — я обернулась в его объятиях. — Как рано! И тут осознание ударило, как электрический разряд. Не в девять, как всегда, а... сейчас. В час дня. «Точно! Он же обещал... Он закончил! Мой ледяной капитан победил бумажного монстра!» Это значило больше, чем просто ранний приход. Это был конец. Конец пустому дому, одиноким ужинам и томительному ожиданию до звёзд. Навсегда. Внутри всё перевернулось, сжалось в тугой комок — и расправилось с такой силой, что я, не помня себя, впилась в него, обвивая руками шею и прижимаясь всем телом. — То есть... с возвращением! — просипела я ему в грудь, пальцы вцепились в ткань хаори. Мой воображаемый хвост отчаянно вилял, выбивая безумный ритм. Конец разлукам. Теперь он мой. Каждый день. К обеду. Он сдержал слово. Внутри заурчало, замурлыкало, затрепетало, вырываясь наружу счастливым писком. Я оторвалась от его плеча, и взгляд упал на свёрток. — Что это? Что это? — просияла я, тычась носом в упаковку, от которой несло сладостью творога и ванили. — Пахнет сладеньким! — Добыча, — буркнул он, не уточняя. Я едва не запрыгала от осознания, что он специально свернул с пути, чтобы купить для меня вкусности. Он это почувствовал. Его взгляд скользнул по моему лицу, опустился к губам, испачканным соусом, и в его глазах вспыхнул огонёк, от которого у меня перехватило дыхание. Его губы нашли мои — сначала осторожно, потом с хищной жадностью. Это было властное заявление. Он почувствовал вкус на языке и втянул его в себя, будто выпивая мою суть. — Аппетитно, — выдохнул он, отпуская. Его руки скользнули под фартук, холодные пальцы впились в разгорячённую кожу. Одна ладонь сжала грудь, другая опустилась ниже, между бёдер. — Почти готово… — попыталась я протестовать, но голос сорвался в стон. Он не слушал. Его пальцы нашли то, что искали, и всё внутри сжалось от стремительно нарастающего возбуждения. Я прижалась к нему дрожа, бесстыдно требуя большего. — Хочу съесть тебя, — прошептал он мне в губы, и его голос прозвучал как рык. Но движение замерло. Он оторвался, его взгляд стал анализирующим. Он видел мои распахнутые глаза, слышал учащённое дыхание, и что-то в нём переключилось. Он вспомнил мамин наказ, чувствовал мои утренние тренировки. Желание в его глазах не исчезло, но его сменила другая мощная сила — забота. — Сначала ешь, — его голос был хриплым, но твёрдым. Он развязал тесёмки фартука, любуясь. — Юкико-сан убьёт меня, если узнает, что я тебя голодной донимаю. Мать твоя сказала: кормить чаще. Особенно сейчас. — Он кивнул на мой живот, и в этом жесте было столько уважения, что мне захотелось плакать. — Потом… я съем тебя потом. Обещаю. Я замялась. — Но… Он фыркнул и отломил кусочек пирога. — Открывай. Я послушно раскрыла рот. Сладковатый творожный вкус заполнил всё. Его пальцы вытирали крошки с моих пухлых губ. Эта простая близость была почти болезненно нежной после недавней бури. Он усадил меня за стол, и мы принялись есть. Рыба таяла во рту, овощи хрустели. Он смотрел, как я ем, и в его глазах читалось: «Ты — моя забота. Ты — моё будущее». Когда тарелка опустела, я облизнулась и посмотрела на него. — Теперь можно? — Теперь, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучал тот самый хищный оттенок, но приправленный бесконечным терпением, — теперь ты вся моя. Музыка всё ещё лилась, но её ритм растворялся в бешеном стуке наших сердец. Он поднял меня, но не понёс в спальню, а опустил на мягкий ковёр в гостиной, где солнце рисовало на телах золотые узоры. — Здесь. Я хочу видеть, как солнце ласкает твою кожу. Прохладные пальцы сжали грудь, заставив ахнуть. Кончик языка обжёг сосок, а зубы впились в мясистую плоть с тихим рычанием. Я взвыла, запрокинув голову, и всё моё естество превратилось в огненный вихрь, готовый сорваться с цепи. Его ладони скользнули к бёдрам. Пальцы погладили между ног, и я вздрогнула, сжимаясь изнутри в немом ожидании. — Ты вся мокрая, — прошептал он сдавленно. — Не молчи. Стыд и жгучее нетерпение подняли во мне волну краски. Я встретила его взгляд, и выдохнула то, чего жаждало всё моё тело: — Войди в меня, Тоширо. Ощущение проникновения заставило судорожно вдохнуть. Давление, медленное и неумолимое, растягивало изнутри, наполняя до самых краёв. — Тесно… — вырвалось у меня, и я покраснела ещё сильнее, поймав его наслаждающийся, почти торжествующий взгляд. — Не сжимайся так, — выдохнул он, и в его голосе прорвалась томная нота. Его руки ловко раздвинули мои ноги шире, перехватили под коленями, опуская таз ниже. Новый, более глубокий толчок выбил из губ бесстыдный, громкий стон. Сдержанность его рухнула. Он задвигался быстрее, грубее, его зубы оставляли влажные, жгучие метки на моей шее, ключицах, груди. Напряжение внизу живота сжалось в тугую, раскалённую пружину. Когда очередной резкий толчок разрядил её, из груди вырвался охрипший, задыхающийся крик. Дрожь прокатилась по телу, от низа живота до кончиков пальцев, и я бессильно рухнула, пытаясь отдышаться, поймать сознание, ускользающее в эйфорийной полудрёме. Он крепче обхватил моё обессиленное тело, не выпуская из объятий, и продолжил движение, теперь более плавное, но столь же ненасытное. — Осилишь ещё? — обжёг шёпот. — Постараюсь, — вяло кивнула я, вздрагивая от каждого его выдоха. Он ловко перевернул меня, поставив на колени, и вновь вошёл — глубоко и властно. Его ладони скользнули по моей спине, прижимая грудью к полу, а губы нашли ухо, игриво прикусив. Я закатила глаза, истомлёно постанывая, цепляясь пальцами за ворс. Бессильно повернув голову, я увидела его лицо — острейшую смесь наслаждения и сосредоточенности — и слабая улыбка тронула мои губы. Когда вторая волна накатила, она пришла не взрывом, а разливающимся теплом, вырывающим долгие, счастливые стоны. Тоширо, почувствовав это, на мгновение замер, вжавшись лбом в моё плечо, его тело содрогнулось в сдержанном, но мощном рывке. Мы лежали, сплетённые, а солнце грело наши потные тела. Он не отстранился сразу, остался внутри, его дыхание выравнивалось в такт моему. — Спи, — прошептал он, проводя губами по виску. — Я никуда не уйду. Я закрыла глаза, утопая в ощущении безраздельной безопасности.* * *
Я дремала, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая смесь морозной свежести и кожи. Сознание плавало где-то на грани, а тело было парящим и расслабленным. Он не понёс меня на кровать, лишь накрыл одеялом, словно укутывая сокровище. Его рука лежала на пояснице — тяжёлая, утверждающая право собственности. Вдруг лёгкий, едва уловимый толчок изнутри заставил меня вздрогнуть и широко раскрыть глаза. — Что? — Тоширо тут же приподнялся на локте, его взгляд стал острым. — Что? — прошептала я, прислушиваясь к ощущениям. Я положила ладонь на низ живота, где ощутила тот странный, нежный щелчок, будто лопнул крошечный пузырёк. Тишина. И тогда меня осенило. — Просто… просто малыши. Напряжение в его лице сменилось благоговейным изумлением. Он медленно опустил ладонь поверх моей. Мы лежали молча, прислушиваясь, но внутри всё было спокойно. — Они напоминают о себе, — наконец сказал он, с тёплой, смущённой гордостью. Я довольно проурчала и перевернулась, навалившись на его грудь. — Выспалась? — спросил он, оглядывая моё лицо. Я кивнула, подползла ближе и ласково коснулась губами его губ. — Хочешь чего-нибудь? — Копчёную курочку... с ананасами, — сообразила я, и желудок урчанием поддержал идею. Но едва я это подумала, как почувствовала характерное давление между ног и сгорая от стыда, повалилась лицом в пол. — Т-туалет… Мигом среагировав, он подхватил меня на руки. — Сама! — выдохнула я, не глядя на него, и голос сорвался на тонкий писк. — Я сама! Я не ребёнок! Я выгнулась в его руках, готовая царапаться от одной только унизительной неловкости происходящего. Он чувствовал эту дрожь всем телом, наслаждаясь моей беспомощностью. — Хорошо, — усмехнулся он уголком губ, отпуская меня у самой двери ванной. — И… молочка хочу, — резко сменила я тему, чувствуя, как жар заливает щёки. — Понял, капитан, — не сдержал он смешка. «Как же стыдно...» — думала я в душе, пытаясь смыть и следы страсти, и это дурацкое смущение. Выйдя в халате на кухню, я увидела его со стаканом молока. Лучи солнца золотили его белые волосы. — Пошли гулять, киса? — тихо предложил он. Всё моё смущение мгновенно улетучилось. — Свидание? — просияла я. — Ага, — оскалился он, и в его глазах плясали довольные искорки. Мы вышли на улицу, когда солнце клонилось к закату, окрашивая белые стены Сейрейтея в персиковые тона. Тоширо протянул руку, и я вложила свою в его прохладную ладонь, переплетя пальцы. Он твёрдо сжал их, и я довольно заурчала, чувствуя, как по моей коже бегут мурашки от этого простого жеста. Брели не спеша, как самые обычные влюблённые. «Гулять» с Тоширо означало бесцельное блуждание по улицам или стремительный марш-бросок до лавки с мороженым. Сегодня же его шаги были целенаправленными. Он вёл меня, крепко держа за руку, и я, как послушный котёнок на поводке, шла рядом, наслаждаясь нежданной свободой и его присутствием. Улица была заполнена студентами в белых косоде и цветных хакама — синих у парней, красных у девушек. Их смех звенел в воздухе. И лишь когда впереди показались здания Академии, что Итачи вложил в мой разум во время гендзюцу-прогулки, до меня начало доходить. Занятия как раз кончились. Я украдкой взглянула на Тоширо. Его профиль был невозмутим, но в уголке глаза таилась хитрая искорка. Он привёл меня сюда не просто так. К нему. Сердце сжалось от щемящей сладости. Этот нелюдимый человек, ненавидящий толпу и лишние взгляды, сознательно вёл меня в самое людное место... чтобы подобрать нашего затворника. — Обожаю, когда ты без хаори, — прошептала я, подбираясь ближе. — На нас никто не смотрит. — Я тоже, — тихо отозвался он, и уголок его губ дрогнул. Мы замерли у входа. Вскоре в дверях появился его силуэт — высокий, строгий, с каменным лицом, заложивший руки в рукава. Итачи шёл, окружённый плотным кольцом поклонниц. — Поможем ему? — насмешливо спросил Тоширо. — Как-то это небезопасно выглядит, — пробормотала я. Словно почувствовав нас, он остановился. Его всевидящий взгляд скользнул с моего сияющего лица на невозмутимого Тоширо. В глазах мелькнула мысль — оценка, анализ, осознание. Не удивление, а признание тактического гения. «Манёвр принят. Спасибо». Уголок его идеальных губ дрогнул в невесомой улыбке, предназначенной только для нас. Это было яснее любой благодарности. Меня накрыло окончательно волной всепоглощающей, гордой нежности. Тоширо всё рассчитал — от расписания до того, чтобы наша прогулка выглядела естественно. Он пришёл за ним. Как командир, возглавивший операцию по эвакуации члена нашего прайда. «Мой ледяной капитан! Мой самый надёжный! Наш самый властный кот на свете!» Я прижалась к Тоширо, чувствуя дрожь восхищения. Его пальцы сжали мои чуть крепче. Итачи что-то тихо сказал толпе девушек. Смущённо перешёптываясь, они расступились, пропуская его. — Что, Учиха, закончил? — небрежно бросил Тоширо. — А то мы тут мимо проходили. Ложь была такой трогательной, что я проурчала у него в плечо. Он фыркнул, но не стал меня одёргивать. Итачи мягко кивнул, его взгляд был тёплым и безмерно усталым, как у человека, которого вытащили из глубокого колодца. — Добрый вечер, — просто сказал он, подходя к нам. — Привет-привет, красавчик! — весело замахала я ему, и мой воображаемый хвост завилял. — Ты не встретишь его как всегда? — кинул Тоширо, с недоумением глядя на меня. Я нервно пригладила чёлку, надула губы и отвела взгляд. Со стороны девушек послышалось смущённое перешёптывание. Некоторые робко краснели, глядя на Тоширо. — Мурчи, что там в твоей маленькой симпатичной голове? — насмешливо поинтересовался он, ухмыляясь, и растрепал пальцами мои волосы. — Они увидят, что я к нему так легко прикасаюсь, и нападут! — заметила я на полном серьёзе. — Их слишком много! Сбежать не получится, и кошака просто истерзают! — Пфф-ха-ха! На это я бы посмотрел! — не сдержался Тоширо. Но Итачи... Он даже не посмотрел в сторону толпы. Его взгляд был прикован ко мне, и в тёмных глазах растеклось тёплое понимание. — Мне не страшно, — тихо сказал он и сделал шаг вперёд, распахнув объятия. Одной рукой он прижал меня к себе, другую, что была заложена в рукав, — символ его отстранённости, — положил мне на затылок, приглушив звуки улицы и вмиг утихомирив мою панику. Я прижалась к его груди, обхватив торс. Сердце бешено забилось. Я уткнулась лицом в его шею, вдыхая знакомый аромат сандала и чего-то неуловимого, что было теперь и моим запахом. Его ладони легли на спину — горячие и утверждающие, отсекая шепотки и взгляды. Весь мир сузился до островка, ограждённого его руками. Я чувствовала, как его грудная клетка расширяется под моей щекой, как он глубоко и жадно, вдыхает мой аромат. И пока он обнимал меня, под его ладонями таял мой дурацкий, дикий страх. Он был таким огромным и реальным, а они — где-то там, далёкие и незначительные. Он был крепостью, и ворота открылись только для меня. И тут луч солнца золотым зайчиком скользнул по металлической гарде у него за спиной. Сверкнув, как мушка перед кошачьим носом, он безвозвратно приковал моё внимание. Весь мир сузился до этого блеска. Мой нос, уткнувшийся в его шею, уловил новый запах — густой, маслянистый, пахнущий старым деревом и острой сталью. — Тебе дали катану? Дай глянуть! — просияла я, отрываясь от его груди с внезапной энергией кошки, унюхавшей лакомство. — Вау, как тебя резко занесло, — веселился Тоширо. Итачи с лёгким вздохом снял с плеча меч в ножнах и протянул мне. Я бережно приняла его, ощутив тяжесть и прохладу дерева и металла. — Ещё рано, нужно больше реацу, — авторитетно заявила я, оглядев клинок. — Вот я, например, со своим «Ветром» два года спала, пока он не проявился. — Где ты вообще взяла занпакто? — удивился Тоширо, скрестив руки на груди. — У кошек-ниндзя, — хитро оскалилась я, показывая клыки. — И жила с ними два года, было весело! Итачи и Тоширо переглянулись. В этом мгновенном, безмолвном диалоге читалось всё — и недоумение, и привычка к моим странностям, и та глубокая, молчаливая связь, что возникала между ними всякий раз, когда речь заходила обо мне. Это был союз двух совершенно разных мужчин, которых связала воедино одна сумасбродная кошка с ветром в душе и растущей жизнью под сердцем. — Ня? Как вкусно пахнет! Подпрыгнув, я обернулась и сразу обнаружила вывеску лавки данго, забыв обо всём. — Ха, тебя променяли на еду, — усмехнулся Тоширо. — Ничего, пусть, — мягко отозвался Итачи, легонько подталкивая меня в спину. Его взгляд на мгновение стал пристальным, радужка окрасилась алым, и мелькнули томоэ, чтобы тут же погаснуть. — Опять малышами любуешься? Я же завидую, — Тоширо впился пальцами в его скулы, грубовато развернув голову к себе. — Заколебал, вслух говори. Итачи даже бровью не повёл, позволив ему это. Его плечи даже расслабились под грубыми пальцами, будто признавая привычный, домашний ритуал. Лишь взгляд стал отрешённым, будто оценивая эту фамильярность и находя её... ожидаемой. Своей. Со стороны девушек послышался оглушительный, почти рыдающий вздох. Они придвигались ближе. Тоширо, не удостоив толпу взглядом, нервно дёрнул бровью и разжал пальцы. Итачи же, убрав катану в ножны, сделал крошечный, почти невидимый шаг в сторону лавки с данго, чётко обозначив, куда направлена его лояльность. В толпе послышались разочарованные вздохи. Я тем временем, перевалившись через порог магазинчика. — Пять порций данго и чай, пожалуйста! — нетерпеливо заказала я. — Конечно! Но внутри все места заняты, — с сожалением развела руками пожилая хозяйка. — Ничего-ничего, я сяду снаружи, — безмятежно заверила я и обратилась к студенту, сидевшему на скамейке. — Можно присесть? — Д-да! — прохрипел он, краснея. Едва я устроилась, как подошли двое студентов. — Хэй, можно тебя сфотографировать? — бесцеремонно спросил один. — Ня? — пискнула я, склонив голову набок. — Милашка! — обрадовался второй и, не дожидаясь ответа, навёл телефон. — Хочешь пойти с нами? Скучно не будет, гарантируем! Щелчок затвора прозвучал как выстрел. В тот же миг за спинами студентов возникли две знакомые фигуры. Парень на скамейке испуганно дёрнулся и пулей вылетел прочь. — Вам не стоит так вести себя с девушками, — спокойно, но с железной нотой произнёс Итачи. — Учиха-сан?! — оторопели студенты. — Телефон, — голос Тоширо прозвучал как удар хлыста, и рука была протянута не для просьбы. Они послушно отдали телефон и повалились в извиняющихся поклонах. — Простите, Учиха-сан! Мы не знали! — выпалил один из них, и в его голосе был не просто страх, а тот трепет, с которым говорят с живой легендой. — О, да ты популярен, — усмехнулся Тоширо, разглядывая экран. — Что, вся Академия уже выстроилась в очередь за твоим автографом? Он достал свой мобильный и быстрыми движениями что-то сделал с обоими устройствами. Потом перевёл взгляд на Итачи, и его ухмылка стала шире. — Я не удержался, — Тоширо показал Итачи экран своего телефона и тот замер. На обычно непроницаемом лице произошла стремительная смена выражений: вспышка узнавания, затем — глубокая, беззвучная нежность, заставившая его ресницы дрогнуть, и наконец — всё это утонуло в привычной сдержанности, оставив лишь тень умиления в уголках губ. — Готово, — Тоширо вернул телефон владельцу. — Вы двое — чтобы к моей жене на десять метров не приближались. — В его тихом голосе зазвенел лёд. «Десять метров. Не произвольная цифра, а точный радиус его контроля», — сообразила я. Он не просто запрещал — он очерчивал границу, за которой для них переставало существовать всё, кроме холода его реацу. — Жене?! Д-да! Конечно! — Парни подскочили и исчезли из виду. — Что ты ему показал? — недоумённо спросила я. — Кое-что очень милое, — Тоширо повернул ко мне экран. На заставке красовалась я — спящая, уткнувшись носом в подушку Итачи, сжимающая плюшевого кота, с дико растрёпанными волосами и безмятежной улыбкой. Я ярко покраснела от тёплого стыда. Быть их желанной тайной и открытой гордостью одновременно — к этому нельзя было привыкнуть, но можно было принять как дар. — Кстати, как часто тебя фотографируют на улице? Не похоже, что ты удивилась, — заметил Тоширо. — Сегодня впервые спросили разрешения, ня-ха-ха! — рассмеялась я, и воздух изменился. Стал густым и тяжёлым, как перед грозой. Пальцы Тоширо сжались так, что косточки хрустнули. Бирюзовые глаза, подёрнутые ленивой усмешкой, вдруг стали ледяным лезвием, выскребающим душу у каждого в толпе. По его скуле пробежала крошечная судорога, а уголок губ дёрнулся вниз, обнажая намёк на оскал. «А, — молнией пронеслось в голове, — он понял, раньше не спрашивали». — Напомним о правилах приличия, — прорычал он сквозь зубы, и его голос стал низким и вибрирующим, как гул закипающей воды. Взгляд метнулся к Итачи. Мой молчаливый ниндзя оставался воплощением безмятежности и гробовой тишины. Ни единой морщинки на идеальном лице, ни намёка на напряжение в позе. Он казался статуей. Но под маской спокойствия скрывался огненный смерч. Его взгляд сканировал меня, ища следы испуга или дискомфорта, и, не найдя их, выносил приговор. Он не видел в этом внезапном открытии угрозы, лишь закономерность. Подтверждение своей тайной гипотезы о том, что наша странная семья всегда будет магнитом для чужих взглядов и объектом сплетен. — Любопытство простительно, — бархатный, как бездонное озеро, голос был полной противоположностью гейзеру Тоширо. — Назойливость — нет. Их взгляды скрестились. Всего на миг, что растянулся в вечность. Тоширо бросил на него острый, яростный взгляд. В нём читалось: «Ты слышал? Это безобразие. Надо что-то делать!» Итачи парировал его абсолютно ровным, твёрдым взглядом: «Знаю. План уже есть». В этом безмолвном диалоге была солидарность и стальная решимость двух хищников, получивших сигнал: их общую территорию, их самую ценную добычу, их гнездо — сканируют чужие, наглые глаза. Моя невинная шутка стала для них боевым кличем. И глядя в их лица я поняла, что завтра по Сейрейтею поползёт слух о том, что бывает с теми, кто без спроса снимает бирюзовую кошку капитана Хитсугаи и легендарного Учихи. В этот момент хозяйка вынесла мой заказ. Гора тарелок с данго заставила Тоширо поднять бровь. — Не много для перекуса? — Нормально-нормально, — улыбнулась я, уже нанизывая первый шарик. — Растущему организму нужно много сил. Итачи молча наблюдал, и в его глазах таилась вся вселенная нежности, которую слова не могли выразить. — Вы собирались ужинать? — догадался он. Взгляд скользнул по толпе девушек, что снова начала сгущаться вокруг, и в тёмных глазах мелькнула тень усталости. — Ага, — Тоширо покосился на поклонниц, и его губы растянулись в хищном оскале. — Надоело быть достопримечательностью? Хочешь с нами? — Безусловно, — выдохнул Итачи, и на его невозмутимом лице появилось редкое выражение покоя. — Идём, Учиха. Пока тебя не растащили на сувениры, — Тоширо протянул мне ладонь. — И чего бы ты хотела съесть, киса? — Арбуз! — выпалила я. — Кроме него. — М-м-м, ещё не решила, — задумалась я, удобно обхватывая их под локти. Воздух вдруг прояснился. Словно кто-то выдохнул всё напряжение, копившееся вокруг нас. Я почувствовала, как мышцы Тоширо налились силой — не чтобы вырваться, а чтобы стать надёжной опорой. Он бросил поверх моей головы короткий взгляд Итачи, и в нём читалось торжество: «Видишь? Наша». А рука Итачи под моей ладонью стала мягче, податливее. Он будто растаял на мгновение, позволив мне нести часть его веса. Его тёмные глаза, только что сканировавшие пространство с холодной аналитичностью, смягчились, обратившись внутрь. Я знала — он запечатлевает это мгновение где-то в самых глубинах памяти, куда не достанут чужие взгляды. Их шаги, такие разные — резкий и чёткий у Тоширо, плавный и бесшумный у Итачи, — неожиданно совпали, подстроившись под мой задумчивый ритм. В этом простом жесте — моих пальцев, сжимающих их руки, — не было ничего особенного. Но для нас троих это было больше, чем прикосновение. Это был безмолвный ответ на все их тревоги. Мой способ сказать: «Я здесь. Я ваша. И мне плевать на всех вокруг». И пока мы шли, сплетённые втроём, толпа и её шепот перестали существовать. Были только они, я и обещанный ужин. Мы зашагали по улице, погружаясь в калейдоскоп ароматов — жареной лапши, сладкой выпечки, пряных супов. Но один запах пересилил все. — Хочу барбекю! — объявила я, принюхиваясь к дымку. Желудок отозвался и я жадно облизнулась. — Мясо? — Тоширо хрипло, почти по-кошачьи, мурлыкнул. — Ты же его не особо любишь. — Но сейчас хочется! И грибочки, и кабачок на гриле, и помидорчик! Мр-рня-я! — нетерпеливо заёрзала я. В заведении официантка с ослепительной улыбкой приняла заказ, но её лицо вытянулось. — В нашем меню нет таких овощей, — сообщила она, свысока поглядывая на меня. — Что же делать? — раздосадовано поникла я, надув губы и обижено выводя кружочек пальцем на деревянном столе. — Сейчас принесу, — поднялся Итачи и вежливо обратился к девушке: — Вы позволите? — Д-да, конечно, — закивала она, ярко краснея. — Как удобно, что ты здесь. Тогда, не забудь арбуз, — напомнил Тоширо. Пока Итачи отсутствовал, я жарила мясо, слюнки текли от аромата. Вскоре он вернулся с арбузом и подносом уже нарезанных овощей. Сияя и пища от восторга, я принялась выкладывать овощи на гриль. Когда всё было готово, я уплетала, прерываясь на мурлыканье. Увлёкшись, я доела и... провела языком по тарелке, собирая остатки помидорной мякоти. Очнувшись, замерла с высунутым кончиком языка. — Настолько вкусно? — спросил Тоширо, касаясь пальцами длинной бирюзовой пряди у виска и заправляя за ухо. Я втянула язык, заливаясь румянцем. Итачи наблюдал своим бездонным взглядом, в котором читалось не осуждение, а почти научное наблюдение. — Тогда чего стесняться? — усмехнулся Тоширо. — Продолжай. — И буду, — пробормотала я и с наслаждением вылизала тарелку до блеска. «Дурацкая привычка…» — мысленно вздохнула я, но сквозь стыд пробивалось облегчение. Они принимали меня всю — и эту мою «дикость» тоже. Тоширо — своим прямым разрешением. А Итачи... Я мельком встретилась с его взглядом. В тёмных глазах не было и тени насмешки. Лишь сосредоточенность, будто он мысленно заносил этот момент в каталог самых сокровенных и подлинных проявлений моей сути — тех, что были достойны вечного хранения. Сытость растеклась по телу. Я зевнула и потёрла глаз тыльной стороной ладони. — Идём домой? — предложил Тоширо. — Хочу арбуз, — надула я губы, высматривая зелёный полосатый шар рядом с Итачи. — Дома. Я же вижу, как ты засыпаешь. — Хорошо, — покорно кивнула я, чувствуя, как тяжелеют веки. Возвращение домой было сном наяву. Тоширо нёс меня на руках, а я, уткнувшись носом в его шею, дремала под мерный ритм его шагов. Итачи шёл рядом, его плечо иногда касалось моей свисающей руки, и сквозь дремоту я чувствовала его тихое, согревающее присутствие, как второе солнце в нашем маленьком мире. — Арбузик… — пробормотала я, едва шевеля губами. — Позже, — голос Тоширо прозвучал прямо над ухом, вибрация прошла сквозь его грудь в мою. — Спи, киса. Мы рядом. Я кивнула, чувствуя, как тону в чувстве абсолютной защищённости.* * *
Очнулась я в постели, пропитанной нашими ароматами. Раскинувшись, словно морская звезда, выброшенная на берег, чувствовала себя абсолютно счастливой. Энергия пульсировала под кожей горячими токами, напоминая о дне, напоенном солнцем и лаской. Я была богиней плодородия. Сильной, желанной, цветущей. И мне захотелось облечь это чувство в движение. Костюм с ярмарки будто ждал этого момента. Юбка, едва прикрывающая бёдра. Топ, обтягивающий живот, таящий чудо. Маска с цепями. Я прокралась в гостиную и включила музыку. Звуки обволокли меня, как вода. Танец рождался сам — в гибкости движений просыпалась дикая кошка. Мой палец, скользящий по бедру. Взгляд, бросающий вызов. Нога, застывшая в намёке на шпагат. Я говорила с ними на нашем старом, пьянящем языке. Итачи наблюдал из тени, подобно пылающему очагу в прохладной комнате. Он сидел, откинув голову на стену, и его длинные пальцы почти незаметно отбивали ритм на колене. А взгляд... Проницательный и сосредоточенный, он скользил по мне, читая сокровенную музыку души — ту, что обычно была скрыта за мурлыканьем и суетой. Когда они с Тоширо встречались с взглядом, воздух вспыхивал коротким замыканием полного взаимопонимания. «Они видят. Видят суть, этот дикий цветок, что расцвёл во мне сегодня.» Я толкнула Тоширо грудью — мягко, но уверенно. Его спина вжалась в стену. Браслет на щиколотке звякнул. Я подняла ногу, поставив стопу рядом с его головой, и растянулась в шпагат, прижимаясь всем телом. Юбка скользнула, обнажая кожу. Его зрачки расширились. В нём что-то щёлкнуло — тихий, решающий звук ломающейся льдины. В ледяных глазах вспыхнул лесной пожар. «Аппетитно» — единственное слово, пронёсшееся в сознании. И терпение лопнуло. Коварно оскалившись, я прогнулась в пояснице, выпячивая грудь. Кувыркнулась через руки — и побежала. Но убежать не получилось. Он возник передо мной в одно мгновение, грубо нарушив ритм, заполнив собой всё пространство, весь воздух. Его сильные руки впились в мои бёдра, останавливая движение, прижимая к себе. — Я же предупреждал. — прозвучал бархатный голос Итачи. Он появился вплотную за спиной, а следом — ладони. Горячие, уверенные. Они легли поверх рук Тоширо на моих бёдрах, усиливая хватку, заковывая меня в двойные объятия. Пока Тоширо рычал у моей шеи, Итачи действовал с противоположной медлительностью. Его пальцы скользнули вверх по моим бокам, едва касаясь кожи под топом. — Наша кошка сама напросилась, чтобы её поймали, — прошептал он прямо в ухо. — Не стоит разочаровывать её. Его губы коснулись моего обнажённого плеча, пока губы Тоширо прикоснулись к шее — не поцелуй, а метящий укус, заявляющий право. Два разных прикосновения, сливающиеся в одно владение. Я чувствовала себя приманкой в самой надёжной ловушке — в стенах нашего дома. Цветком, что источает аромат, зная: опылители уже здесь и не в силах устоять. Тоширо глубже вдохнул мой запах, смешавшийся с пьяным ароматом возбуждения. Моё тело обмякло в их объятиях, отвечая мелкой, предательской дрожью. Музыка растворилась где-то на фоне. Звон цепочек и прерывистые стоны стали единственным саундтреком. И больше не было ни приманки, ни охотников. Была только клетка из сцепленных рук, переплетённых дыханий и общего пульса — наш дом, который мы построили сами. Танец закончился там, где начиналось настоящее, дикое и прекрасное единение.* * *
Позже мы сплелись втроём, конечности перепутались в сонный клубок. Кожа ещё вибрировала от прикосновений, воздух пах нами — потом, смешанными дыханиями и той сладостью, что всегда витала вокруг меня теперь. Инстинктивно я подложила ладонь под низ живота. Тоширо молча придвинулся и накрыл мою руку своей — тяжёлой, прохладной и несокрушимо сильной. С другой стороны Итачи прижался лбом к моему виску, его тёплое, как тлеющие угли, дыхание смешалось с моим, а запах окутал меня успокаивающим облаком. У подножья кровати, как стражи гнезда, возвышались белый кот и нелепая акула. За окном доносилось сонное квохтанье кур и ленивое плескание сытых карпов в пруду — мелодия нашего мирного существования. Музыкальный центр молчал, но в памяти ещё звенели отголоски нашего танца, нашей страсти, перелившейся в эту липкую, довольную истому. «Вот он, наш танец. Где страсть вспыхивает из тишины, где нежность рождается из дикости, а будущее зреет под кожей, как самая сладкая и волнующая тайна». Дом был колыбелью. И тут желудок предательски заурчал, безжалостно нарушая волшебство момента. Гневно прорычав, я заелозила, пытаясь выползти из сплетения тел. Но Тоширо фыркнул, и одним точным рывком втянул обратно в тепло. А ладонь Итачи легла на поясницу — не держала, а успокаивала. Тело мгновенно обмякло, сдавшись. — Снова оголодала? — Тоширо щёлкнул меня по носу, в его прикосновении была вся нежность, прикрытая показной суровостью. — Что на этот раз, ненасытная моя? Итачи лишь глубже вдохнул, и его грудная клетка плавно поднялась и опустилась под моей щекой, как волна, смывающая всё лишнее. Его молчание было громче любых утешений. — Молочка, — проворчала я, зарываясь лицом в его грудь, впитывая его спокойствие. — Холодного. И… и клубнички. Тоширо тяжело, преувеличенно вздохнул. — С клубникой определилась. А с арбузом как? Или ты про него уже забыла, киса? Из груди Итачи донёсся тихий, беззвучный смех. Я вскинула голову, и глаза расширились. — Арбузик! — выдохнула я, и всё тело затрепетало. — Хочу-хочу-хочу! — Принцесса, — буркнул Тоширо, но в глубине ледяных глаз плясали весёлые искорки. Он уже поднимался, натягивая юкату. — Лежи. Не двигайся. Разрываться между твоими прихотями — это тебе не отчёты подписывать. Пока он хлопотал на кухне, я лежала в обжигающих объятиях Итачи, растянувшись как кошка на печке. Тоширо вернулся со стаканом молока, тарелкой с алыми ягодами и... огромной плошкой. Сел рядом, а Итачи мягко приподнял меня, чтобы я полулежала, пристроившись головой на его груди. Дыхание перехватило. В пиале, холодной от капелек, лежали идеальные, ровные кубики арбуза, сверкающие, как рубины, уложенные с математической точностью. И на их сочной поверхности не было ни единой чёрной точки. Сердце сладко сжалось. Вся сцена встала перед глазами: как Итачи, вернувшись домой, пока я дремала, спокойной рукой очистил, нарезал и освободил от зёрнышек каждую дольку. Не потому, что я попросила. А потому, что для него это — единственно возможный способ. Тоширо, ставя поднос передо мной, фыркнул, но в его фырканье сквозило снисходительное понимание. — Что, оценила? — он провёл прохладным пальцем по моей щеке. — Только он способен превратить еду в произведение искусства. Чёртов перфекционист. Я не смогла вымолвить ни слова, лишь ёрзая, сильнее прижалась к Итачи. — Пей, — протянул Тоширо стакан. Я с наслаждением сделала глоток. Молоко было холодным, сладким и пахло летом. Он брал по очереди то ягоду, то арбузный кубик, и кормил меня. Его пальцы иногда касались губ, оставляя лёгкое, щемящее покалывание, пока Итачи лениво гладил мой живот и ластился щекой о макушку, словно большой тёплый кот. Мы не говорили. В доме стояла густая тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад и нашим ровным дыханием. В этой тишине было что-то совершенное и законченное. Я чувствовала убаюкивающее сердцебиение Итачи, твёрдость его мышц под спиной, и ту самую, едва уловимую жизнь под его ладонью. «Вот оно, — подумала я, закрывая глаза, растворяясь в этом покое. — Счастье. Оно не в бурях и не в битвах. Оно здесь. В стакане молока. В солнечном луче. В руке, что так крепко держит». Я не заметила, как снова начала засыпать. Последнее, что почувствовала, — лёгкое прикосновение губ к макушке, беззвучный, нежный поцелуй, запечатавший момент.
