Глава 58. Недобрая весть
7 ноября 2025 г., 15:48
8 сентября
Сон отступал, сменяясь настойчивой теплотой, разливавшейся внизу живота. Я заёрзала, потянувшись к простыне на его стороне, ища прохладу, но нащупала лишь пустоту. В ответ внутри замурлыкало что-то тёмное и ласковое, будто кошка, унюхавшая валерьянку. Ладони сами прилипли к груди, сжимая её, а бёдра сомкнулись, чувствуя липкий жар. Дыхание сорвалось, и из губ вырвался тихий, похожий на урчание, стон. — Какой же горячий сон… — прошептала я, ворочаясь на мятых простынях. — Хочу Тоширо… Который час? Взгляд метнулся к часам. 9:18. Сердце неприятно и глухо ухнуло, будто птенец, выпавший из гнезда. — Нет-нет-нет! Почему так рано? — заныла я, плюхаясь обратно и сворачиваясь неудовлетворённым клубком. — Он мне так нужен сейчас! Я стиснула грудь, и из горла вырвалось короткое шипение от досады, будто меня дразнили кусочком лакомства, до которого нельзя дотянуться. «Вот устрою же я ему! Явится такой соблазнительный во сне, а сам исчез!» Облизнув пересохшие губы, я поднялась, механически заправила постель и побрела кормить подопечных. По коже бежали мурашки, будто от приближающейся грозы. Решив взять себя в лапы, я набросилась на уборку. Но даже натирая до зеркального блеска полы, ловила себя на том, что взгляд упрямо соскальзывает к циферблату, а в ушах стоит низкое эхо его вчерашнего смеха. Пылинки, взметённые тряпкой, кружились в солнечных лучах, словно мои распалённые мысли. — Хватит! — цыкнула на саму себя и ринулась на кухню. В холодильнике нашлись мороженое и киви. Быстро нарезав зелёные дольки на холодный шарик, я принялась уплетать кисло-сладкую прохладу, надеясь, что она остудит пыл. — Может, хоть это поможет, — проворчала я, но сладость на языке лишь разожгла иной, куда более назойливый аппетит. Холод обжигал нёбо, смешиваясь с тем пламенем, что струилось по жилам. Сидя на веранде, я попыталась ухватиться за звуки сада — за кудахтанье кур, стрекот цикад, плеск карпов в пруду. Но мой внутренний сенсор, будто кошачий ус, дрогнул, уловив вдали знакомую, прохладную ауру. «Чую… След слабый, но направление чёткое. За такое время продвинулась всего на пару километров… Его капитанская выдержка — настоящая пытка». Я отпустила тонкую нить ледяной реацу, и ощущение тут же растворилось. Заставила сенсор тянуться дальше, упрямо, как паук, плетущий паутину. Я хотела дотянуться до тех тлеющих углей, до абсолютного спокойствия, что было его сущностью, хотела уловить хоть искру. Но там ничего не было. Лишь безмолвная пустота, простирающаяся далеко за пределы моей досягаемости. Ветерок, плавно игравший с листьями во дворе, ласково шелестел, и этот беззаботный звук казался насмешкой над моим напряжением, над тщетностью попыток. — Интересно, а как далеко чувствует Итачи? — сорвалось с языка, а губы сами собой растянулись в хищной улыбке. Мысль зацепилась, и я представила его — недвижимого, как тень в чаще, с взглядом, пронзающим километры. Шесть лет обучения? Для него, чей ум острее отточенных когтей, это, вероятно, вечность. Он впитывал знания с жадностью молодого мангуста, атакующего змею, — безжалостно, точно, выискивая слабые места в самой структуре умений. Всего месяц в Академии, а он уже наверняка перечитал все учебники, если не всю библиотеку. И пока я тут пыталась разглядеть тень его ауры, он, возможно, уже видел меня насквозь. Вспомнилось, как он за четыре дня, будто призрак, обследовал весь Сейрейтей, раскинувшийся вчетверо больше Конохи, и составил ту самую гендзюцу-карту. Он не просто водил меня по улицам — он вплетал в моё сознание саму душу этого города, заставлял чувствовать его ритм и течения, как чуешь направление ветра. И всё это — ценой каких-то четырёх часов сна. Эта хищная, почти инстинктивная эффективность заставляла меня выгибать спину от возбуждения и лёгкой зависти. В нём спала непоколебимая сила пантеры, и я сгорала от любопытства, когда же он решит её выпустить. И тут мой желудок пронзительно сжался. Мысли о гениальности Итачи мгновенно испарились, сметённые приливом животного голода. Я ринулась на кухню. И вот на сковороде уже шипела и покрывалась румяной корочкой куриная голень. Запах дымящегося мяса ударил в ноздри — густой, маслянистый, зовущий. Весь мир сузился до этого аромата. Я, не дожидаясь, сгребла её с раскалённого металла, сунула в рот и впилась зубами. Горячий сок брызнул на язык, и я с наслаждением прохрипела, закрыв глаза. Затем набросилась на помидор; алый взрыв кислоты и сладости ошпарил нёбо. Сок капнул на стол, а я, не обращая внимания, смачно причмокивала, разрывая мясо, словно голодная тигрица. Когда от голени остались лишь обглоданные кости, а от помидора — мокрая кожица, я откинулась на татами. Дыхание сбилось. Стол был заляпан жирными брызгами и семечками. Я обвела взглядом это поле битвы и раздражённо дёрнула бровью. «Пресвятые котятки… Со мной сегодня определённо что-то не так». — Хочу ананас… — пробормотала я, чувствуя, как капризное настроение разливается по телу горячим молоком. — И откусить кусочек добычи… Прибрав на кухне, я вышла во двор, подставляя лицо солнцу. Решила заняться прополкой грядок — моё маленькое царство укропа и петрушки обычно умиротворяло. — Надо успокоиться. Отвлечься. До возвращения Тоширо ещё два часа, — нервно сглотнула я, втыкая пальцы в прохладную влажную землю. Но едва я начала выдёргивать сорняки, ощутив щекочущие касания травы на голой коже бёдер, внутри снова вспыхнул знакомый огонь. Дрожь пробежала по спине. Каждый нерв будто натянутая струна, готовая сорваться в сладкой вибрации. «Не могу… Все мысли только о нём! О его руках, о его губах… Боже!» Я тряхнула головой, и бубенчик на макушке отозвался звонким «мяу». Начала отжиматься, пытаясь заглушить навязчивый рой фантазий физической усталостью. Но с каждым движением тело лишь сильнее напоминало о себе — гибкое, послушное, жаждущее прикосновений. После тренировки я ринулась в душ, но скользкая губка на мыльном теле лишь разожгла пламя, пробуждая кожу, заставляя её пылать под струями воды. — Я ему такое устрою! — выкрикнула я в пустоту, представляя его смущённое лицо. — Сначала свяжу, чтобы не сопротивлялся! Потом сяду сверху… Да, именно так! И заставлю стонать… Я обняла себя и, не в силах сдержать дрожь, повалилась на прохладный кафель, катаясь по нему взад-вперёд. Сердце колотилось, слюнки текли. Возбуждение витало в воздухе, густое и сладкое, как сироп. «Очнись, женщина! Если он нападёт первым, у тебя не будет ни шанса!» — влезла трезвая, но уже тонущая в пучине желания мысль. Я встрепенулась, резко вскочила под струи и нахмурила брови, пытаясь собрать волю в кулак. — Значит, нельзя дать ему напасть. Никаких поцелуев. Никаких прикосновений, — вынесла я вердикт и с разочарованием выключила воду, ощущая, как капли скатываются по коже. Время текло медовой тягучестью, издеваясь над моим ожиданием. Приготовив обед и вылизав дом до блеска, я растянулась на веранде, словно перекормленный кот. Но фантазии, навязчивые и пьянящие, лезли в голову, переплетаясь с воспоминаниями о его прохладных ладонях на моей раскалённой коже. — Да сколько можно!? — взревела я, вцепившись в собственную бирюзовую копну. И тут меня осенило. — А, знаю! Боевой костюм! Я спружинила с места и помчалась в спальню. Быстро сложив печати, я призвала из гардероба в Конохе не просто наряд, а настоящее оружие соблазна. То, что надевала лишь в самых особых случаях. Броня, оказавшаяся в руках, была прохладной и крепкой. Не грубая кольчуга, а тонкая, словно паутина, металлическая сетка, отливающая при свете тусклым серебром. Я натянула её на голое тело, и холод металла заставил кожу затрепетать. Костюм облегал каждую линию и выпуклость, скорее подчёркивая, чем скрывая. Солнце, играя на сетке, отбрасывало на стены игривые блики, и, не будь моих пошлых мыслей, я бы уже гонялась за ними, как за солнечными зайчиками. «Ну, теперь попадись он мне... Сражу наповал с самого порога, чтобы и думать забыл, как оставлять меня одну в такой... жаре». Затем я натянула до бёдер облегающие кожаные чулки и перчатки до локтей. Кожа пахла дымом и дерзостью, а её бархатистая текстура составляла разительный контраст с холодным металлом. — Тесновато… — потянулась я, чувствуя, как материал напрягается на пышной груди и бёдрах. Но в этом дискомфорте была своя прелесть — словно вторая кожа, напоминающая о каждом новом соблазнительном изгибе. — Зато у Тоширо будет меньше простора для манёвров, — хихикнула, представляя, как он будет пытаться дотронуться до открытых участков, пылающих от предвкушения. Поверх сетки я набросила красный кожаный топ, едва прикрывавший грудь, и столь же минималистичные трусики, усыпанные металлическими кольцами и ремнями, в которых неведающий наверняка бы запутался. Защёлкнув ошейник на шее, я сложила печати — и в руках оказались свёрнутая верёвка и твёрдый хлыст с мягким кончиком. Рукоятка легла в ладонь как влитая. — Как представлю его голое тело… — облизнулась я, чувствуя, как между ног пробегает горячая, влажная волна. Ловя собственное отражение, я застыла перед зеркалом. Металлическая сетка облегала тело, а красная кожа отливала при солнечном свете. «Ну точная дикая кошка, готовящаяся к прыжку», — мелькнула мысль, и уголок губ пополз вверх в хищной ухмылке. Мне вдруг дико захотелось запечатлеть этот миг — поймать своё отражение, пока оно не упрыгало, как солнечный зайчик по стене. Я порылась в ящике и нашла подаренный Тоширо мобильник — холодный, глянцевый, до сих пор пахнущий новизной. Раскрыла его с тихим щелчком. «Так… Где же тут эта штука, чтобы щёлкнуть?» Пальцы скользили по клавишам, я вертела аппарат, пытаясь найти камеру, и случайно сделала несколько снимков собственного уха и потолка. Наконец, поймав в объектив своё отражение, я нахмурилась, оскалила клыки и нажала на кнопку. Раздался щелчок. Тут же развернула экран. И… смущённо нахмурилась. «Ня… Выгляжу как разъярённый котёнок». Вместо грозной охотницы я увидела лишь вспышку смущения в собственных глазах. Всё очарование мгновенно испарилось, оставив лишь неловкость. Я уже собралась отправить фото Тоширо, чтобы подразнить его, но палец замер над кнопкой. «А вдруг он подумает, что я глупая?» В этот самый момент на самом краю сознания дрогнул мой сенсорный импульс, уловивший долгожданное колебание энергии. Она приближалась, будто надвигающийся северный фронт. Сердце ёкнуло, а в низу живота всё сжалось в сладком предвкушении. Я оскалилась, почувствовав, как по спине пробежал холодок азарта. Все мысли о фото разлетелись, как пух от одуванчика. Я захлопнула телефон и отбросила его в сторону, между подушек, где он тут же утонул в складках. Охота начиналась, и у меня не было ни мгновения, ни желания возиться с бесполезной безделушкой. Вся моя натура, уловив наконец запах добычи, натянулась тетивой, забыв о глупой игре с собственным отражением. Тоширо появился во дворе с тихим шелестом перемещения. Каждый его шаг улавливался мной инстинктивно — мягкий, крадущийся, будто у льва, прислушивающегося к шороху добычи в траве. Скинув сандалии, он, ведомый незримой нитью, потянулся за шлейфом моей реацу прямиком в спальню. — Я дома! Сегодня какой-то странный день, — его голос прозвучал за дверью, прежде чем сдвинулась створка. — С утра чихаю, вряд ли заболел... Он замер на пороге, бирюзовые глаза расширились, сканируя меня с ног до головы. В них мелькнуло не просто удивление, а мгновенная оценка угрозы и… дикий, хищный интерес. Воздух застыл, наполняясь напряжением перед грозой. — С возвращением, Тоширо! Я уже заждалась! — Оскалилась и звонко шлёпнула хлыстом по ладони. Лёгкая боль щекочущей волной побежала по коже. — Хочешь в душ? Кушать? Или послушно разденешься? Он не заставил ждать. Ни тени раздумий. Его пальцы стянули хаори, и белоснежная ткань опустилась на пол. Но в движениях была не покорность, а вызов. — Вот молодец, — сладко прошептала я, медленно проводя кончиком языка по острому клыку. — Иди ко мне. Будешь слушаться, и не покусаю. Он закрыл дверь, и звук прозвучал щелчком захлопнувшейся ловушки. Шаги были бесшумными, но чувствовался каждый, словно удары сердца. Он подошёл так близко, что прохлада от его тела овеяла мою разгорячённую кожу. — Хочешь поиграть, киса? — его дыхание коснулось губ, а в глазах плясали опасные искры. Рука молниеносно обхватила талию, прижимая к себе так, что металлическая сетка впилась в кожу. Но к этому я была готова. Взгляд мой стал тягучим и обжигающим. — Да. И сегодня я сверху, — прорычала, упираясь хлыстом в его мощную грудную клетку и отталкивая на расстояние вытянутой руки. Затем надавила тростью на плечо, заставляя согнуться. — Не нависай надо мной. На колени. Усмешка тронула его губы, но в глазах читалось не подчинение, а азарт. Медленно, с преувеличенной театральностью, он опустился на колени. Теперь его взгляд был на уровне моей груди, и он изучал её, стянутую блестящей сеткой, с видом гурмана, едва не облизываясь. — Ты настолько высокий?! — вырвалось у меня от неожиданности. Даже на коленях он казался огромным и властным. Всего месяц моего коварного откармливания, и его плечи стали шире, а прежде резкие черты смягчились, наполнились силой. Но видя его издевательскую ухмылку, я гневно цыкнула. Поставила ступню ему на плечо, ощутив под ногой упругий, живой мускул, и с силой, в которой был весь мой вес, заставила встать на четвереньки. — Так-то лучше. Он не думал сдаваться. Его движения были вспышкой молнии. Рывок вперёд — и острая боль, сладкая и жгучая, впилась в нежную кожу бедра, обнажённую вырезом сетки. Воздух вырвался из лёгких обжигающим стоном, а хлыст со звонким шлепком опустился на его спину. Он лишь фыркнул, и его язык — прохладный, влажный — скользнул по ранке, заставляя всё тело содрогнуться в одном порыве. Я вцепилась в его белоснежную гриву, пытаясь оттащить, но он был неумолим. — Не сопротивляйся, — его низкий, хриплый смех обжёг изнутри. Язык пополз выше, к самой сердцевине жара. — Ты ведь уже готова... — Нечестно! — выдохнула я, слабея и опускаясь на колени, оказываясь с ним нос к носу. Внутри всё сжималось и плавилось, сердце колотилось в такт пульсации в самых потаённых уголках. — Я твой капитан! Слушайся! — Или я могу войти? — его шёпот прозвучал прямо в губы, соблазнительный и требовательный. — Нет-нет-нет! — оскалилась, пытаясь ухватиться за последние крупицы контроля. — Упрямая моя, — выдохнул он с нескрываемым обожанием. Его губы захватили в поцелуе, который был не лаской, а завоеванием. Язык вошёл глубоко, без спроса, заявляя права. Одной рукой он обхватил мои ягодицы, другой притянул к себе, укладывая на спину, нависнув сверху тенью могучего хищника. Я рванулась, и возмущённый стон застрял в горле. Бёдра обвились вокруг его торса, и я использовала этот импульс, чтобы резко перевернуть его, пригвоздив к полу. — Опасно, — учащённо дыша, прошептала, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по коже. «Ещё мгновение — и я растаю. Нельзя-нельзя.» Взгляд упал на его шею, на пульсирующую вену. Сглотнув, я с резким треском дёрнула за ворот его косоде. Ткань распахнулась, обнажив напряжённый рельеф. Руки в перчатках скользнули по его коже, ощущая мощь. Я наклонилась, и язык провёл влажную, медлительную дорожку от ключицы до соска, вдыхая чистый, холодный аромат его кожи — запах снега на соснах и закалённой стали. Зубы впились в его шею, помечая, оставляя багровый след. Он сдавленно зашипел. Довольно хмыкнув, я вонзила клыки в мускул плеча, чувствуя, как всё его тело вздрагивает в ответ. Он попытался схватить за запястья, но я оказалась проворнее. Струйка тёплой чакры сковала его, прижимая ладони к полу. — Если не будешь слушаться, я тебя покусаю, — напомнила, поднимаясь и с наслаждением глядя на свои отметины. — Раздевайся. Он приподнялся на локте, и в его глазах читался не страх, а дикое, первобытное веселье. Его рука непокорно рванулась к молнии на моих трусиках. Шлёп! Хлыст звонко опустился на его тыльную сторону ладони. — Непослушный мальчик, — с притворной грустью вздохнула я. — Ты сам напрашиваешься. Я развернулась за верёвкой, но он был ураганом. В следующее мгновение он уже стоял между мной и кроватью, нависая всей своей мощью. — Уверена, что хочешь продолжить, киса? — его голос стал тихим и опасным, как гул надвигающейся лавины. — Ня? — сделала самое невинное лицо. — Ты, кажется, забыл, кто здесь сильнее? Не дав опомниться, я запрыгнула ему на плечи, обхватывая шею пухлыми ляжками. Рывком кувыркнулась в воздухе и, используя его же рост, с силой швырнула на широкую кровать. Пока он лежал лицом вниз, оглушённый, мои пальцы уже работали с верёвкой — быстро и ловко, затягивая узлы на его запястьях за спиной. Струйка чакры упрочила оковы. — Ага, совсем забыл, — проворчал он, упираясь подбородком в мягкий матрас, но в голосе не было злости. Лишь вызов и напряжение, копившееся в каждой мышце. Я чувствовала, как под кожей у него играет стальная энергия. Но путы сдержали его руки, заставив заинтригованно приподнять бровь. Больше он не стал сопротивляться. «Вот так! Мой черёд править!» Прижав его к спинке кровати, я ощутила, как его сердце бьётся в унисон с моим — учащённо, но ровно, без тени паники. Пальцы скользнули к шёлковому поясу его хакама, развязывая бант с кошачьей грацией. Шёпот ткани казался оглушительным в натянутой тишине. — Ну что, чёртов властный кот, сдаёшься? — задорно оскалилась, чувствуя, как дрожь возбуждения бежит по спине. Он сидел без движения, но не выглядел побеждённым. Бирюзовые глаза, чуть прищуренные, изучали меня с ленивым, терпеливым интересом. В них читалась не беспомощность, а выдержка охотника. — Похоже, так, — его голос был спокоен и развлечён. — Сиди смирно, — приказала я, завязывая шёлковую ленту вокруг его глаз, погружая его мир в темноту. Я стянула с него хакама, и тёмная ткань мягко шлёпнулась о пол. Взгляд упал на набедренную повязку, отчаянно натянутую вздыбленной плотью. Нетерпение заставило сердце биться чаще. Я сконцентрировала чакру в ладони, и белоснежная ткань с тихим шелестом разошлась на части. Замерла, рассматривая его член. Идеальный — пульсирующий, живой, готовый для меня. Дыхание перехватило от этой первобытной силы. Медленно высунула язык, позволив капле слюны упасть на самый кончик. Он вздрогнул, дыхание сорвалось. Подняв взгляд, я поймала его невидимый, но жгучий из-под повязки взгляд. На его смуглых щеках проступил румянец. Невыносимо соблазнительно. «Хочу слышать его стоны. Видеть, как теряет контроль мой непоколебимый.» Мысль вспыхнула — и тут же воплотилась. Я склонилась, коснулась его кожи губами — нежно, будто лепестком. Провела языком по всей длине, оставляя влажный, блестящий след. Его горло сжалось в нервном глотке. Приняла его в рот, медленно погружаясь, чувствуя, как он заполняет всё пространство, как напрягаются мышцы его живота. На середине замерла, игриво обведя языком вокруг головки, — и услышала первый, сдавленный стон. Музыка. Продолжала: то нежно сжимая губами, то глубоко заглатывая, наблюдая, как его тело отзывается на каждое движение — судорожный вдох, дрожь в бёдрах, сжатые за спиной кулаки. Так увлеклась, что не заметила, как собственное дыхание стало прерывистым, а по внутренней стороне бёдер потекла влага. Отстранилась, судорожно глотая воздух, — перед глазами предстал он, блестящий, готовый взорваться. Я приподнялась, расставила ноги, торопливо расстёгивая молнию на кожаных трусиках. — Наконец-то, — хрипло простонал он, и в голосе бушевала сдерживаемая буря. — О, тебе не терпится? — собственный голос дрожал, выдавая нетерпение. Нависла над ним, направила к своей кипящей плоти и медленно, невыносимо плавно опустилась, поглощая. Стон облегчения и наслаждения вырвался из груди, когда он заполнил всё, растягивая и насыщая. — Ты вся… пылаешь изнутри, — прошептал он, и в голосе прозвучало неподдельное изумление. Я замерла, наслаждаясь ощущением полного владения. Но его терпение лопнуло. Резкое движение бёдрами — и он проник глубже, прямо в самую суть. — Ах! Не шевелись! Я главная! — выдохнула, звонко шлёпнув его по бедру. Он раздосадовано вздохнул, но замер, позволив установить ритм. Я опёрлась руками о его плечи, начала двигаться, плавно скользя вверх-вниз, наращивая темп. Ещё один несдержанный стон сорвался с моих губ. — Слишком… медленно, — проворчал он. — Хочу отодрать тебя как… — Нья-я! Тихо! — приказала, заткнув ему рот ладонью. Внутри всё затрепетало. Но он укусил через перчатку, заставив ахнуть. В ответ я впилась зубами в его шею, почувствовав солоноватый вкус кожи, и, вильнув бёдрами, услышала сдавленный рык. — Слушайся меня, Тоширо, — сдавленно простонала я, чувствуя, как его плоть дёргается от нетерпения внутри. Пока он сидел послушный, впитывая мои стоны, я двигалась, набирая скорость. Испарина покрыла кожу, бёдра предательски дрожали, напряжение внизу живота достигло пика. Я крепко обняла его за шею, прижалась к груди и замерла, сотрясаемая оргазмом, с долгим, хриплым стоном. Бессильно рухнула на него, уткнувшись пылающим лицом в шею. — Мне этого мало, — его голос прозвучал хищно и безжалостно. — Дай… минутку, — слабо прошептала, ощущая, как подкашиваются ноги. Собрав волю, я поднялась, высвобождая его. Опустившись на четвереньки между его ног, возобновила ласки, но теперь с новой целью — заглатывая глубже, подражая тем движениям, что сводили с ума меня. Пальцы сами нашли путь между моих ягодиц, плавно проникли внутрь. Горячий выдох вырвался из моего рта. Влажные, припухшие губы сомкнулись на нём ещё плотнее. Желая большего, я привстала, выгнула спину и направила его к своему заду. Плавно двинувшись навстречу, прерывисто застонала, чувствуя, как он входит, медленно и неотвратимо заполняя новую глубину. — Это твоя... — начал он, судорожно вдыхая. — Молчи! — перебила, спешно заткнув ему рот предплечьем, заливаясь румянцем. — Туго, — невнятно простонал он, и тело напряглось, проникая ещё глубже. Зажмурилась, охваченная смесью боли и блаженства, давая телу привыкнуть. Его лицо, искажённое наслаждением, заставило сердце сжаться. Я перехватилась за спинку кровати и плавно опустилась до самого основания. — Он весь внутри... Я смогла, — с упоением прошептала, касаясь его губ своими. — Умница, только не сжимайся так… Расслабься, киса, — изнурённо выдохнул он, пытаясь поймать в поцелуй. — Не дам… иначе потеряю контроль, — уткнувшись в его плечо, пробормотала я, боясь, что это станет последней каплей моего самообладания. Я ускорялась. Влажные, хлюпающие звуки, новый, более мощный всплеск. Вздрогнула, хрипло простонав, когда тело начало сжиматься в судорожных спазмах. — Продолжай, — его голос прорвался сквозь стиснутые зубы. Отпрянула, увидев, как он напрягся, готовый извергнуться. Но силы иссякли. — Прости, я больше не… И тут всё изменилось. Я почувствовала не взрыв, а сдвиг его реацу — окончательный и неоспоримый. В его сознании щёлкнул тот самый, решающий переключатель. Словно лёд под ногами из хрупкого стал толщиной в метр. Осознание ударило меня, как ток, когда он без малейшего усилия развёл руки. Сухой щелчок — и верёвка, усиленная чакрой, разлетелась на волокна. Его пальцы сомкнулись на повязке, сорвали её с лица. Его взгляд был тяжёлым, наполненным дикой, неукротимой силой. Но не было злости. Лишь холодная, кристальная ясность, говорившая громче любых слов: «Довольно. Пора напомнить, кто в этом логове хищник». Я застыла, поражённая не столько его мощью, сколько этой мгновенной трансформацией. Он не просто вырвался. Он одним жестом уничтожил мою иллюзию контроля. — Как? — вырвалось у меня шёпотом, пока я отползала к краю кровати. Ступни скользили по татами, ватные ноги подкашивались. Всё тело охватила мелкая, предательская дрожь — не от страха, а от осознания. Что всё это время он лишь позволял мне играть в хозяйку. — Моя очередь, — его голос прозвучал низко, обволакивающе, без намёка на игру. — Я съем тебя. Он поднялся с постели с хищной грацией — плавно, неспешно, но с убийственной уверенностью. Холодный воздух заструился вокруг него. Всё моё существо встрепенулось в ответ. Где-то в глубине сознания мой воображаемый хвост распушился, сотрясаемый смесью животного ужаса и пьянящего предвкушения. — Ня? Я… я сильнее! — попыталась я парировать, но ухмылка дрогнула. Я снова запрыгнула ему на плечи, пытаясь повторить манёвр. Но на этот раз он был готов. Его тело превратилось в несокрушимый утёс. Он даже не пошатнулся. Его руки молниеносно перехватили мои бёдра, срывая с себя с пугающей лёгкостью. Мир кувыркнулся, и вот я уже лежала под ним, прижатая, а его тяжесть вдавливала меня грудью в пол. Он не просто пересилил. Он продемонстрировал, что вся его предыдущая покорность была лишь игрой. Резкий металлический скрежет — и стальная броня на спине разошлась. Одно движение, и звенья разлетелись. Дыхание перехватило, когда обнажённая кожа встретила ледяное прикосновение. Не ласка, а захват. Он не гладил — метил, сжимая так, что проступали багровые следы. Боль пронзила остро и сладко — доказательство, что он не выпустит. «Да, именно так. Сорвись.» Его пальцы сжали горло, и в этом сладком удушье наконец нашлось то, чего я жаждала. Я замерла, выгибаясь в его руках, подставляясь. Готовая. Принявшая. «Вот он. Настоящий. Наконец-то. Я твоя.» Перевернув на спину, глядя прямо в глаза, он вошёл снова. Не просто заполнив, а захватив владение. Его бёдра задали быстрый, неистовый ритм. Я вцепилась в его плечи, пытаясь замедлить это безумие, но он перехватил запястья, прижав к полу. Глубокий, влажный звук сливающихся тел, мои прерывистые стоны. Он ускорился, достиг глубины, где стираются мысли, и замер, изливаясь в меня горячими толчками. Я ощутила пульсацию и расслабилась, чувствуя, как ответная дрожь вырывает сломленный стон. — Этого недостаточно, — заявил он, глядя на меня. — Ещё? — задыхаясь, прошептала я. Он отпустил мои запястья и разорвал оставшуюся сетку и кожаный лиф. Его губы жадно прильнули к соску. Язык скользнул к плечу, и он впился зубами. Пальцы сжали грудь, переминая её с почти жестокой силой. Затем он ласково облизал мочку уха, и, услышав мой стон, с наслаждением, по-хозяйски усмехнулся. Его поцелуй был жаден, требователен и лишал воздуха. Я почувствовала нарастающее давление у входа и замерла. — О, Боже… он снова твёрдый? — Мы только начали, — облизался он. Я попятилась, рванула прочь, но его руки схватили меня за бёдра и потащили обратно. Он поставил меня на колени и легко вошёл. Сдаваясь, я упёрлась лбом в руки, прогнулась и замерла. Он вцепился в остатки сетки и разорвал её. Его зубы впились в шею, и он начал двигаться, вырывая у меня откровенные стоны. Он оттянул мои руки назад. Грудь заколыхалась в такт его толчкам. Он сжал её. Затем снова ласково облизал ухо, заставляя всё моё тело сжаться в спазме. Отчего сам резко выдохнул, щекоча дыханием. Его пальцы скользнули по основанию шеи и вцепились в мои волосы, оттягивая голову назад, обнажая горло. Задыхаясь, я бесстыдно стонала, когда звонкий шлепок по ягодице резкой болью вернул к реальности. Прежде чем я успела возмутиться, он перевернул меня и прижал спиной к татами. Его руки подхватили мои бёдра, закинув ноги ему на плечи, открывая меня полностью. Его ладонь скользнула по моему животу, обхватила горло и слегка угрожающе-ласково сжала. Мир поплыл, я вздрогнула и замерла в немом крике, когда он, ускорившись, заполнил меня, выжимая последние капли. — Ну и мазохистка же ты, — прошептал он, целуя мои распухшие губы. — Ты такая прелесть, — выдохнула я, затуманенным взглядом скользя по его лицу. — Уж кто бы говорил, — усмехнулся он, медленно выходя. — Ах! Туалет! — подскочила я, судорожно сжимая бёдра. Он мгновенно подхватил меня на руки и отнёс в уборную, усадив на унитаз. — Так много спермы... — непроизвольно вырвалось у меня от облегчения. — Ха! Вслух сказала, — усмехнулся он до сих пор стоя рядом. — Нья-я-я! Почему ты всё ещё здесь? — Вау… мощный ультразвук, — он скрестил руки на груди, явно развлекаясь. — А где же мне быть? — Я не могу, когда ты смотришь! Хотя бы отвернись, это так смущает! — я прикрыла лицо ладонями, чувствуя, как заливаются краской щёки. Закончив, я кое-как сползла на пол и попыталась уползти на четвереньках, но он снова оказался рядом. — Стыдиться тут нечего, — его голос звучал спокойно. — Я тебя уже везде облиз... — Прекрати! — взвыла я. — Моё сердце не выдержит такой откровенности! — Странно, — рассмеялся он, — встречаешь меня в таком вызывающем наряде, а теперь краснеешь? И что это за красная мордашка? Я надула губы, отводя взгляд, и нервно поправила чёлку. Он усадил меня на скамеечку возле душа и принялся стягивать с меня перчатки и чулки. — Всё порвал, — констатировала я, глядя на искорёженную сетку. — Ты меня вынудила, — парировал он. — Но как? Это же металл... И верёвка... — Заморозил своей реацу, — ответил он, как о чём-то само собой разумеющемся. — Боги... ты потрясающий... Он звонко чмокнул меня и принялся намыливать, движения его рук были удивительно нежны. — А ты сегодня держишься молодцом, — заметил он. — Еле-еле, — пробормотала я, уже почти засыпая. — Умница. Держись ещё немного, — сказал он, направляясь под душ. Быстро ополоснувшись, он завернул меня в полотенце и отнёс в спальню. — Всё, можно отдыхать, — укладывая меня, произнёс он. — Ананас... — успела я прошептать, прежде чем погрузиться в сон. — Понял, капитан, — тихо ответил он.* * *
Плавное пробуждение началось с ленивых поглаживаний. Прохладные пальцы скользнули против шерсти от основания шеи вверх, зарылись в волосы и принялись разминать затёкшие мышцы. Довольное мурлыканье вырвалось из горла, и я, потягиваясь, потёрлась щекой о его обнажённую грудь, вдыхая знакомый, бодрящий запах. — Выспалась? — его голос прозвучал глухо, и приятная вибрация отозвалась в моём теле. — Мр-рня-я, — согласно протянула я, продолжая ластиться. — Со мной сегодня что-то не так… — Я заметил, — он не сдержал смешок. — Не смейся, — приподнялась я и уселась верхом на его животе, обиженно надув губы. — Мурчи, — он уставился на меня, и бирюзовые глаза светились тёплым, хищным любопытством. Его пальцы легли на мои бока, удерживая, будто я могу сбежать. — Мне приснился сон… очень реалистичный, — выдохнула я, чувствуя, как по щекам разливается горячий румянец, пока его пальцы прохладными дорожками скользили по моим рёбрам. Я выгнула спину, но его хватка лишь усилилась. Тоширо приподнял бровь, и в уголках его губ заплясали смешинки. — Ну, большую часть я… реализовала, — безмятежно заверила я и перевела хищный взгляд на его торс, проводя затупленными коготками по коже, оставляя чуть заметные белые полосы. — Вот как, — перехватив мои запястья, он вздохнул. — Нужно было позвонить мне, а не сходить с ума в одиночку. — Не могу же я отвлекать капитана от важных дел, — возразила я, изображая надуманную щепетильность. — Какая ерунда, — обреченно выдохнул он, но в глазах мелькнула знакомая искорка нежности. — В следующий раз я не проиграю! Закончу всё сама и заставлю тебя стонать! — выпалила я и, представив его смущённое лицо, сама зарделась. — Как вспомню твоё лицо… Он притянул меня к себе, и его губы нашли мои в глубоком, властном поцелуе, что смыл все возражения, словно волной. Я не сопротивлялась, покорно обвила его шею руками, укладываясь на широкой груди. Его вечно холодные ладони скользнули по моей спине, и кожа под ними вспыхнула, как от прикосновения к раскалённому песку. Я невольно вцепилась пальцами в простыню. Чёртов властный кот... Он всегда добивался своего. Хитрый, проницательный и до безумия любимый. Когда в лёгких уже не оставалось воздуха, он отпустил меня. Я отпрянула, тяжело дыша, и встретилась взглядом с его искрящимися глазами. Его пальцы ловко перебрались на мои бёдра, заставляя вздрогнуть. — Не хочешь продолжить? — с напускной невинностью поинтересовался он. — Ты что, ещё можешь? — опешила я, жалобно насупившись. — Мои лапки всё ещё дрожат… — Шучу, — глядя на мою испуганную мордочку, он рассмеялся. — Это не смешно! — возмутилась я. — Что же мне делать с твоей выносливостью? — Усердно тренировать свою, — на полном серьёзе заявил он, а затем сдержанно фыркнул и закатился таким искренним хохотом, что всё его тело содрогалось подо мной. Я нахмурилась, обиженно надула губы и в отместку вцепилась зубами в ребро его ладони. Мой желудок своевременно проурчал, нарушив момент мщения. — А, прости, — оправившись от смеха, сказал он. — Я съел всё, что ты приготовила. Было очень вкусно. «Ещё бы! Целый месяц моих кулинарных атак… Он даже не заметил, как его жёсткие мускулы округлились». — Хорошо-хорошо, я приготовлю ещё, — ответила я, и внутри расправила крылья тёплая, хитрая радость. — Или лучше пойдём за ним и поедим? — предложил он. Я кивнула, и довольная улыбка сама расцвела на моих губах. Пока он натягивал простую зелёную юкату, я покосилась на свои высоченные окобо, одиноко стоящие у порога. «Нет, сегодня не смогу, будто на ходулях идти». Со вздохом я сложила печати — и рядом материализовались изящные чёрные гэта на низкой, удобной подошве, будто сама судьба предлагала компромисс между желанием парить и приземлённой тяжестью в мышцах. — Всё ещё не стоишь на лапах? Настолько хорошо было? — коварно усмехнулся Тоширо, оглядывая обувь, которая никогда раньше не появлялась на пороге. Я лишь надула губы, отводя взгляд. Рука сама потянулась к хвосту на голове, поправляя бант, и бубенчик звякнул. Тоширо лишь фыркнул и потрепал меня по макушке, как любимого пса. Он присел, помог мне обуться и выпрямился, нависая надо мной. Пришлось задрать голову, чтобы разглядеть его насмешливую физиономию. — Ничего-ничего, переживу, — пробормотала я, с ненавистью выговаривая запретное слово. — Это такая мел-лочь… Он отвернулся и сдержанно сжал челюсти, но я видела, как предательски трясётся его плечо. — Будешь надо мной смеяться — я тебя искусаю! — угрожающе понизила голос я, оскалив клыки. — Переживу… это такая мелочь… — передразнил он меня, уже не сдерживая громкий хохот. Он сделал пару шагов назад, продолжая смотреть на меня с вызовом. — Запретное слово! — я ринулась в его сторону, но мои ватные ноги подкосились, и я полетела вперёд, прямо в его ожидающие руки. — Попалась, — он подхватил меня и усадил на сгиб своей руки, словно беспечного котёнка. — Я просто понесу тебя. — Сама могу! — запротестовала я, пытаясь спрыгнуть. — Разве с высоты вид не лучше? — ухмыльнулся он. — Конечно лучше, — призналась я. — Но сейчас на улице столько людей… А ты капитан, и должен… — Мне всё равно, — расслабленно заметил он и тронулся к воротам, неся меня на руках. — А меня упрямой называешь, — покачала я головой, оглядывая его безразличное лицо. Затем не сдержала улыбки, придвинулась вплотную, обняла за шею и прижалась щекой к его щеке, чувствуя, как она загорается под моим прикосновением. — Ты просто прелесть. Я люблю тебя! — Какое внезапное нападение средь бела дня, — произнёс он с напускной суровостью, но я почувствовала, как дрогнул его голос, а рука увереннее легла мне на спину. — Мр-рня! — довольно пискнула я, крепче прижимаясь к нему и нашёптывая прямо в ухо: — Мой сильный, снежный лев… Поймав его смущённый взгляд, хитро добавила: — Сейчас найдём Итачи... и я ему тоже так скажу. Посмотрю, чьи уши краснее станут. Твои или его. Тоширо фыркнул, но я почувствовала, как напряглись его мышцы. — Попробуй только, — в его голосе зазвучала лёгкая, игривая угроза. — Сразу по земле пущу. — Ня-я! Испугалась! — я притворно вздрогнула, но внутри ликовала. Выгнулась в его руках, но он крепче стиснул объятия. «Отлично. Ревнует. Значит, план с двойными обнимашками работает. Сегодня вечером они оба будут у меня на поводке.» Неспешно бредя по улицам Сейрейтея и доедая на ходу вагаси, мы вышли на площадь перед Академией. И там... там бушевало настоящее людское море. За пару недель горстка любопытных студенток разрослась в плотную толпу, перекрывавшую всё пространство. Все взгляды были прикованы к силуэту в центре. Итачи шёл сквозь эту бурю, сохраняя невозмутимое спокойствие, но в его глазах читалась безмерная, почти метафизическая усталость. Он напоминал одинокий утёс, о который разбивались волны восторженного шёпота. — ...освоил приём поступи: «Цикаду» с одного показа... — ...на экзамене по Кидо воспроизвёл заклинание 60-го уровня, лишь мельком увидев его... — ...сенсей сказал, что его аналитические способности... Обрывки фраз долетали до меня, рисуя картину тех недель, что превратили его из талантливого новичка в живую легенду. Он переписал все рекорды. Его всевидящий взгляд скользнул по мне, и тонкие брови чуть сдвинулись. Он сделал шаг вперёд — и толпа, словно по мановению дирижёрской палочки, расступилась, образуя живой коридор. Они уступали дорогу не студенту, а самому феномену. Но на сей раз я разглядела не просто благоговение. Одна из девушек, с восторженным блеском в глазах, рванулась вперёд, но подруга резко дёрнула её за рукав, прошипев что-то на ухо. Та отпрянула, уткнувшись взглядом в землю, а старший курсант молча скрестил руки, его взгляд говорил яснее слов: «Не ваше. Отойди». В этих жестах читалось полное принятие той причудливой иерархии, что сложилась между нами троими. Все уже привыкли к этому маленькому ритуалу — капитан Хитсугая, несущий свою диковинную бирюзовую кошку, дабы «забрать» Учиху после занятий. Вот он, мой шанс! Я, словно юркая ящерица, выскользнула из рук Тоширо и помчалась к Итачи по этому коридору, на ходу обдумывая, с какой же фразы начать свою «атаку» на его невозмутимость. Громко объявляя на всю площадь, я обвила его торс: — А я тебя люблю! Вместо смущения или удивления… его тёмные глаза оттаяли, а уголки губ дрогнули в почти незримой улыбке. Он тут же ответил на объятие, одна ладонь легла на спину, а пальцы другой нежно вплелись в волосы у шеи, бегло проверив затылок. Этот простой жест среди всеобщего обожания говорил: «Весь этот шум — ничто. Значишь лишь ты». Внутри всё затрепетало, и воображаемый хвост сам собой завилял в восторге. «Вот же демон... выиграл, даже не вступая в соревнование», — пронеслось в голове, и я почувствовала, как заливаюсь румянцем, уткнувшись носом в его косоде. Его взгляд скользнул по моей шее, по свежим отметинам, оставленным Тоширо, и в глазах на миг вспыхнула и погасла молния осознания. Он прочёл всю нашу дневную историю, начертанную на моей коже. Узрел не только следы страсти, но и мой собственный, неостывший зов. В его объятии таилась не только ласка, но и вопрос, и тихое, властное обещание разобраться позже. Не дав мне опомниться, его руки мягко, но неуклонно обхватили мои бёдра и приподняли. Это было плавное, безостановочное движение, полное уверенности хищника. Он усадил меня на согнутую руку, прижав к боку, будто сокола на перчатке. Его губы коснулись виска. Дыхание было тёплым и ровным, но я уловила в нём лёгкий, едва слышный отзвук заинтересованности. — Ты... вся вибрируешь, — тихо произнёс он. Я прижалась к нему сильнее, пряча улыбку в его воротник. Он всё прочувствовал. Он знал. — Может быть, — загадочно прошептала я в ответ. Толпа ахнула, но для Итачи её словно не существовало. Его взгляд, острый и безмолвный, метнулся через моё плечо — прямо к Тоширо. И прежде чем я успела мурлыкнуть протест, он понёс меня прочь, а толпа, всё ещё завороженная, молча расступалась перед ним. — А, чёрт, — пробормотал Тоширо. Он видел этот взгляд. Итачи не проронил ни слова. Лишь плавно опустил меня на землю, и его пальцы на мгновение утонули в моих непокорных прядях, поправляя. Тоширо протянул сжатую в кулак руку, отогнув большой палец, — знакомое приглашение, надёжная подставка. — Мр-рня-я! — Без раздумий я уложила подбородок на его прохладную ладонь, застыв в ожидании, словно ручная птичка на насесте. Его пальцы мягко приподняли мою голову, отводя воротник. Вечерний воздух ласково коснулся обнажённой кожи, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок стыда. — Мы снова про них забыли. Исцели, — тихо приказал он, его взгляд выискивал свежие следы. Я надула губы, но послушно сконцентрировалась. Лёгкое зелёное сияние окутало шею, и через мгновение кожа вновь стала гладкой. Я поспешно поправила воротник, чувствуя, как горит лицо. — Плохо себя вёл? — ровно спросил Итачи, его зоркий взгляд отметил и следы от верёвок на предплечьях Тоширо, и свежие отметины у него на шее. Тоширо вдруг достал телефон, пролистал что-то и протянул Итачи. Тот взял, и его бесстрастный взгляд скользнул по экрану. Тёмные глаза на секунду вспыхнули сложной смесью оценщика — он отметил и угрозу, и безрассудство, и ту самую пьянящую уязвимость, — прежде чем погасить это выражение. Но в уголке его рта дрогнула едва заметная ниточка улыбки. — Она на охоте? — голос Итачи прозвучал ровно, но с той самой «понимающей» ноткой, от которой у Тоширо дёрнулась бровь. И в этом вопросе я услышала молчаливое согласие принять в этой охоте участие. — Потом распечатаю для нашей сокровищницы, — Тоширо не сдержал короткого смешка. Итачи лишь кивнул. В их безмолвной беседе взглядов читался весь смысл: да, пополнение в тот самый альбом с бордовой обложкой было единогласно одобрено. «Эти два заговорщика!» Любопытство заставило меня пригнуться и бесшумно подкрасться. И я увидела. На экране была я — в том самом костюме из металлической сетки, с нелепейшей хищной гримасой, которую считала соблазнительной. — НЬЯ-Я-Я! — писк вырвался сам собой, я вся залилась огненным стыдом. — Это откуда?! Стащил! Кошмар! Он же увидел, что я смешная! Я прыгнула за телефоном, но Тоширо лишь ухмыльнулся и высоко взметнул руку. Я вцепилась в его рукав, отчаянно дрыгая ногами, будто котёнок на занавеске. Внезапно тёплая тяжесть легла на плечо. Рука Итачи мягко, но неуклонно прижала меня к себе. Его большой палец упёрся в ямочку между ключицами и медленно, гипнотизирующе вывел круг. Всё моё тело замерло, покоряясь этой спокойной ауре. — Неправда, — его голос прорезал хаос. — Ты прекрасна. Эти слова обезоружили меня сильнее любой физической силы. Я бессильно обвисла. — Это была настоящая пытка, — напряжённо выдохнул Тоширо, скрестив руки, но его глаза смеялись. — И прекрати пялиться с такой завистливой физиономией. — Разве? — уголок губ Итачи дрогнул в едва уловимой улыбке, полной тихого, почти братского подтрунивания. В его взгляде не было осуждения, лишь лёгкая усталая насмешка над их общей, буйной реальностью, и... что-то ещё. Нечто, отчего мой стыд начал трещать по швам. Я надула губы, вздёрнула нос и, с комедийной важностью развернувшись, сделала несколько шагов прочь, оставив их со своей «ценной» добычей. «Ладно, радуйтесь... Дома-то я на вас обоих наброшусь!» — мысленно пообещала я, и «ушки» на макушке вздёрнулись от предвкушения. — «И с этим вашим альбомом... я вам такое устрою, что следующий снимок потребует отдельного разворота!» Именно в тот миг, когда оба моих хищника были рядом, хихиканье застряло у меня в горле. Резкий взмах крыльев в небе заставил вздрогнуть. Запрокинув голову, я увидела знакомый силуэт, круживший высоко над нами. Все мои коварные планы рассыпались в прах, уступая место леденящему предчувствию. — Привет, красавец! — крикнула я, но голос прозвучал чужим и плоским. Я протянула руку. — Иди ко мне. Коричневый ястреб спикировал и приземлился на запястье. Его когти впились в кожу острой болью. — Новости из Конохи? — предположил Тоширо, его взгляд мгновенно заострился. — Плохие, — тихо произнёс Итачи. Его взгляд приковался к опечатанному футляру на лапке птицы, но на мгновение — всего на одно короткое дыхание — его веки дрогнули. Мои пальцы вдруг стали чужими, одеревеневшими. Я с трудом сняла печать и развернула свиток. Буквы плясали перед глазами, но смысл проступил сразу — ясный и беспощадный. Пока я читала, мир вокруг, только что такой беззаботный и живой, снова накрыл меня тяжёлой, ледяной волной. Краски поблёкли, звуки стали приглушёнными. Пальцы разжались, выпуская птицу, и лишь шёпот сорвался с губ: — Джирайя... погиб... Итачи замер. Ни единым мускулом не дрогнуло его лицо, но глубокий вдох замер в его груди, будто воздух внезапно стал густым и тяжёлым. Это было почти незаметно, но за безупречным спокойствием скрывалась собственная, давно знакомая боль. Тоширо стоял неподвижно, но ледяная аура вокруг него на миг сжалась, стала острее. Его челюсть напряглась, и в бирюзовых глазах мелькнула тень — не просто командирская собранность, а осознанное понимание, которое он тут же отодвинул, чтобы быть опорой. Мир сузился до узкой щели, в которую я пыталась вдохнуть. Воздух обжигал лёгкие, а свинцовая тяжесть в груди грозила раздавить. Я судорожно сглатывала ком, подступивший к горлу, и тёрла ладони о бёдра, пытаясь стереть невидимую грязь. И только тогда, ощутив влагу на щеках, я поняла, что плачу. — Нет... только не здесь... я же шиноби… — я судорожно пыталась стереть предательские слёзы, но они текли ручьём, а горло сжалось. Я закрыла лицо ладонями, пытаясь заглушить рыдания. Свиток выскользнул из ослабевших пальцев. В ушах зазвенела тишина, будто ватой заложило все звуки. Земля ушла из-под ног, колени подкосились, и я ощутила, как падаю в бездонный колодец. Но падение прервали сильные руки. Тоширо подхватил меня, прижал к прохладной груди. Я бессильно обвисла, не в силах пошевелиться. — Учиха, уходим, — прозвучал твёрдый, как лёд, приказ Тоширо. Мир поплыл в водовороте перемещения. В последний миг я встретилась взглядом с Итачи. Он был уже рядом, его рука легла на спину — короткое, но весомое прикосновение, сказавшее: «Я следую за тобой». Мы возникли в тишине нашего дома. Почти сразу же во дворе появился силуэт Итачи, а следом прилетел ястреб. Тоширо бережно опустил меня на пол веранды, не отпуская. Его прохладные руки стали первым укрытием от бури внутри. Я вжалась в него, и меня окончательно накрыло. Сотрясающие рыдания вырвались наружу. — Цунаде… Наруто… О Боже… — простонала я, и слёзы хлынули с новой силой. Имя Джирайи застряло в горле колючим камнем. Слёзы текли по щекам беззвучным потоком. Тоширо притянул меня крепче, его прохлада стала щитом от внешнего мира, но была бессильна против пожара, бушевавшего у меня внутри. Он молчал, и в этом молчании слышался отзвук бури — сконцентрированная, готовая вспыхнуть ярость. Все решилось в одно мгновение. Ни единого слова. Целый диалог состоялся в молчаливом обмене взглядами. Взгляд Тоширо, всё ещё заостренный адреналином и гневом за меня, смягчился, уступая дорогу суровой необходимости. Легчайший, почти невесомый кивок Итачи. И общее, безоговорочное решение в их глазах: «Она — наша главная забота». Краем затуманенного зрения я заметила движение. Тень отделилась от нас и бесшумно растворилась в доме. Итачи исчез. «Не уходи…» — прошептало во мне что-то слабое и испуганное, но на обиду не оставалось сил. Я лишь глубже зарылась лицом в плечо Тоширо, впитывая его капитанское спокойствие, чувствуя, как дрожь понемногу сменяется леденящим оцепенением. И тогда случилась смена караула. Я не видела, только почувствовала — воздух сгустился, наполнившись безмолвным участием. Итачи вернулся так же тихо, как и ушёл. Не говоря ни слова, он опустился рядом, и его большие, тёплые ладони мягко, но неумолимо обхватили моё лицо, отрывая от прохладной ткани кимоно Тоширо. Я слабо попыталась вырваться, вернуться в своё укрытие, но его пальцы были непоколебимы, словно высечены из камня. — Дыши, Араси, — его голос прозвучал не громче шёпота, но обладал бархатной силой, проникающей в самую душу. — Смотри на меня. Я захлебнулась слезами, но повиновалась. Чёрные глаза, бездонные и невозмутимые, удерживали мой взгляд. В них не было ни жалости, ни суеты — лишь безграничное понимание и тихая уверенность, что эта боль не вечна. — Я… я не смогла… — выдавила я, чувствуя, как горло снова сжимает спазм. — Ты жива, — возразил он. — Ты здесь. И это — главное. Мы здесь. Он не произносил пустых утешений. Он просто был. Его присутствие стало якорем, не дававшим мне утонуть в пучине отчаяния. Если Тоширо был моей крепостью, то Итачи — её молчаливым, незыблемым фундаментом. Он плавно перетянул меня к себе, и я утонула в спокойном тепле его юкаты, в ровном ритме его сердца. Его пальцы медленно выводили круги на моей спине, разминая затёкшие мышцы, сглаживая острые углы горя. Постепенно рыдания стихли, сменившись прерывистыми всхлипываниями. Я сидела, прижавшись к его груди, а с другой стороны ко мне прижался Тоширо. Он не гладил меня и не говорил. Он просто был рядом, его плечо — твёрдая опора, а прохладная ладонь легла поверх моей дрожащей кисти, крепко сжимая. С одной стороны — прохладная уверенность Тоширо. Его стальные мышцы были щитом. Он был той силой, что обещала: «Никто не посмеет тебя тронуть». С другой — твёрдое, спокойное тепло Итачи. Его молчание, его дыхание были якорем. Он был той мудростью, что шептала: «Боль пройдёт. Мы переживём это. Вместе». Две разные опоры: прохладная сталь и тёплый гранит. И между ними я постепенно обретала почву под ногами. — Там было ещё что-то написано? — хрипло выдохнула я, навязчиво потирая веки. — Да, — тихо отозвался Итачи. — Наруто-кун отправился на гору Мьёбоку для изучения сендзюцу. Его рука на мгновение легла на мою голову — невесомое, но успокаивающее касание. И тут Тоширо, до этого момента недвижный, поднялся. Он скрылся в доме и вернулся с керамической тарелкой. На ней лежали идеальные, ровные кубики свежего ананаса, сверкавшие, как солнечные зайчики в сгущающихся сумерках. Я узнала почерк Итачи — только он мог нарезать фрукты с такой безупречной, почти геометрической точностью. «Пока я рыдала… он уже действовал», — пронеслось в голове, и от этой мысли всё сжалось. — Ешь, — голос Тоширо прозвучал тихо, но властно. Он опустился рядом, взял кусочек и поднёс его к моим губам. Я автоматически открыла рот. Сладкий, прохладный сок растёкся по языку, смешиваясь со вкусом слёз. Это был не просто фрукт. Это было доказательство — они оба здесь, они оба за меня. Тоширо кормил меня с упорством самурая, выполняющего последний долг, а Итачи продолжал держать, ограждая от всего мира. Несколько кусочков спустя дрожь в руках утихла. Я потянулась к тарелке и взяла ананас сама. Следующий кубик, липкий от сока, я по привычке протянула Тоширо. Он без колебаний склонился и взял его с моих пальцев, его взгляд смягчился. Я посмотрела на Итачи. Он наблюдал за нами, его лицо было спокойным, но в глубине бездонных глаз читалась тихая отстраненность аскета. Он всегда ел меньше, довольствуясь малым. Но я-то знала: за этой строгостью скрывался сладкоежка, в отличие от Тоширо, равнодушного к лакомствам. Медленно, почти нерешительно, я подняла к его губам идеальный кубик ананаса. «Хочу, чтобы вы оба были сильными», — промелькнула мгновенная, почти неосознанная мысль. Он замер на секунду, и я почувствовала, как под его ладонью на моей спине пропал ритм рисующих кругов. Его взгляд скользнул с моего лица на дрожащую в пальцах дольку, затем — на Тоширо, и снова вернулся ко мне. В его глазах читалась не борьба, а мгновенная оценка: моё хрупкое состояние и его глубокая, отчаянная потребность дать мне почувствовать себя полезной. Молча, с той же безмолвной покорностью, с какой я сама слушалась его команды «дыши», Итачи наклонился и губами забрал ананас с моих пальцев. Его прикосновение было таким же тёплым и беззвучным, как его присутствие. — Вот оно что... — я снова ощутила ком в горле, но на этот раз слёзы были горькими и светлыми одновременно. — Наруто хочет стать сильнее, как Джирайя... Какой молодец. И ритм восстановился. Теперь я брала по три кусочка: один — себе, второй — Тоширо, третий — Итачи. Мои движения становились увереннее с каждой завершенной очередью. Они оба принимали это, позволяя мне снова обрести почву под ногами, выстраивая новый баланс между нами троими. Я судорожно выдохнула, пытаясь привести дыхание в норму. — Если бы я пошла с ним… этого бы не случилось… — прошептала я, уже почти не плача, а просто глядя в пустоту. — Нет, — возразил Итачи, его голос вибрировал у меня над ухом, резонно, но без упрека. — Лидер Акацуки силён и опасен, раз смог победить самого Джирайю-сама. Ты бы погибла вместе с ним. Едва эти слова сорвались с его губ, я почувствовала, как его мышцы напряглись. Он осознал свою оплошность — безжалостная логика отступала перед моим горем. Его пальцы на мгновение замерли, сжимая моё плечо чуть крепче, безмолвное «прошу прощения» за свою жестокую необходимость говорить правду. Это была не просто констатация факта, а попытка донести: твоя жизнь — не пустой звук. Для нас. — Жестоко, — выдохнула я, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза. С другой стороны раздалось резкое движение. Тоширо не сказал ни слова. Порывисто протянул руку и пальцем, обжигающе прохладным, смахнул эту слезу. Его действие было грубоватым, но в нём читалась такая отчаянная попытка остановить боль, что у меня снова сжалось сердце. Он не спорил с Итачи. Он просто действовал там, где слова были бессильны. И тогда Итачи, как будто отвечая на этот безмолвный порыв, заговорил снова, его голос вновь обрёл ту бархатную, убаюкивающую твёрдость. — Горько — терять тех, кого любишь. Но губительно — хоронить себя заживо в чувстве вины. Ты жива, Араси. И в этом — наш главный шанс. Его пальцы, до этого выводившие успокаивающие круги на моей спине, медленно сместились ниже. Ладонь легла на живот — на ту самую, едва уловимую для чужих глаз, но для нас троих уже неоспоримую твёрдость. Он не гладил, а просто держал, и в этой точке соприкосновения с нашим будущим он искал опору для нас обоих. Безмолвное обещание, проступившее сквозь ткань: «Ты не одна». Тоширо тихо хмыкнул, словно говоря: «Вот именно». Его ладонь легла поверх моей руки, и его прохлада на этот раз была не щитом, а успокаивающим бальзамом. Мы ели молча, кусочек за кусочком. Острое, режущее горе понемногу отступало, сменяясь глухой, всепоглощающей усталостью. — Сколько до Конохи? — спросила я, чтобы перевести дух. — Около десяти дней, — прикинул Тоширо. Он взял меня за кисть и аккуратно принял очередной кусочек ананаса из моей ослабевшей руки. — Как далеко... — горько вздохнула я. — Говори, о чём думаешь, вслух, — напомнил он, заметив, как я снова погружаюсь в себя. — Завтра... завтра напишу им, — обессиленно проговорила я, чувствуя, как веки наливаются свинцом. — И обо всём расскажу. Обо всём, что узнала, что видела. Надо было сделать это раньше... Голос становился всё тише, сознание уплывало. Я ощущала прохладу Тоширо, сидящего рядом, и спокойное тепло Итачи, что по-прежнему обнимал меня. В этом кольце их двойной защиты боль понемногу отступала, уступая место истощению. Я медленно проваливалась в сон, зажатая между двумя этими разными, но одинаково необходимыми берегами. И это было единственным, что имело значение в этом разбитом мире. И пока сознание ускользало, последним, что я ощущала, был смешанный аромат морозной свежести и тёплого сандала. Два разных мира, два сильных полюса, слившихся воедино, чтобы стать моим единственным и нерушимым домом.
