Араси — новый герой?

      16 сентября

      Я проснулась от собственного крика. Горло сжалось. В ушах — тишина. Густая, липкая, как паутина. Сердце колотилось точно пойманная птица.              Простыни по обеим сторонам были холодными. Пустыми. Я провела ладонями по лицу, наткнувшись на влажные дорожки. Ледяной пот стекал по позвоночнику, будто кто-то провёл острым пёрышком от шеи до самых пяток.              «Предчувствие... Хуже, чем тогда, на свадьбе... с Игараси...»              Я инстинктивно нащупала их — слабое, но отчётливое тепло на границе сознания. Тоширо. Итачи.              «Живы. Целы. Просто далеко».              Но тревога не ушла, лишь свернулась клубком где-то под сердцем.              Я обхватила себя за плечи, бессознательно раскачиваясь.              — Успокоиться… — прошептала в подушку. — Просто успокоиться…              Тишина в спальне была давящей. Взгляд упал на стражей. Огромный белый кот и синяя акула смотрели на меня стеклянными глазами.              Я забилась в изголовье, как испуганный зверёк. Спина упиралась в дерево — иллюзия защиты. Рывком притянула к себе плюшевые громадины. Белый кот встал щитом, барьером между мной и пугающей пустотой. Акула с неестественной улыбкой обвилась вокруг бока, гибкое тело создавало ощущение брони.              Мой форт. Моя уютная нора. Я свернулась калачиком, вжимаясь в мягкую шерсть, вдыхая пыльный, домашний запах безопасности.              Пальцы наткнулись на холод металла. На безымянном. Кольцо. Сначала движения были резкими, судорожными — я яростно крутила гладкую полоску, будто это спасательный трос. Как котёнок, мнущий лапками мать.              С каждым оборотом дыхание выравнивалось. Сбивчивый ритм сменялся более глубоким.              «Гладкое. Холодное. Круглое.»              Хватка на плюшевых защитниках ослабла. Они стали просто подушкой, в то время как всё моё существо цеплялось за этот маленький круг — якорь, вновь связывающий меня с реальностью.              За окном прокричал петух, и ему тут же ответило кудахтанье кур. Звуки жизни медленно возвращали меня в настоящее. Я разжала онемевшие пальцы, выбралась из своего форта и бережно расставила зверей по местам. Спустила босые ноги на прохладный, шершавый пол и вышла в коридор.              Солнечный луч лёг на стену, и блик-зайчик запрыгал по фотографиям. Стены были увешаны снимками, как листьями на дереве. Я прошлась вдоль них, касаясь деревянных рамок, а пальцы всё так же ритмично теребили кольцо.              Вот мы с Тоширо в фотобудке, где он смотрит на меня с редкой, мягкой улыбкой. Новый снимок с Юу, где он улыбается, оскаливая клыки, а я в прыжке повисла у него на спине, сияя. Вот шумная компания после ужина: мама, папа, братья, Йоруичи, Юуширо, Урахара, Рангику — все кричат «Мышь!» в камеру и хохочут, а у папы фонтаном бьёт кровь из носа, и мама торопливо пытается его остановить.              Уголки моих губ дрогнули.              А вот снимок, сделанный Итачи: я сплю, свернувшись клубком на веранде, а рядом, прислонившись к столбу, дремлет Тоширо.              Поймала себя на тихом, довольном урчании в груди. Дрожь в кончиках пальцев отступила, сменившись лёгким покалыванием.              «Все они здесь… Мои».              Ободрённая, я потянулась в сад. Прохлада утренней росы щекотала босые ступни, трава была влажной и упругой. Стоял гул пробуждающихся насекомых.              Подошла к пруду. Карпы, узнав меня, лениво подплыли, их чешуя отливала перламутром в первых лучах солнца. Взяла горсть корма и медленно бросала по зёрнышку, заворожённо следя, как круги расходились по воде, плавными, бесшумными движениями. Одна из рыб, золотая, с плавниками, будто опаловая плёнка, позволила мне провести пальцем по своей скользкой, прохладной спине. Мимолётное доверие.              — Привет, красавица.              Потом направилась к курятнику. Мои любимицы — Снежка, Хана и Ночка — подошли ко мне с довольным квохтаньем. Опустившись на корточки, я позволила самой пушистой и нахальной, забраться ко мне на колени. Тепло её маленького тела растеклось по ладоням, прогоняя внутренний холод.              Прижала Снежку к груди, и где-то внутри стало тише. Я погрузила пальцы в мягкий пух, ощущая лёгкий вес доверчивого тела. Под ладонями отчаянно стучало крошечное сердце. Она тихо «ворковала», поклёвывая несуществующие крошки с рукава моей белой юкаты.              Сад вокруг тихо шелестел, приглашая на прогулку.              — Интересно, как там мой сад в Конохе… Котики-ниндзя, собрали урожай для Некобаа? — тихо проронила я, и мысли сами метнулись к далёким грядкам. — Уже сентябрь... пора бы землю подготовить.              Внутри что-то шевельнулось, лёгкое, как прикосновение пёрышка, и мои руки сами потянулись к животу, ласково и неторопливо поглаживая его.              — Наверное, в марте? — задумчиво прикинула я, прислушиваясь к тишине внутри. — Рыбки! Точно, вы двое будете рыбками. Мы ждём вас.              Представила их — крошечных, тёплых, и тихое мурлыкающее счастье снова подкатило к горлу.              — И когда придёт время собирать наш первый урожай... — Я подняла руки, ловя солнечные лучи, и начала загибать пальцы, отсчитывая месяцы. — Шесть месяцев! Вам уже нужны будут фрукты и овощи, чтобы вырасти большими-пребольшими, — проворковала я, прижимая ладони к низу живота, будто укачивая двух крошечных котят. — Поговорила с вами... и сразу полегчало. Спасибо.              Настроение выровнялось, но предчувствие, как назойливая оса, не желало отступать. Даже мысль о разминке сегодня не вызывала энтузиазма — тело лениво обмякло. Вместо этого я вернулась в дом.              На кухне палочки выскальзывали из непослушных пальцев. Я отодвинула тарелку — ком в горле не позволял проглотить ни куска. Потянулась за кружкой и глиняный край с тихим, зловещим щелчком треснул от верха до низа. Я смотрела на зияющую трещину, словно на отражение собственного состояния. Рука нервно затряслась и сжалась в кулак.              — Расслабься, — прошептала, сцепив руки в замок и прижав их ко лбу. — Ничего не случилось. Всё хорошо.              Немного утихомирившись, я заставила себя доесть, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Глубоко вдохнула и принялась за уборку — механически стирая, развешивая бельё. Простыни на ветру раздувались, как паруса, наполняя воздух запахом чистоты и солнца, медленно вытесняя остатки ночного ужаса.              И в этот миг я почувствовала это — резкий, колючий всплеск в спокойном до этого течении ледяной энергии. В груди что-то встрепенулось в ответ.              — Реацу Тоширо изменилась...              Замерла, прислушиваясь внутренним сенсором в едва уловимую рябь, пытаясь прочесть сигнал.              — Тренировка? — прошептала я, пытаясь ухватиться за простое объяснение. — Да... Рангику-нян рядом. И ещё сотни других.              Но напряжение, чёрное и цепкое, не отпускало. Оно впивалось в подреберье. Я с силой выдохнула, расправила плечи — будто сбрасывая с них невидимую тяжесть.              Взгляд поймал ослепительно-голубое небо. Жара струилась маревами.              — Тренировка в такую духоту? — сообразила я, щурясь. — Нужно приготовить что-то сытное, но лёгкое... чтобы освежило.              Мысль о деле стала спасательным кругом.              — Тоширо точно вернётся голодным. Приготовлю побольше, — решила я, уже направляясь в дом. — И желе на десерт. Оно должно успеть застыть.              Кухня постепенно наполнилась ароматами, складываясь в сложный, умиротворяющий букет: острый имбирь, свежий лимон, запах риса на пару. Мои руки двигались размеренно — нарезали овощи ровными ломтиками, мариновали рыбу, снимали пену с бульона.              Каждое действие было осознанным, почти ритуальным. Я заполняла пространство теплом и заботой, аккуратно расставляя готовые блюда и убирая их в холод.              Когда последняя крышка щёлкнула, наступила тишина, полная глубокого, завершённого удовлетворения. Я позволила себе наконец выдохнуть и вышла на веранду.              Дерево под босыми ногами было налитым солнцем. Я опустилась на мягкую подстилку, легла на спину и прикрыла веки, подставив лицо ласковым лучам. Ладонь сама нашла живот под тканью фартука.              — Весной вы зацветёте, как нарциссы, — прошептала я едва слышно. — Мои маленькие рыбки.              Мир вокруг тихо мурлыкал, переполненный жизнью. Осталось лишь ждать, отдавшись покою и медленному течению времени.       

* * *

      Пахло сталью и потом — знакомым, родным запахом, что всегда витал на нём. Прежде чем я успела открыть глаза, непривычно тёплые пальцы мягко сдвинули прядь волос с щеки. Затем я ощутила на губах лёгкое прикосновение. Сердце дрогнуло. Кувыркнулось и забилось часто-часто. По коже побежали знакомые мурашки.              — Я дома, — прошептал мне в губы низкий, сдержанный голос.              Я медленно приоткрыла веки. Солнечный зайчик на полу сдвинулся, отмечая время.              — С возвращением, — мои слова прозвучали как сонный протяжный мурлык. — Неужели я уснула?              Передо мной стоял Тоширо. Белые пряди взмокли и прилипли ко лбу и вискам, на шее поблёскивали капельки пота. Я потянулась рукой, чтобы коснуться его щеки, но пальцы предательски дрогнули, и я убрала ладонь.              — Ты весь мокрый. Тренировался?              — Ага. На улице адская жара, — он с лёгким стоном потёрся скулой о моё плечо, точно большой кот, ищущий ласки.              Едва я попыталась подняться, его рука мягко скользнула мне под спину, помогая сесть, а затем и встать. Его взгляд, острый и внимательный, скользнул по моему лицу, задержавшись на потухшем взгляде.              — Тогда купаться. Начинай без меня, — выдохнула я, забирая у него влажную униформу.              Он кивнул, беззвучно скрывшись за дверью ванной. Я быстро справилась со стиркой и потянулась за ним, скинув фартук и юкату. На пороге замерла: Тоширо стоял под ледяным напором, запрокинув голову, с наслаждением подставляя лицо под струи. Вода стекала по напряжённым мышцам спины.              Моё сердце, непослушный зверёк, снова запорхало.              Я сглотнула и встряхнула головой, прогоняя назойливый рой мыслей. Взяла тазик, губку.              Гель для душа пах ментолом и свежим снегом — холодный, чистый аромат, смешиваясь с запахом его кожи, всегда сводил меня с ума.              Он сидел на скамеечке, подставив спину. Я присела сзади, принялась намыливать его. Мышцы под пальцами были твёрдыми, как отполированный гранит, но по мере того, как я водила губкой по кругу, они начинали оттаивать, отдавая своё напряжение.              Моё дыхание становилось глубже, будто я сама напитывалась его ускользающим спокойствием.              Перебравшись перед ним на колени, я принялась за руки. Его ладони были огромными, с длинными, точёными пальцами. Я заворожённо приложила свою к его. И в тот же миг его пальцы мягко сомкнулись вокруг моих, поймав в надёжную ловушку.              — Ты сегодня такая тихая, — произнёс он. Голос спокойный, чуть хрипловатый от усталости. Его взгляд был пристальным и безмятежным. — Что случилось?               «Заметил…» — пронеслось в голове, и знакомый холодок пробежал по кончикам пальцев.              Он это заметил и нахмурился.              — У меня… — я замялась, — плохое предчувствие. Всё утро. Словно что-то… подступает. Но сейчас ты рядом, и… мне уже не страшно.              — Вот как, — он облегчённо выдохнул, и его хватка ослабла, отпуская мою руку.              Я снова взяла губку. Вода, пена, ритмичные движения — это стало медитацией. Намыливала его грудь, плечи, шею, и с каждым круговым движением ком таял. Рука сама, будто помня старый, проверенный путь к спокойствию, соскользнула ниже, обхватывая его. Он резко вздохнул, но не отстранился — его доверие было безграничным.              Я ждала, что в бирюзовых глазах потемнеет страсть, что он станет мягким и податливым, как сонный кот. Но вместо долгожданного тепла внутри у меня всё резко сжалось — не от желания, а от тяжёлой, когтистой усталости. Всё моё напряжение, копившееся с утра, свернулось под рёбрами в один тугой, беспокойный клубок.              Губы сами скривились в досадливую гримасу. Я нахмурилась, сама, не понимая этого внезапного раздражения.              Он уловил это мгновенно — стоило мне лишь дёрнуть бровью. Его пальцы мягко перехватили моё запястье и увели руку прочь, твёрдо прижав ладонь к своей груди. Под кожей ровно и уверенно стучало его сердце — мерный, успокаивающий ритм, который постепенно выравнивал моё собственное, сбившееся.              — Не сейчас, — тихо произнёс он. В его голосе не было ни отказа, ни приказа — лишь кристальная ясность. — Расслабься, киса.              И в тот же миг всё внутри будто обрубилось. Словно кто-то перерезал натянутую струну. Вода зашумела с ровным, монотонным гулом, прохлада осела на коже тонкой росой, а в душе, наконец, воцарилась та самая, желанная тишина.              «Всё… конец буре».              — Угу… — выдохнула я едва слышно, медленно, впервые за день без зажима в горле.              Он лишь чуть крепче сжал мою ладонь. И это было лучше любых слов.              Чтобы разрядить ставшую внезапно слишком серьёзной тишину, я подняла на него взгляд и ткнула указательным пальцем себе в нижнюю губу, пытаясь изобразить нагловатое выражение.              — Может, в следующий раз — сюда?              Уголок его губ дрогнул, и в глазах, заплясали живые, тёплые искорки.              — Как я могу отказать, если ты просишь, — усмехнулся он, и голос прозвучал низко и урчаще, обещая продолжение. Но позже. Когда мы оба будем к этому готовы.              Он легко подхватил меня на руки и понёс под льющуюся воду. Поставив на прохладный кафель, включил тёплую струю. Набрав в ладонь своего геля с холодящим ароматом, он принялся мыть меня. Движения его были неторопливыми, почти ленивыми, будто он разглаживал шёрстку сонному зверьку.              В каждом прикосновении сквозила не страсть, а тихая, уверенная забота. Пальцы скользили по плечам, спине, бёдрам — и казалось, будто с моей кожи стекают все остатки напряжения, накопленные за день.              Боясь поскользнуться, я упёрлась ладонями в кафельную стену, вздрагивая от каждого его движения. Когда вода смыла последние следы пены, я сдавленно выдохнула:              — Теперь твоя очередь.              — Вот уж нет, — усмехнулся он и потянулся к крану. — Разве ты захочешь стоять под ледяным душем?              — Нечестно, — пробормотала я, отскакивая от напора.              Он лишь кивнул, но по лёгкому блеску в глазах я поняла — улыбается. И эта незримая улыбка, казалась такой же тёплой и умиротворяющей, как и его забота.              Пока он стоял под ледяными струями, я накинула юкату и направилась к стиральной машине. Поставила чёрную униформу, после белой и направилась с горой влажной одежды во двор развешивать. Но сзади раздалось:              — Я сам.              Тоширо, уже в юкате, мягко перехватил корзину.              — Хорошо. Тогда я накрою на стол, — кивнула я, и на губы наплыла улыбка.              Расставляя тарелки, я поймала себя на мысли, как умиротворяет этот простой, домашний ритуал.              Мы ели молча, но тишина между нами была не неловкой, а тёплой и насыщенной — словно воздух в саду после дождя. Он доел всё до последней крошки, и это молчаливое одобрение стало лучшим комплиментом.              — Говори вслух, — мягко напомнил он, заметив мою задумчивость.              — Давай я тебе ушки почищу? — вырвалось у меня, и в голосе зазвучала детская радость.              Он лишь кивнул. Я метнулась с места и вернулась с бамбуковой палочкой, увенчанной пушистым пёрышком. Устроившись поудобнее на солнечном месте, поманила его рукой.              Он улёгся, положив голову мне на колени, и я ласково погладила кончиками пальцев по его скулам, щекам и подбородку. Его волосы были прохладными и мягкими, как шёлк. Он закрыл глаза, и по лицу разлилось редкое выражение безмятежного покоя.              Закончив с одним, легонько подтолкнула, помогая перевернуться на другую сторону и продолжила медленно, с почти ритуальной осторожностью. Дыхание его замедлилось, стало глубоким — и вскоре он заснул.              Сердце сжалось от нахлынувшей, переполнявшей нежности.              «Наконец-то… Позволяет себе просто отдохнуть».              Я застыла, боясь спугнуть этот хрупкий мирок, сотканный из солнечного света и его ровного дыхания.              «Телефон! Где мой телефон?! Нужно сохранить это выражение лица!» — пронеслось в голове, но я лишь беззвучно рассмеялась.              Словно почувствовав мой внутренний восторг, Тоширо во сне поморщил нос. От этого простого, бессознательного жеста я забыла, как дышать.              «Какой же он милый…» — прошептала я мысленно. Наклонилась ниже, нервно сглотнула и невесомо коснулась губами его губ.              Он открыл веки. Сонные глаза встретились с моими, и я мгновенно вспыхнула.              — Прости-прости… я тебя разбудила, — пробормотала, отстраняясь.              — Как долго я спал? — спросил он, хрипло.              — Час, — улыбнулась я, поднимая с пола палочку, будто ничего и не произошло.              Увидев гору посуды в раковине, я поспешила на кухню:              — Ах, точно, ещё стирка…              — Я займусь этим, — прозвучал его спокойный, но твёрдый голос.              Он вышел, а я осталась наедине с тарелками и своими мыслями. Не успела домыть, как почувствовала — он снова рядом. Его руки обвили меня, ладони легли на живот — прохладные, уверенные, будто защитный барьер.              — Засыпаешь. Оставь, — прошептал он, касаясь губами моей шеи.              От его дыхания по коже побежала волна прохлады до самых пяток. Я выключила воду. Он развернул меня лицом к себе, подхватил под ягодицами и понёс в спальню.              Я обвила его торс ногами, притянула ближе и поцеловала — так жадно, что сама удивилась этой внезапной вспышке. Он ответил с той же мягкой уверенностью, опустил на кровать и замер, прижав меня к себе.              — По-моему, твой живот совсем не вырос, — заметил он, проводя ладонью по кругу.              — Его не видно, потому что я пухлая, — надула я губы с преувеличенной обидой.              — Обалдела? Это моё богатство! — рассмеялся он, и его грудь вибрировала за спиной. — Спи, киса. Я разбужу, — прошептал он в мои волосы.              — Угу, — едва выдохнула я, уже наполовину во сне.              Он обхватил меня, уложил удобнее. Его ладонь осталась на моём животе — тяжёлая, надёжная. И под этот последний, охраняющий жест я окончательно провалилась в сон, где не было места ни тревогам, ни плохим предчувствиям. Только покой, замкнувшийся в круге его рук.       

* * *

      Мир вернулся ко мне не спеша. Сначала — дыхание, ровное и глубокое, чуть вибрирующее у груди. Потом — солнечный свет, пробивающийся сквозь ткань штор и золотящий веки. И лишь в самом конце — прохлада его ладоней. Лёгкие, почти невесомые прикосновения скользили по спине, не требуя ничего, просто напоминая: «Я здесь. Ты здесь. Всё в порядке».              Другая рука собственнически лежала на моей пояснице. Я потянулась, выгибая спину, и запустила пальцы в его белые пряди. Они пахли снегом и кожей.              — Мр-р-р… — довольное урчание вырвалось само собой, когда я, не открывая глаз, коснулась губами его макушки.              В ответ он лишь глубже вдохнул и притянул меня ближе, зарываясь лицом между грудей. Дыхание его обдало кожу ледяными иголочками. Я дёрнулась и с недовольным ворчанием откатилась на спину.              — Щекотно, — пробормотала, надув губы.              — Знаю, — послышался его сдавленный смешок.              Его голос звучал так, будто у мира наконец появился смысл. Я не открывала глаза — не хотела разрушать этот хрупкий миг между сном и явью, где можно просто быть, не пытаясь казаться сильной.              «Как же хорошо, когда он рядом...»              — Обожаю просыпаться с тобой, — выдохнула я, и слова прозвучали тише шёпота.              — Ещё скажи, что ради этого и ложилась, — его пальцы медленно водили по моему боку, заставляя трепетать от щекотки.              Я лениво приоткрыла один глаз. Он опирался на локоть, смотря на меня, а в бирюзовых глазах плавала редкая, мягкая улыбка. От этого взгляда внутри всё таяло.              — И ложилась, — беззастенчиво согласилась я.              Приблизившись, я ласково потёрлась щекой о его грудь, помечая своего. Нежась в его объятьях, снова прикрыла глаза, продолжая дремать. Он отстранился, чтобы сесть, но его рука тут же нашла мою и переплелась с пальцами.              — Не сплю, — заверила я, резко открывая глаза и моргая, сгоняя остатки дремоты.              — Идём к твоим, — сказал он. — Если сейчас выдвинемся, к ужину успеем.              Любопытство мгновенно вытеснило лень.              — О? Значит, всё-таки решился вернуться в логово кошачьей мафии? — прищурилась я.              — Я выжил под руководством Мацумото, — он невозмутимо пожал плечами. — Переживу и твоих.              Рассмеявшись, я потянулась к нему и коснулась губами его губ. Миг нежности, лёгкий, как прикосновение крыла бабочки.              — Тогда идём, — он легко поднял меня на ноги. — Погуляем перед ужином.              Я лишь кивнула, чувствуя, как предвкушение поднимается внутри сладкой бурей. Весь день пахло грозой, но теперь пахло приключением.              Вечерний воздух Сейрейтея был знойным и густым. Камни под ногами отдавали накопленным за день теплом. Я шла рядом с Тоширо, но моё тело, ещё утром скованное, теперь едва могло устоять на месте. Внутри всё играло и переливалось, требуя выхода, — точнее, выплёскивалось через край.              Он шагал с привычной офицерской выправкой, спокойный и сдержанный. Белые волосы казались в лучах заката почти золотыми.              — Идёшь слишком спокойно, — заметила я, покачиваясь на носках и чувствуя, как по мышцам бёдер пробегает нетерпеливая дрожь. — Прямо как старик на прогулке.              — Это называется «шаг капитана», — не глядя на меня, парировал он.              Я оскалилась в улыбке, подобравшись ближе, готовясь к прыжку.              — Ага. Просто боишься проиграть.              Он наконец скосил на меня глаза, и в них мелькнула знакомая искорка вызова.              — Проиграть? В шунпо? Серьёзно?              — Проверим? — выдохнула я, и больше не ждала.              Он бросил мне взгляд — предупреждающий, слишком спокойный. А я уже знала, чем это кончится.              Мир взорвался молнией, что вырвалась из груди. Я не думала, отпустила тело, позволив инстинктам взять верх.              — Араси-чан! — донёсся снизу его голос, но было уже поздно.              Шунпо отзывалось под стопами ликующим гулом. Каждая мышца помнила движение лучше разума. Ветер свистел в ушах, срывая с губ смех, заставляя глаза слезиться от скорости. Бубенчик на моём хвосте отчаянно звякал в такт прыжкам, оповещая всей улице о кошачьей гонке.              Я петляла между жёлтыми крышами, оставляя за собой шлейф аромата и эхо смеха. Скользила по карнизам, будто по гибким ветвям.              В блестящей витрине мелькнуло отражение — бирюзовая грива, дикий блеск в глазах, тело, изогнутое в прыжке. На миг задержалась, поймала фиолетовый взгляд — да, это была я. Не испуганная зверушка из утра, а хищница, затеявшая весёлую охоту.              Я сделала кульбит в воздухе, готовясь сменить направление. Как вдруг — тишина. Ветер стих. И тут сильные руки обхватили мою талию, поймали в самом прыжке, погасив инерцию. Бубенчик звонко дзинькнул — точная нота, ставящая точку в наших догонялках.              Тоширо мягко, но неумолимо прижал меня к твёрдой, вздымающейся груди. Моё сердце колотилось, точно пойманная птица, но теперь — от восторга.              Мы замерли на узком арочном мостике. Я, вся взъерошенная и запыхавшаяся, он — с тем самым ледяным спокойствием, от которого всегда хотелось кусаться.              — Нечестно! — выдохнула я, беспомощно брыкаясь в его стальных объятиях.              — Ты отвлеклась, — его голос был ровным, лишь лёгкая хрипотца выдавала погоню. — На собственное отражение.              — Не отвлеклась! — надула я губы, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Просто там... кошка была. Очень быстрая.              Уголок его губ дрогнул.              — Ага. Похожа на тебя. Красивая до безумия. Особенно когда злится и фыркает.              Я фыркнула, вздёрнув подбородок, нарочито громко и обиженно. Он рассмеялся, тихо, почти про себя, и его пальцы, прежде сжимавшие мой бок, разжались. Но не отпустили сразу. Сначала они медленно, почти ласково провели по моим волосам, убирая выбившуюся прядь с лица, затем скользнули по затылку, успокаивая взъерошенную «шёрстку».              «Как же хорошо, когда он вот так...»              — Твоя скорость вернулась, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто констатация факта. Это было одобрение. Облегчение. — Рад это видеть.              Я повернулась к нему в объятиях и поймала своё отражение в бирюзовых глазах — живое, румяное, сияющее. Совсем не то, что утром.              — Осторожно, капитан, — прошептала я, чувствуя, как по спине бежит знакомый трепет. — Ещё немного — и я начну побеждать.              — Значит, буду тренироваться усерднее, — парировал он. — Я в жизни от тебя не отстану.              Я захихикала, искренне, до слёз. А он вдруг протянул руку с растопыренными пальцами.              — Лапу дай.              Мы переплели пальцы. Ветер снова ударил в спину, подталкивая вперёд, к дому, где пахло маминым супом и сладостями, где нас ждал шумный, тёплый хаос. Мы шагнули навстречу этому хаосу почти одновременно, и от дурного предчувствия не осталось и следа — его просто сдуло ветром нашей безумной гонки.              Ещё не видя дома, мы уже ощутили их приближение — тот особый гул жизни, что исходит от большой семьи. А выйдя из-за поворота, увидели их всех: нашу шумную, пёструю стаю, возвращающуюся домой.              И в тот же миг они заметили нас.              — Котенька! — проревел отец, и его мощная фигура ринулась к нам. Прежде чем я успела моргнуть, он подхватил меня и взметнул в воздух, прижимая к груди, колючей щекой теребя мою. — Ты что похудела? Хорошо кушаешь?              — Папулечка! — рассмеялась я, обвивая его шею.              Он с лёгкостью подкинул меня выше, и я взвилась с довольным писком. Бубенчик на моей резинке звенел в такт весёлым, переливчатым «мяу!», и я краем глаза заметила, как Юма, стоя в стороне, смущённо улыбался, глядя на этот маленький праздник у меня на голове.              — Выше-выше! Ня-ха-ха!              У папы из носа брызнул алый фонтан. Резко цыкнув, Тоширо молнией выхватил меня из падения и приземлился на деревянной веранде, подальше от металлического запаха крови. Помог мне разуться и с обречённым вздохом вернулся к истекающему отцу.              — Дорогой... — мягко выдохнула мама, подходя. — Вы до завтра?              — Ага, — кивнул Тоширо.              Я тут же прильнула к матери, уткнувшись носом в её плечо. Сладковатый, нежный аромат, знакомый с пелёнок, окутал меня успокаивающим облаком.              — Мамулечка!              — Здравствуй, родная. Ох, что-то ты и правда, похудела, — её ладони мягко ощупали мои бока и спину.              — Да всё в порядке! Это из-за тренировок, — махнула я рукой, чувствуя, как на губы просится беззаботная улыбка.              — Каких тренировок? — она замерла, глаза округлились.              — Концентрирую реацу, пытаюсь найти своих хищников, — хихикнула я. — Но пока мой предел — только девять километров.              — Вот оно что... Всё же будь осторожна, — её пальцы нежно прошлись по моей взъерошенной макушке, и я почувствовала, как по спине разливается тёплая волна её заботы.              — Сестрёнка! — раздался очередной возглас, и Юу уже летел на меня с распахнутыми объятиями.              — Эй, моя очередь! — недовольно окликнул его Йоши.              — Да с чего бы? Я больше люблю сестрёнку! — зашипел близнец и обхватил меня сзади.              — Ня! — я непроизвольно пискнула, почувствовав на своей груди его сжавшиеся ладони.              — Как пудинг! — просиял Юу, прижимаясь к моей спине.              — Хочу пудинг! — тут же сообразила я, отпуская маму.              — Я тоже! — хором отозвались мама и Юу.              — Юу, — низкое рычание Тоширо прозвучало прямо за нами.              Он одним движением выудил телефон и набрал номер. Все одновременно повернули головы к нему.              — Ага, — усмехнулся он, дождавшись ответа. — Да знаю, что ты в курсе. Иди сюда. Купи три пудинга и... Хочешь ещё чего-нибудь? — перевёл он взгляд на меня.              — Арбуз! Или дыню? — просияла я, подпрыгивая на месте, и смущённо вздрогнула, чувствуя, как ладони Юу снова задвигались по моей груди.              — Балда, отвали от неё! — гневно прорычал Тоширо. Фыркнув, он вернулся к разговору: — Слышал? Поторопись.              — Братик, — простонала я, зажмуриваясь от стыда.              Тоширо схватил близнеца за шиворот и попытался отцепить от меня, как надоедливого котёнка.              — Ты позвал Итачи-сана? — догадался Юу и надулся.              — Как будто ты будешь не рад его видеть, — усмехнулся Тоширо.              Выскользнув из объятий близнеца, я кинулась на шею к Йоши. Он трепетно обнял меня в ответ, будто боясь раздавить, склонился, чтобы я могла встать на землю, и лишь тогда отпустил.              — Братик Йоши ещё выше Тоширо, я так завидую, — надула губы, запрокидывая голову, чтобы рассмотреть его. Развернулась к Юме и замерла, внимательно оглядев его с головы до ног. — Пресвятые котятки, да ты вырос!              — Немного, — смущённо отмахнулся он.              Прикинув его рост, я оторопела: теперь мы были одного роста. Подбадривающе положила ладони на его плечи, и по щеке покатилась счастливая слеза.              — Дети так быстро растут… Поздравляю, Юма-нян! — проворковала я, снова обнимая его.              — Так, хватит стоять на пороге, — властно произнёс отец, направляясь к высоким воротам. — Логово ждёт!              Тёплый воздух встретил нас запахом травы и маминых сладостей. Где-то в саду стрекотала цикада, и от её мерного звука хотелось зевнуть и свернуться клубком прямо на веранде.              Юу вбежал первым — вихрь, солнце и шум. Йоши следом. Мама за ними. Всё было, как в детстве: смех, запахи, хаос, родной гул. Я едва успела снять обувь, как младший брат, Юма, уже стоял переодетый рядом.              — Меня давно мучает вопрос, — задумчиво начал он, прищурившись, будто собирался вывести уравнение. Его зелёные глаза скользнули с отца на старших братьев. — Почему вы никогда не стрижётесь?              — Потому что котенька обожает длинные волосы, — папа с гордостью встряхнул своей львиной гривой.              — Ня-я! — умилённо набросилась я на него со спины, погружая лицо в пряди, пахнущие шампунем и домашними сладостями. — Вот именно! Самые лучшие!              — Держись, дорогой, — мягко рассмеялась мама, наблюдая, как его уши розовеют.              — Ясно… значит, и Итачи-сан тоже? — сообразил Юма и коснулся своей короткой торчащей пряди.              Все взгляды невольно переместились к Тоширо. Он стоял чуть в стороне, засунув руки в рукава, — прямой, спокойный, как морозное утро. Его белые волосы подсвечивались заходящим солнцем.              — Нет, спасибо, — коротко отрезал он, но его взгляд встретился с моим.              Молчание протянулось между нами, как тонкая нить.              «Не нужно ему быть как все. Он и так совершенен».              — Мне и твоя стрижка нравится. Она — это ты, — сказала я, подходя ближе. — Колючая, но мягенькая.              Он чуть заметно кивнул, и в его взгляде мелькнула тень тепла. Я уже собиралась уйти, но заметила, как несколько прядей упали ему на лоб.              — Хотя... ты сильно оброс, — я прищурилась, играя его чёлкой. — Давай я тебя подстригу?              — А ты умеешь, сестра? — вклинился Йоши. — Или бедный капитан останется лысым?              — Ага! — веселясь, подхватил отец.              — Конечно умею! — я прокусила палец, сложила печать, и в воздухе блеснул кунай.              Он лёг в ладонь, холодный, идеально сбалансированный. Я повертела его на пальце и хищно оскалилась. Металл звякнул об обручальное кольцо — короткий, точный звук, который привлёк все взгляды.              — Я мастер в обращении с острым оружием. Да и у меня уже был опыт — Няруто же я стригла.              — Узумаки? — поднял бровь Тоширо. Вздохнул. — Ладно. Делай.              Он сел на ступеньку веранды, закрыв глаза с таким видом, будто это была не стрижка, а медитация. Просто так, без страха, без колебаний. Я провела пальцами по его вискам, чувствуя подушечками биение его крови.              — Доверяешь мне? — прошептала я, когда лезвие с лёгким шелестом скользнуло у его виска.              — Всегда, — его ответ был тихим, но твёрдым, как сталь.              Сердце кольнуло — мягко, тепло, как пушистый хвост, коснувшийся щеки. И всё внутри заурчало.              Ветер колыхнул листву, а я, сдерживая дыхание, работала быстро и точно. Каждое движение лезвия было выверено — я помнила каждый изгиб его стрижки, каждый угол, который подчёркивал резкие линии его лица.              Пряди падали на плечи серебристым инеем. Когда я отступила на шаг, чтобы оценить результат, он открыл глаза.              Довольно кивнув, я сложила печати, и кунай исчез в клубе дыма.              — Действительно здорово, — папа с одобрением осмотрел работу. — Ни единой лишней волосинки.              — Я просто запомнила, как его постригли после превращения, — призналась я, смахивая с его плеча несколько светлых нитей. — Повторить нетрудно. Меня ведь обучал Копирующий ниндзя.              — Запомнила, значит? — в глазах Тоширо мелькнула знакомая насмешливая искорка.              Я лишь кивнула, чувствуя, как жар разливается по щекам. Пальцы сами потянулись к собственной чёлке, нервно пытаясь скрыть румянец.              «Он всегда знает, как вывести меня из равновесия».              — Идеален, — выдохнула я, ловя его взгляд.              — Нет, — его пальцы мягко скользнули по моей щеке, заставляя учащённо забиться сердце. — Это ты.              — Так и выглядит доверие, — тихо произнесла мама, наблюдая за нами с той особой улыбкой, что появляется только у счастливых родителей.              — Может, и меня подстрижёшь? — папа приблизился, завистливо проводя рукой по своей роскошной гриве.              — Нет-нет-нет! — я тут же обвила его с шею сзади, прижимаясь щекой к взъерошенным прядям. — У тебя же такие красивые, длинные волосы! И пахнут солнцем!              Отец побагровел и, конечно же, рухнул прямо на траву с фонтаном крови из носа.              — Дорогой, — вздохнула мама, опускаясь рядом на колени. Её ладони уже светились тёплым зелёным сиянием.              — Я исцелю, мамуля, идите купаться, — предложил Юу, мягко отодвигая её в сторону.              — Вот молодец, спасибо, — она ласково провела рукой по его бирюзовым волосам и поднялась. — Идём в душ, родная, — поманила меня мама, и я послушно поплелась за ней, как котёнок на поводке.              Ванная окутала нас влажным теплом, пахнущим паром и старым деревом. Пока мы раздевались, мама вдруг придвинулась ближе, её нос ловко вздёрнулся.              — М? Ты пахнешь совсем как Тоширо.              «Ой. Он же действительно мыл меня своим гелем...»              — Ня? — я подпрыгнула на месте, чувствуя, как пылают уши. — Разве это плохо?              — Ты ведь девушка, — она задумалась, и в глазах вспыхнули весёлые искорки. — Давай завтра купим тебе духи?              — Духи? — я наклонила голову, словно прислушиваясь к незнакомому звуку. — Но я шиноби. От меня ничем не должно пахнуть.              — Что за глупости! Пока ты ждёшь малышей, понятия шиноби к тебе не относятся, — её смех прозвенел, как колокольчик.              «И правда. Я теперь не ниндзя».              — А, точно, — смущённо прошептала я.              Её ладонь, тёплая и нежная, легла на мой живот, озаряя кожу мягким зелёным сиянием.              — Как себя чувствуешь?              — Прекрасно, — я закрыла глаза, погружаясь в поток исцеляющей энергии. — Хотя сегодня... было какое-то странное предчувствие. Но когда Тоширо вернулся, стало легче.              — Очень хорошо, — её улыбка стала безмятежной. — Пошли, я потру тебе спинку.              — Да-да! — я радостно всплеснула руками.              За дверью послышался приглушённый шёпот.              — Нашим девочкам сейчас весело, — донёсся голос отца.              — Хочу купаться с сестрёнкой, — жалобно протянул Юу.              — Да сколько можно? Отлипните от двери, — раздражённо прорычал Тоширо.              — Тш-ш-ш! — раздалось хорное шиканье.              — Ня-ха-ха-ха! Щекотно, мамулечка! Ния-я-я! — залилась я смехом, когда её пальцы пробежались по моим рёбрам.              За дверью воцарилась мёртвая тишина, затем послышался сдавленный стон.              — Какие милашки! — отец, судя по звукам, закатался по полу. — Боже, что же делать?              — Я должен войти, — с одержимостью прошептал Юу.              — Только попробуй, — Тоширо схватил его так, что кости хрустнули.              — Пфф, — брат фыркнул с поразительным безразличием.              — Да где этот Учиха? — прозвучало раздражённое ворчание.              Когда мы вышли, распаренные и умиротворённые, в коридоре столпилась вся мужская половина семьи. Мама, закатывая глаза, прошла мимо них.              — Мамуля, ты ослепительна! — папа кинулся к ней с объятиями.              — Ваша очередь, мальчики, — отмахнулась она, но я заметила, как её смуглая кожа порозовела.              — Как холодна. Она так прячет своё смущение! — отец прикрыл лицо ладонями.              — Вы так долго, — буркнул Юма.              Я потянулась, с наслаждением ощущая прохладу на разгорячённой коже. По плечам рассыпались волнистые после душа волосы, а на запястье, вместо браслета, красовалась резинка с бантиком и бубенчиком.              — Прости-прости! Тогда в следующий раз иди с нами.              — Я уже взрослый, — он покраснел и отвёл взгляд.              — Для меня нет, — я обняла его, прижимаясь щекой к его и бубенчик на моём запястье тонко прозвенел прямо у него над ухом. — Я помню, как ты был у мамулечки в животике.              — Обнимашки! — Юу набросился на нас сзади.              — Отставить, — Тоширо встал между нами, как живой щит.              — Нечестно! Ты сам не выпускаешь сестрёнку из объятий!              — Ага, — он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул вызывающий огонёк.              — Ты ещё и злорадствуешь? — оторопел близнец.              — Пошёл в ванну, живо.              — Хорош, — вмешался Йоши и потащил брата за шиворот.              — Братик, ты предатель!              — Хорошо, когда детишкам весело, — счастливо вздохнул папа, следуя за ними.              — Пусти, сестра, я так задохнусь, — выдохнул Юма.              — Опять это «сестра»? Говори «сестрёнка», Юма-нян, — я потёрлась о его щёку и наконец отпустила. Он тут же сбежал, не желая показывать горящее лицо.              Тоширо наклонился ко мне, его дыхание коснулось уха:              — Нужно на законодательном уровне запретить выходить из ванной в таком виде.              — Ну я хотела выйти голой, но мамулечка не разрешила, — обиженно надула я губы, чувствуя, как его прохлада ласкает мою пышущую жаром кожу.              — Это точно было бы преступлением, — он приподнял мой подбородок и коротко поцеловал. — Моё самообладание не железное.              — Ня-я? — я замерла, ощущая, как вспыхивает лицо. — Моё сердечко такого не выдержит...              — Иди, пока я не передумал, — коротко велел он, отворачиваясь, но я успела заметить напряжение в его скулах.              Я торопливо запахнула полы юката, словно пойманная на шалости, и кивнула, стараясь унять дрожь в коленях.              — Не торопитесь, ужин ещё не готов, — бросила я через плечо и пулей помчалась на кухню, где мама уже разбирала пакеты с продуктами.              Его низкий смех догнал меня в коридоре:              — Постараемся.              Некоторое время спустя на кухне царила мирная суета, пока дверь не распахнулась с грохотом.              — Да афигеть! — ввалился Юу, лицо его было искажено возмущением.              Мы с мамой переглянулись, но продолжили готовить.              — Угомонись, — за ним вошёл Тоширо с насмешливой ухмылкой.              — Так и должно быть! — Йоши зашёл следом, о чём-то размышляя вслух.              — До папули вам всё ещё далеко, — хитро улыбнулся отец.              — Сам виноват, ничего не делаешь, чтобы это исправить, — буркнул Юма.              — О чём речь? — насторожилась я.              — Я понял! Сестрёнка так вкусно готовит, что Тоширо отъелся и стал вдвое больше!              — Ага, — лениво отозвался тот, усаживаясь за стол.              — Это мускулы, а не жир, брат, — сочувственно хлопнул его по плечу Йоши.              — Да только месяц прошёл, когда он успел? — Юу напрыгнул на меня. — Сестрёнка, ты точно в опасности рядом с таким огромным животным.              — Ха? — раздалось угрожающее рычание Тоширо. — Пусти её, гадёныш!              В этот момент воздух изменился. Не резко, а плавно, будто тяжёлый, бархатный занавес опустился на шумную комнату. В дверном проёме стоял Итачи, одетый в студенческую униформу, с катаной за спиной. Он застыл с двумя огромными пакетами в руках.              Его появление всегда действовало на меня странно — будто кто-то подлил мёду в сердце, заставив его биться медленнее и гуще.              «Мой молчаливый маяк.»              — Добрый вечер, — его голос прозвучал тихо, но все головы повернулись к нему.              Тоширо выдохнул — не просто облегчённо, а с тем особенным звуком, с каким сдают сложный пост. В его осанке, всё ещё напряжённой, появилась едва заметная податливость.              — Да наконец-то.              Пока папа возился с пакетами, Юу нехотя отпустил меня. Я счастливо просияла и уже собиралась кинуться к Итачи с объятьями, но замерла, пойманная его взглядом.              Тёмные глаза скользнули по мне — не просто увидели, а просканировали, как рентгеном, выявляя каждую трещинку в показном спокойствии.              «Он знает. Всегда знает.»              — Что случилось? — спросил он так тихо, что слова едва долетели до меня.              — Вау, с первого взгляда заметил, — Тоширо усмехнулся, и в его голосе прозвучало странное удовлетворение, будто он передавал сложного пациента специалисту.              Я потупилась, нервно теребя чёлку.              — Мня? Ничего, наверное... Просто было дурное предчувствие, но сейчас всё позади.              Итачи осмотрел меня с ног до головы — не как любопытный, а как диагност, оценивающий состояние раненого зверя. Затем раскинул руки, и я прильнула к его груди, уткнувшись носом в знакомый запах сандала и тепла. Его пальцы мягко вплелись в мои волосы, а грудь под моей щекой вздыбилась от глубокого вдоха. Его сердце билось медленно, ровно.              «Заземление. Наконец-то.»              — Хорошо себя чувствуешь? — отстранившись, спросил он.              Его взгляд на мгновение встретился со взглядом Тоширо, задержавшись на его макушке. Между ними пробежала та самая, незримая нить понимания. Взгляд вернулся ко мне, выхватывая моё особенно довольное, чуть гордое выражение. Уголок губ Итачи дрогнул в почти незаметной улыбке, обращённой к нам обоим.              «Догадался! Вот демон!»              — Конечно-конечно! — мой голос прозвучал уже твёрже.              Позже, когда все собрались за столом, Итачи вернулся переодетым в банную юкату, с распущенными влажными волосами. Он уселся рядом, и его плечо коснулось моего — лёгкое, но ощутимое прикосновение, словно кот, помечающий свою пару.              — Твоё мастерство простирается дальше кухни, — тихо произнёс он, приглаживая мою выбившуюся прядь.              Я смущённо вспыхнула и заёрзала на месте, чувствуя, как по спине пробежали тёплые мурашки.              — Мр-рня-я! Хвали меня, хвали!              — По крайней мере, я не остался лысым, — ухмыльнулся Тоширо с другой стороны, и я поймала, как его поза стала расслабленнее, будто с него сняли невидимый груз.              — Тогда сестрёнка точно развелась бы с тобой! — коварно засиял Юу, пытаясь через Итачи дотянуться до меня.              Но теперь я была зажата между двумя крепостями — одной изо льда, другой из тишины. И впервые за весь день почувствовала, что могу просто дышать, зная, что каждый из них охраняет свой участок моей души.              — Мечтай, — фыркнул Тоширо, не сдержав смешка.              Шум после ужина был густым и сладким, как мёд — всеобщее довольство разлилось по комнате, наполненной запахами еды и тёплого дерева.              — Точно, там же пудинг! — просияла я, вспомнив о десерте.              Три заветные баночки оказались перед мамой, Юу и мной. Мы синхронно вскрыли крышки, зачерпнули по ложке и закрыли глаза от наслаждения.              — М-м-м! — замычали в унисон, словно три довольных кошки.              — Мои милашки! — отец снова закатался по полу, захлёбываясь умилением.              — Хочу ещё... — опустошив баночки, мы разочарованно вздохнули хором.              — Я взял по два каждому, — едва заметно улыбнулся Итачи, словно фокусник, достающий из шляпы кроликов.              — Наш герой, — смущённо хихикнула мама.              — Это какая-то суперспособность, — вторила я ей, с восторгом принимая вторую порцию.              — Читер, — обиженно буркнул Юу, но его ложка уже погружалась в новую баночку.              Счастливые возгласы наполнили комнату. Когда последние крошки были съедены, Йоши с тоской посмотрел на гору грязной посуды.              — Чья очередь мыть?              — Папулина! — прозвучало хором, как отлаженный механизм.              — Помогу, — предложил Итачи.              — Не надо, это мелочь, — отмахнулся отец.              Меня дёрнуло.              — Запретное слово... — зашипела я, оскалив клыки.              — Прости-прости, котенька! — он поднял руки в жесте сдачи, и все рассмеялись.              В голове звенела одна-единственная навязчивая мысль, сладкая и круглая, как шар.              — Хочу арбуз, или дыню… и то и другое, да-да, — мечтательно протянула я, и растянулась на полу укладываясь на живот.              Моя лень была столь же совершенна, как у кошки на солнце. Я лишь приоткрыла один глаз, чтобы скосить взгляд на устраивающуюся вокруг меня стаю. Мама — напротив, мой надёжный тыл. Йоши и Юма — по флангам, как два спокойных стража. Юу прилёг слева, подперев голову руками, и его фиолетовый взгляд поймал мой, полный немого любопытства.              А потом я ощутила знакомую тяжесть на ногах. Тоширо устроился щекой на моих ягодицах, словно они были созданы исключительно для его комфорта. Его пальцы впились в кожу с тихим удовлетворением, устраиваясь поудобнее.              Запах сладкой свежести опередил самого Итачи. Он присел справа, поставив передо мной глубокую тарелку, где алым сахаром плавали идеальные кубики арбуза и таяли солнечные ломтики дыни. Мой живот отозвался тихим урчанием — безмолвное спасибо.              Я потянулась к арбузу, как котёнок к миске молока, вцепилась в него губами и втянула в рот. Язык сдавил упругую мякоть, и мир сузился до взрыва прохладной сладости.              — Он даже без косточек? — голос мамы дрогнул от умиления.              — Я почти закончил! — донёсся запыхавшийся голос отца.              Мой следующий кусочек дыни коварно ускользнул, перекатившись по тарелке, но прежде, чем я успела надуться, пальцы Итачи уже поднесли его прямо к моим губам.              — М-м, такая сочная! Ещё-ещё! — потребовала я, жмурясь и открывая рот, как птенец.              Тоширо заёрзал на моих ногах, его спина выражала молчаливый протест моей неугомонности.              — Тоже хочешь? — спросил Итачи.              — Обойдусь, — буркнул он и с демонстративной нежностью взбил мои бёдра, свою персональную подушку, прежде чем снова уткнуться в них затылком.              — Папуля, ну давай живее, — поторопил Юу, его взгляд с завистью скользнул по Итачи, а потом по Тоширо.              — Всё-всё, я готов! — папа сбросил с плеч промокшую юкату и уселся за мамой, утянув её к себе на колени.              — Тоширо, ты нахал, — цыкнул Юу.              — Не твоё дело, — отмахнулся он, отвернувшись ото всех и закинув руки за голову. Его пальцы при этом продолжали водить по моей коже едва заметными кругами, зажигая румянец под ней. — И вообще-то она первая на меня напала.              «Предатель», — пронеслось в голове. Я отвела взгляд, надула щёки, чувствуя, как полыхает кожа.              — Сейчас у неё мордашка просто прелесть, да? — проурчал Тоширо, добивая меня тройным гортанным «р».              — Такая милашка! — папа сгрёб маму в охапку, прижимаясь щекой к её макушке.              — Дорогой, успокойся, — она с деланным раздражением попыталась его оттолкнуть.              — Последний кусочек, — Итачи ловко отвлёк меня. Его пальцы сжимали алый кубик.              Всё ещё дуясь, я, не глядя, наклонилась и взяла его. Губы обхватили прохладную сладость… и что-то твёрдое. Его пальцы. Осознание ударило, как обухом. Я отпустила его руку, и с глухим стуком мой лоб встретился с полом. От стыда, казалось, пошёл пар.              — Что такое? — лениво поинтересовался Тоширо, поворачивая голову.              — Ничего, — голос Итачи был абсолютно спокоен. Он поднялся с пустой тарелкой и направился к раковине.              — Точно шишка будет, — хихикнул Юу.              — Всё в порядке! — я резко подняла голову, за считанные секунды надев маску безмятежного спокойствия «Акане». Мастерство шиноби никуда не делось.              — Здорово, сестрёнка, сказывается опыт? — Юу ткнул меня пальцем в щёку. — С таким лицом только в карты играть.              — А давайте сыграем? — подхватил Йоши.              — Согласен! — обрадовался папа. — Только на что?              — Как насчёт приготовления завтрака? — мама хитро сверкнула глазами.              — И мытьё посуды, — поспешно добавил папа.              — Я за! — наш с Юу возглас слился с голосами мамы, папы, Йоши и Юмы.              — А вы двое, что особенные, котятки? — папа оскалил клыки.              — Хорошо, — Итачи выдохнул с тихим, обречённым согласием.              — Ладно, — без энтузиазма буркнул Тоширо, поднимаясь с моих ног.              — Сын, бегом неси карты! — папа сиял, как ребёнок.              Йоши сорвался с места. Тоширо пристроился справа, заняв место Итачи, а я с наслаждением навалилась на его плечо, впитывая знакомую прохладу. Вернувшийся Итачи втиснулся в узкий промежуток между мной и Юу слева.              — Играем в «Богача», — мама ловко перетасовывала колоду. — Завтрак на восьмерых: пятерых крепких парней, активно растущий организм, привередливую беременную девушку и меня.              — Ня? Я не привередливая.              — Тогда, чего бы ты хотела съесть на завтрак, киса? — спросил Тоширо.              — Яичницу… — протянула я, задумавшись.              — Слишком просто, — хором удивились окружающие.              — …с жареным беконом, луком, помидорами и колечками красного болгарского перца. И блинчики с шоколадным мороженым и свежим киви, — выпалила я и тут же облизнулась.              — Звучит как вызов, котенька, — довольно оскалился папа.              — А на обед? — Тоширо склонился ко мне, его дыхание щекотало шею.              — Рыбку, жаренную на костре, и сладкий картофель… И манго, штук пять, — я зажмурилась, представляя себе этот пир.              — Ага, совсем не привередливая, — он усмехнулся прямо у меня над ухом.              — Что будешь делать, если проиграешь, сестрёнка? — встрял Юу. — Ты ведь любишь поспать.              — Мне везёт, ня-ха-ха-ха! — самодовольно задрав нос, захохотала я, чувствуя, как хвост, которого нет, вибрирует от восторга.              Мама раздала карты. Шесть штук каждому. Я схватила свою стопку и развернула веером.              «Так, король, король, туз, туз…» Сердце ёкнуло.              — Смотри-смотри, я же говорила! — я толкнула Тоширо плечом, сияя.              — Ого, — он с недоверием уставился на мои карты. — Как это вообще возможно.              Я закончила первой, с лёгкостью покрывая подкинутые Тоширо карты своими тузами. Потом вышел Юу, за ним Йоши, Юма и папа. Я, как тень, подкралась к Итачи и, опёршись руками о его плечи, заглянула в его карты сверху.              — Я закончила, — объявила мама, выкладывая последнюю карту.              — Ну, я так и полагал, — с облегчением вздохнул Тоширо, отдавая свою карту.              — Ты проиграл, бедняжка, — я с притворным сочувствием пощекотала ногтями подбородок Итачи.              — Ничего, — он зажмурился, и по его лицу пробежала тень наслаждения.              — Итачи-сан, а вы умеете готовить? — с искренним ужасом поинтересовался Юу.              — Не бойся, я за всем прослежу, — мама лукаво подмигнула, и в её глазах заплясали весёлые чёртики.              Пальцы сами потянулись к распущенным волосам Итачи, запутались в шелковистом тепле. Под моей щекой его плечо на мгновение замерло, а затем глубоко, почти неощутимо, предалось расслаблению. Точно большой чёрный кот, он чуть склонил голову, с ленивым довольством подставляясь под эту внезапную ласку.              — Такие длинные и мягкие... Завидую, — пробормотала я, прижимаясь щекой к чёрным прядям. Их запах — чистоты и дорогого шампуня — кружил голову.              Он обернулся, оглядывая мою взъерошенную после душа гриву. На секунду тёплые пальцы коснулись бирюзовой пряди у щеки, привычно поправляя её. Словно пытался усмирить непокорную стихию.              — Тебе самой идут длинные волосы, сестрёнка, — заметил Юу.              — Правда-правда? — воскликнула я, и радость, горячая и пузырящаяся, подбросила меня с места. — Скорей бы отросли, мои прекрасные волосики!              Я закатилась смехом, кувыркаясь на татами за спиной Итачи, как котёнок в одуванчиках.              Внезапно пол ушёл из-под спины, и бубенчик на запястье со звонким «мяу» оборвался. Тоширо подхватил меня на руки, его ладони — прохладные и уверенные — обхватили за спину и под коленями. Взгляд приковался к моему лицу.              Бездумно, повинуясь коварной привычке «умасливания», я потянулась к нему и коснулась губами его губ. Коротко, стремительно.              — Давай тоже, мамуля! — оживился папа, сжимая её в объятиях.              — Дорогой! — смущённо краснея, шикнула она, изворачиваясь из сильных рук.              Вот тебе и коварство. Осознание обрушилось лавиной: я только что поцеловала его при всех. Привычный жест «умасливания» вдруг стал выставленным напоказ.              — Опять, — смущённо фыркнул Юма, отползая подальше от родителей.              — Эй, не при нас же... — начал было Юу, но тут же умолк под тяжёлым, безмолвным взглядом Итачи.              Я спохватилась, прижавшись пылающим лицом к шее Тоширо. Сквозь тонкую ткань я чувствовала его ровный пульс, в противовес бешеному стуку собственного сердца.              — Дыши, киса, а то лопнешь, — усмехнулся он, и его грудь вибрировала у моего уха.              — Хочу целовать вас, не прячась, — выдохнула я, и слова стали тайной, спрятанной в складках его воротника.              — Я тоже, — так же тихо, но весело, отозвался он.              — Завтра тренировка в полную силу? — нарушил момент Йоши.              — Ага, — коротко кивнул Тоширо.              — В выходной?! — возмутился Юу.              — Тебе бы не помешало, — ухмыльнулся старший брат.              Я выскользнула из объятий, всё ещё пылая, и тихо вздохнула, прижимаясь к плечу Итачи как к якорю.              — Сам же жалуешься, что тело у тебя другое, — невозмутимо заметил Юма.              — Как жестоко, братик! Потому что я расту! — вспыхнул Юу. — А эти двое явно что-то принимают — смотри, одни мышцы!              — Это всё тренировки, — встряла я, оживляясь.              — Да Тоширо вдвое шире стал! — поразился Юу и с кошачьей проворностью сорвал с него юкату.              — Чтоб тебя, — простонал тот, закатив глаза.              — Вот это да, красота! — восхищённо выдохнула мама.              — Папуля ревнует! Наши девочки любят сильных, — хвастливо заявил папа, играя бицепсами.              — Папулечка, ты лучший! — я повисла у него на руке, как котёнок на ветке дерева.              — Хм-хм, видали? — гордо развернулся он.              — Я тоже так могу! — Йоши подхватил меня под ягодицами и легко поднял над собой, усаживая на раскрытую ладонь, как кошачью статуэтку.              — Ви-и! Ещё выше! — захохотала я. — Я до потолка достаю, ня-ха-ха!              — Не урони, — бросил Тоширо.              — Всё под контролем, — заверил Йоши и мягко опустил меня на пол. — Сестра маленькая и лёгкая.              — М-маленькая? — я замерла, уставившись на него как на мышь. Хвост (невидимый, но ощутимый) дёрнулся.              — Ой, дурак, — пробормотал Тоширо.              — А какой у тебя рост, братик?              — Сто девяносто, — небрежно ответил Йоши.              — Ня?! — я оцепенела.              — А у тебя?              — Сто п-пятьдесят четыре... — пробормотала я, и голова сама собой поникла.              Йоши хотел что-то сказать, но папа быстро заткнул ему рот рукой и оглядел меня.              — Сестрёнка сейчас взорвётся, — шепнул Юу.              — Нячестня! Почему все такие высокие?! — заверещала я, развалившись на животе, махая руками и ногами. — Тоширо ещё продолжает расти! Даже Юма-нян уже меня догнал!              Итачи подался вперёд, но его резко вернули на место.              — Сидеть, — шёпотом велел Тоширо. — Пусть говорит вслух. Тяжело избавиться от заморочек шиноби с этими тайнами. Пусть выговориться, даже если разревётся, не вмешивайся.              — Понял, — согласно кивнул тот.              Перевернувшись на спину, я раздражённо забрыкалась.              — А я пью всё самое полезное, тренируюсь — а растёт только грудь и попа!              Семья синхронно умилилась. Воздух наполнился сдержанными улыбками и вздохами.              — Какая милашка, — простонал папа, прикрывая лицо ладонями.              Я вскочила, сузив глаза до щелочек и уставившись на Йоши.              — Это ты украл мой рост!              — Поддерживаю! — крикнул Юу. — И он боится щекотки!              — Ня-хе-хе, попался... — я метнулась к брату, как рысь на добычу.              Мы с Юу навалились на Йоши, и через минуту он уже бился в истерике на полу, беззащитный и красный.              — Ха! Так ему и надо, — фыркнул Тоширо, но в углу его рта дрогнула улыбка.              Итачи расслабился, выдохнув с облегчением.              Наконец Йоши обмяк, беззвучно шевеля губами.              — Мы его сделали! — Юу поднял ладони дать «пять».              — Да, братик! — хлопнула я в ответ, запыхавшаяся и сияющая.              — Детишки играют, что может быть чудесней, — растроганно простонал папа.              — Кажется, вы перестарались, — хихикнула мама, глядя на распростёртое тело Йоши.              Тоширо подхватил меня и усадил в безопасный «кокон» между собой и Итачи. Я обиженно надулась, сложила руки под грудью и отвернулась.              — Что? — удивился Тоширо.              — Что? — упрямо вздёрнула я нос.              — Говори вслух, — напомнил он, его голос стал тише, для меня одной.              — Просто… обидно. Вы все такие высеченные из мрамора, а я рядом — как сытый котик на подушке, — пробормотала я, пряча взгляд.              — Я от твоей фигуры в восторге, — серьёзно сказал Тоширо, и его рука легла на мою талию, твёрдо и нежно.              — Да, — мягко, как эхо, подтвердил Итачи.              — Вы сговорились, — буркнула я, но уже подтаивая изнутри.              — Вау, врубила упрямость на полную? Тогда придётся убедить, — пригрозил Тоширо, и его пальцы сжались в клешни. — Щекоткой.              — Ня?! Нет-нет-нет! — я вскрикнула и спряталась в его груди, свернувшись самым защищённым клубком.              Мой смех, казалось, разбил остатки формальности, и в воздухе повис непринуждённый, игривый дух. Азарт витал в комнате, и Йоши, чей соревновательный дух ещё не остыл, подлил в него масла. Его взгляд упал на старую деревянную доску для сёги, пылившуюся в углу.              — Тоширо, — бросил он вызов, и в его голосе зазвенела сталь. — Не пора ли проверить твою тактику в чистом виде? Без помощи удачи.              Тоширо медленно повернул голову, а его рука, только что грозившая щекоткой, теперь спокойно лежала на моём плече. В его бирюзовых глазах, вспыхнули знакомые искры — холодные, острые.              — Удачей тут и не пахло, — парировал он, аккуратно высвобождая своё колено, чтобы встать. — Но если хочешь — пожалуйста.              Они уселись друг напротив друга, и воздух вокруг них сгустился, наполнившись звенящей тишиной. Их партия была стычкой двух хищников — быстрой, яростной, без лишних движений. Йоши атаковал с напором медведя, но Тоширо парировал с ледяной точностью айсберга. Я видела, как его ум работает: быстро, цепко, выхватывая самое оптимальное решение здесь и сейчас, прямо как в бою. Его победа была лишь вопросом времени.              — Неплохо, для офицера одиннадцатого отряда, — Тоширо отодвинул от себя фигуру короля. — Но ты слишком полагаешься на грубую силу. Настоящая стратегия — это гибкость.              Затем его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по комнате и остановился на Итачи. Тот сидел с чашкой недопитого чая, наблюдая с невозмутимостью скалы.              — Учиха, — голос Тоширо прозвучал тихо, но так чётко, что заглушил общий гомон. — Иди ко мне. Покажи, что можешь.              Комната замерла. Даже папа перестал жевать свой арбуз. Итачи медленно поставил чашку, его движения были плавными, как у пантеры. Он не сказал ни слова, просто занял место напротив.              Их партия была иной — не огненной стычкой, а тихой битвой умов, где каждый ход был как взмах кисти на шёлковом полотне.              Азарт бил во мне ключом, заставляя кровь бежать быстрее. Я не могла усидеть на месте, словно мне наступили на хвост.              — Я болею за обоих! — вырвалось у меня, и я засеменила вокруг них, словно воробушек. — Итачи, он сейчас золотым генералом пойдёт! Тоширо, смотри-смотри, он тебя в ловушку заманивает, я же вижу!              — Киса, — Тоширо не отрывал взгляда от доски, но в его голосе прозвучала знакомая, усталая нежность. — Не шали.              Я на мгновение притихла, заворожённая зрелищем.              Если Тоширо был ледяным ураганом, то Итачи — глубоким океанским течением, неумолимым и всесокрушающим. Он играл мягко, гибко, не атаковал — он позволял Тоширо атаковать, заманивая в ловушки, расставленные за десять ходов до этого. Его победа была не взрывом, а тихим, окончательным удушьем, что вызвало уважение даже у проигравшего.              Юма, сидевший рядом, не проронил ни слова. Его зелёные глаза, были прикованы к доске, впитывая каждое движение фигур. В сосредоточенном взгляде читался не просто интерес, а глубокий, аналитический процесс.              Любопытство, жгучее и неудержимое, пересилило. Едва партия закончилась, я подскочила к Итачи.              — А теперь я! Хочу попробовать!              Он лишь кивнул, собирая фигуры. Моё поражение было молниеносным и безоговорочным. Я даже не успела понять, что произошло, как мой король оказался в западне. Моё самолюбие было уязвлено.              — Это нечестно! Ты всё просчитываешь наперёд! — надула я губы, чувствуя, как уши наливаются жаром.              Мама, словно тёплым облаком, обняла меня за плечи.              — Не расстраивайся, родная. Смотри, как играют мастера. Иногда наблюдать — тоже искусство.              С этими словами она сама села напротив Итачи.              — Давай, мамуля! Сделай его! — подбадривал папа.              Их партия была медленной, методичной, похожей на диагностику сложной болезни. Мама не стремилась к разгрому. В её игре не было атаки — лишь глубокая мудрость и понимание системы. Она выстраивала безупречную оборону, заставляя Итачи проявлять всё своё стратегическое мастерство, чтобы найти брешь и одержать победу. Я видела, как его обычно абсолютно невозмутимое лицо в это мгновение озарило искрой глубочайшего уважения.              Именно тогда Юма, до сих пор сидевший тише воды, ниже травы, подошёл к матери. В его зелёных глазах, обычно таких спокойных, горел новый, незнакомый мне огонь — не детское любопытство, а сосредоточенный, аналитический блеск.              — Мам... — его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Давай сыграем? Я хочу попробовать применить то, что увидел.              Партия стала для меня откровением. Стиль Юмы был ещё неуверенным, но в каждом его движении уже угадывались жёсткая, прямолинейная логика Тоширо и системный, всеобъемлющий подход Итачи. Он не просто делал ходы — он выстраивал структуру, и в его сосредоточенном взгляде читалось нечто большее, чем просто желание выиграть.              Фоном этому интеллектуальному противостоянию служил привычный семейный хаос. Йоши и папа схватились в армрестлинге прямо на полу, с грохотом опрокинув вазу с печеньем. Юу то и дело норовил обнять меня сзади, за что получал подзатыльники и ледяные взгляды от Тоширо. Тот, казалось, мог одновременно следить за игрой и за мной.              Когда Юма, увлёкшись атакой, пропустил угрозу на фланге, раздался спокойный голос Тоширо:              — Ты слишком концентрируешься на одной линии атаки. Поле боя требует периферийного зрения.              Это не была похвала — просто ценный совет. Но Юма вздрогнул, его глаза метнулись по доске, и в сознании словно щёлкнул некий переключатель.              Сквозь этот шум и гам Тоширо и Итачи обменялись короткими, понимающими взглядами. Они видели — в задумчивых, серьёзных глазах Юмы зажёгся новый огонь. Огонь цели, амбиции и выбора. И оба знали — этот вечер стал для мальчика не просто семейным времяпрепровождением, а первым шагом на его собственном пути.              Мама, едва одержав победу, смотрела на сына не с материнским умилением, а с новой, смешанной гордостью и грустью. Она видела то, что видела теперь и я — её мальчик нашёл своих учителей.              Когда партия завершилась, Итачи, наблюдавший за ней с тем же вниманием, что и за игрой мамы, повернулся к Юме. Его тёмные глаза были серьёзны и весомы.              — Ты мыслишь системно, — произнёс он тихо, и эти слова прозвучали в наступившей тишине как приговор и благословение. — Видеть доску как единый организм, а не набор фигур — редкий дар. В Десятом отряде такой навык ценится.              Юма замер. Казалось, он перестал дышать. В глазах вспыхнула та самая искра — искра озарения и будущего выбора.              И в тот миг я всё поняла. Это была не просто похвала — это было признание. Итачи, этот вечный стратег, уже много ходов назад прочитал в тихих глазах моего младшего брата тайное желание, о котором тот сам боялся признаться. Он мягко, но неумолимо подтолкнул его на нужный путь, дав разрешение на мечту.              «Ну точно заботливый папочка!» — пронеслось в голове, и что-то тёплое и сладкое, словно кружка парного молока, расплылось внутри. Это чувство стало ещё глубже, острее — теперь-то я знала его причину.              Это было взросление, и Итачи стал тем, кто бережно открыл ему дверь.              Краем глаза я заметила, как Тоширо чуть заметно кивнул, его губы тронула короткая усмешка. Он тоже всё видел. И поддерживал. В этом молчаливом согласии между ними читалось общее понимание: они видели в Юме не ребёнка, а будущего воина, его стремление к порядку и дисциплине, которые олицетворяли мои мужчины. И теперь оба готовы были стать его наставниками.              И пока комната снова наполнилась смехом и спорами, моё сердце наконец обрело полный, безмятежный покой. Я была среди своих. Под защитой не только их силы, но и их разума. И это осознание было слаще любой дыни, теплее солнца и надёжнее любой стены. Мой прайд был не просто семьёй. Он был крепостью, и каждый в нём знал своё место и свою цель.              Луч света от лампы рисовал на полу дрожащего зайчика. Мой взгляд прилип к нему, будто к добыче, а воображаемый хвост замер в напряжённом ожидании. Я прицелилась. Вся сжалась в пружину, виляя задом. Замерла на миг и — хлоп! Ладонь накрыла светлое пятно.              «Поймала!»              Заливаясь беззвучным смехом, я отняла руку. Солнечный зверёк снова возник из небытия. Игра началась сначала. Подчиняясь зову охотничьего инстинкта, я поползла прочь от Итачи и Тоширо.              Моё путешествие по татами прервалось у ног братьев. Юу и Юма что-то увлечённо собирали на полу, рассыпав вокруг себя разноцветные детали. Я притаилась за углом большой коробки, наблюдая.              Вдруг Юу замер. Его фиолетовые глаза, обычно такие беспечные, сузились в притворной охотничьей концентрации. Он медленно, почти неуловимо, наклонил голову, не отрывая взгляда от моей засады.              «Дуэль? Ну что ж...»              Мой хищный взгляд автоматически зацепился за его. Мы застыли в немой дуэли — два кота, измеряющих друг друга. Он дёрнул плечом, имитируя бросок, а я инстинктивно отпрыгнула в сторону, издавая смешок-шипение. Он ответил тихим победным урчанием — его добыча среагировала!              Пока Юу отвлёкся, мой интерес привлёк Юма. Он сидел ко мне боком, полностью погружённый в своё занятие. Идеальная цель для подкрадывания! Я затаила дыхание, прижалась к полу и поползла, используя тени как укрытие. Я была охотником, подбирающимся к неосторожной птичке. Каждый мускул был напряжён, а бубенчик, к счастью, молчал, прижатый к полу. Ещё чуть-чуть... Но едва пальцы протянулись, чтобы ткнуть его в бок, он, не поворачивая головы, спокойно сказал:              — Я тебя чувствую, сестрёнка.              «Провал!»              Мой грандиозный план рухнул! Я фыркнула и плюхнулась на пол, разочарованная и восхищённая одновременно. А Юу, почуяв новую возможность, уже готовился к настоящей атаке — его поза обещала бросок, от которого могла закружиться голова от удушающих объятий.              Именно в этот момент острый слух уловил лёгкий шелест. Словно мышь пробежала по сухой листве. Скомканный бумажный шарик, будто невзначай, выкатился из-под складки рукава Итачи и покатился по идеальной траектории — прямо между мной и братьями, неторопливо рассекая пространство. Он замер ровно в том месте, куда падал луч света. Новая диковинная игрушка, подброшенная прямо ко мне под нос.              «О... Интересно...»              Когти сами потянулись к нему, легонько подтолкнули. Шарик, послушный и шуршащий, покатился по татами, аккуратно заманивая меня обратно, на их территорию. Я поползла за ним на животе, который подрагивал от сдерживаемого мурлыканья, а навязчивый перезвон бубенчика аккомпанировал этой простой, дикой радости.              И тут тень упала на мою «добычу». Тоширо, не прерывая разговора с Итачи, протянул руку и накрыл своей прохладной ладонью мою, а заодно и бумажного мышонка. Звон на моём запястье смолк.              — Неугомонная, — его голос прозвучал низко, и в нём слышалась не досада, а та самая усталая нежность, что грела меня лучше любого солнца.              В глубине бирюзовых озёр читалось тихое предостережение: «Осторожнее, непоседа». Потом его взгляд на секунду скользнул поверх моей головы к Итачи — короткий, полный молчаливого понимания и одобрения.              И лишь тогда до меня дошло. Я отвлеклась от светового зайчика. Шаловливое наваждение Итачи мягко, но неумолимо приманило меня в их зону досягаемости. Теперь он мог наслаждаться зрелищем выкрутасов игривой кошки вблизи, а Тоширо — в любой момент протянуть руку, чтобы ощутить моё тепло и унять слишком уж буйную радость. И оба, каждый по-своему, получали от этого тихое, глубокое удовольствие.              Я попыталась выдернуть руку, но он лишь сильнее сжал пальцы — не причиняя боли, но и не оставляя шансов на побег. Это мгновенно превратилось в новую игру. Он не просто держал меня. Дразнясь, он водил рукой по воздуху, заставляя «охотиться» за его ладонью, которая уворачивалась с ленивой, хищной грацией взрослого кота, забавляющегося с котёнком.              Я хихикала, пытаясь поймать его, а он лишь усмехался, не выпуская мою лапу далеко от себя — ровно настолько, чтобы я была счастлива и занята, но в безопасности от атак гиперактивного близнеца.              И я упиралась, извивалась, кувыркалась… Пока не скатилась между ними обоими в приступе безудержной весёлости.              Именно в этот миг папа опустился перед нами на корточки. Его широкая, солнечная улыбка озарила комнату куда ярче лампы.              — Может, выпьем, котятки?              А из-за его спины выглянуло лицо мамы. Её взгляд, мудрый и спокойный, мягко скользнул по мне, по Тоширо, по Итачи. И в уголках её пухлых губ дрогнула та самая, знающая всё наперёд, улыбка. Она всё видела. Видела, как один заманил заблудшего котёнка в безопасную тень, а другой теперь не выпускает, сдерживая игрой и лаской. И в её молчаливом одобрении читалось главное: я была дома. Я была своей в этой стае диких котов, и меня здесь любили со всей их странной, хищной нежностью.              Тоширо медленно разжал пальцы, отпуская мою руку.              — Я не против.              — Я тоже, — тихо отозвался Итачи.              — Я с вами! — тут же вызвался Юу, сияя как новогодняя ёлка. — Пить я не умею, но мне же нужно учиться!              — Весомо! Давай, радость моя! — папа хохотнул и хлопнул его по спине.              Я тут же поднялась и замельтешила. Пока мама выставляла фарфоровые кувшинчики с саке, холодные и запотевшие, я расставляла пиалы и тарелки с закусками.              Воздух наполнился терпким ароматом алкоголя и солёного тунца. Устроившись между своими двумя скалами — прохладной гранитной глыбой Тоширо и тёплой базальтовой стеной Итачи, — я разлила напиток. Золотистая жидкость с лёгким плеском наполняла чаши, и этот звук был таким же умиротворяющим, как шёпот ручья. А себе и Юме, я наливала сливки.              — До дна! — прогремел папа и опрокинул пиалу залпом.              — До дна, — эхом отозвались остальные, и я сделала жадный глоток.              — Вкусно! — удивился Юу, даже не морщась.              — Конечно, это самое дорогое саке, для особых случаев, — с гордостью пояснил папа.              — Сестрёнка даже для братика приготовила, какая заботливая, — Юу с наслаждением закусил тунцом.              Я надула губы, глядя на Йоши.              — Я же люблю его, несмотря на то, что он украл мой рост.              — А меня? — с наигранной надеждой спросил близнец.              «Вот же коварный рысёнок»,— пронеслось в голове, а вслух я рассмеялась, чувствуя, как жар разливается по щекам.              — Какой ненужный вопрос! Я всех вас люблю!              — Выпьем за это! — заликовал папа и снова осушил пиалу.              Вечер разлился по дому тёплым молоком, а я свернулась калачиком на татами, устроив голову на коленях у Тоширо. Его пальцы медленно водили против шерсти, и под этот ласковый грубоватый массаж всё тело обмякло, замурлыкало внутри. Низкий гул его голоса, обсуждавшего с Итачи какие-то дела Академии, приятно отдавался вибрацией в моих костях — словно урчание льва.              Блаженство растекалось по жилам сладкой патокой, размягчая разум и волю. Я забылась, утонув в этом ощущении, и рука, лежавшая на его бедре, сама собой сжалась. Острые ногти медленно и глубоко впились в упругую мышцу сквозь тонкую ткань юкаты.              Мгновенная реакция была подобна разряду. Его пальцы, запутанные в моих волосах, резко и властно сжались. Ритмичное поглаживание оборвалось.              — Когти, — его голос прозвучал прямо над ухом низко и беззвучно, но в нём не было гнева. Скорее… предупреждающая усмешка.              Он не оттолкнул, но его хватка в моих волосах говорила яснее слов: он контролировал степень моего забытья.              Я тут же разжала пальцы, смущённо прошипев.              И так же быстро, как возникло, напряжение испарилось. Его ладонь снова легла на голову, пальцы возобновили свой неторопливый путь.              Он выдохнул, и в его груди под моей щекой прокатилась короткая вибрация — почти смех.              С другой стороны, почти бесшумно, сдвинулось бедро Итачи, мягко прижавшись к моему боку. А затем его тёплые пальцы обхватили моё запястье. Он не потянул, просто уложил мою расслабленную руку на своё бедро. Его молчаливое разрешение, его беззвучный приказ были понятны без слов: «Здесь можно. Здесь — я жду».              И пока его бархатный голос ровным тоном продолжал обсуждать с Тоширо скучные дела Академии, его большой палец принялся плавно водить по моей чувствительной внутренней стороне запястья. Это был гипнотический, почти невесомый круговой массаж, который растопил последние остатки неловкости и зажёг на её месте нечто иное — острое, сладкое и признательное.              Мои пальцы снова сжались, уже на его мускулистом бедре. На этот раз я позволила ногтям впиться без страха, с вызывающей нежностью, чувствуя, как напрягается и податливо пружинит под тканью его плоть. В ответ по его телу пробежала лёгкая, едва заметная дрожь, которую никто, кроме меня, не мог бы уловить. Он не издал ни звука, не прервал фразы, но уголок его губ дрогнул в тени едва уловимой усмешки.              Именно тогда, мой взгляд, блуждавший в блаженном забытьи, поймал едва заметное движение. На его поясе, неподвижно лежавшем на татами, колыхнулся свободный конец шёлкового шнура. Он покачивался в такт его дыханию — мерно, гипнотизирующе, будто мышиный хвост, дразнящий и манящий. Ткань плавно раскачивалась, отсчитывая ритм его абсолютного спокойствия, и в этом спокойствии читался вызов.              Что-то внутри дрогнуло. Где-то в глубине сознания дёрнулся воображаемый хвост, а пряди на макушке взъерошились, будто насторожились уши. Всё моё существо, ещё минуту назад расслабленное и сонное, собралось в тугой пружине. Я прищурилась, сузив мир до одной шёлковой полоски, колышущейся в такт.              Инстинкт сработал быстрее мысли. Мелькнула рука — и вот уже мои пальцы с выпущенными «когтями» намертво впились в непослушный кончик пояса, пригвоздив его к полу.              Пауза обрушилась внезапно, словно я вспугнула стаю птиц. Я замерла, осознав содранное затишье. Медленно, преодолевая внезапный приступ стыда, я подняла взгляд и встретилась с Итачи. Его чёрные, бездонные глаза были прикованы ко мне. В них не было ни гнева, ни удивления — лишь спокойное, всевидящее понимание, согретое тенью обожания, словно он наблюдал за игрой любимой зверушки.              Он не сказал ни слова. Лишь краешек его губ дрогнул в едва уловимой улыбке. Казалось, он не осуждал мою выходку, а... разрешал её. Разрешал быть собой — живой, непоседливой, снова обретшей свой дикий инстинкт.              Затем его палец плавно шевельнулся, и пояс снова ожил, заскользив под моей ладонью. Это было безмолвное послание, понятное без слов: «Можешь играть».              Облегчение сладкой волной разлилось по мне, смывая напряжение. Я расслабила хватку, позволив шёлку ускользнуть, как живой добыче.              Наигравшись, я с тихим, довольным вздохом окончательно устроилась на коленях у Тоширо. Его тяжёлая рука снова легла на мою макушку, а голос, низкий и успокаивающий, продолжил разговор.              Где-то рядом папа, уже изрядно поддавший, что-то бормотал, умилённо глядя на нас. Мама тихо шикала на него, а Юу с Йоши перешёптывались, доедая последние закуски.              Я закрыла глаза, слушая фоновый гул их голосов. Предчувствие, терзавшее меня весь день отступило, растворившись в тепле и тишине этого вечера. Его место заняла уверенность — прочная, как земля под ногами, и тёплая, как прикосновение любимых рук. Я была дома. В полной безопасности. В кругу своих защитников.              Веселье текло неспешной рекой. Но постепенно мои силы иссякли, словно вода в песок. Тело стало тяжёлым и ватным, а веки — свинцовыми. Я зевнула, и мир поплыл перед глазами. Упрямо моргала, пытаясь удержаться в реальности. Ещё пару минут силясь, покачиваясь на месте. Но в конце концов сдалась и безвольно опрокинулась назад.              Реакция была мгновенной. Две пары сильных рук синхронно подхватили меня, не дав рухнуть на пол, словно два стражника, подхватывающих падающее сокровище. Ладонь Тоширо мягко легла под мой затылок, а пальцы Итачи уверенно поддержали под лопатками.              — Упрямая, — услышала я сквозь сонный туман насмешливый шёпот Тоширо.              Он бережно развернул моё тело, укладывая голову себе на колени. Итачи помогал ему, его прикосновения были такими же точными и безмолвными, как его стратегии.              Пальцы Тоширо снова погрузились в мои волосы, а его вторая рука поправила воротник моей распахнутой юкаты, укрывая от сквозняка. Это последнее ощущение безопасности — прохладные пальцы на шее и надёжная твердь под щекой — окончательно выключило моё сознание.              Где-то вдали прозвучал сдавленный, пьяный возглас отца:              — Котенька... папулина дочка...              — Дорогой, тише, разбудишь, — шикнула мама.              — Нужно постараться, чтобы её разбудить, — фыркнул Тоширо, и его живот вздрогнул от беззвучного смеха.              — Идём спать, Юма-кун, — мягко сказала Юкико, поднимаясь.              — Угу, — сонливо отозвался он, покорно вставая.              Юма замер на месте. Его тень, длинная и неуверенная, заколебалась на стене. Сделал шаг к выходу, остановился. Затем так же тихо, как тень, подобрался к матери.              — Мам... — его голос прозвучал приглушённо, будто он боялся разбудить тишину, — а любить... это ведь больно?              В комнате замерли даже пылинки в луче лунного света. Папа приостановил движение руки с пиалой, Тоширо и Итачи перевели на мальчика безмолвные, оценивающие взгляды.              Юкико медленно перевела взгляд со спящей фигуры — зажатой между двумя защитниками, как драгоценный камень в оправе, — на серьёзное лицо младшего сына. В лунном свете его взъерошенные чёрные волосы отливали бирюзой.              — Иногда, — тихо ответила она, прикладывая ладонь к его груди, прямо к сердцу. — Но боль — это не враг, сынок. Это цена за то, что твоё сердце живое. Оно растёт и крепнет, как мышца. А иначе оно бы просто... засохло.              Юма молча кивнул, его горло сжалось. Взгляд на мгновение задержался на Тоширо и Итачи, а потом снова вернулся к матери. Он что-то понял. Что-то важное и взрослое.              — Твоему сердцу больно от разлуки? — её пальцы мягко сжали ткань его кимоно.              — Да, — выдохнул он, и уши его залились румянцем.              — Но разве ты не чувствуешь тепло в своей груди, когда рядом любимый человек? — её голос стал тише, обволакивающим, как тёплое молоко с мёдом. Она мягко обняла его.              — Чувствую, — он неловко прижался к её плечу, его руки неуверенно обхватили её спину.              — Тогда почему бы тебе не быть более открытым со своей сестрой? — она отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. — Не стесняйся. Покажи, что любишь её. Она расцветёт, просто от одной твоей улыбки.              — Хорошо, — он кивнул, резко отпрянув, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слёзы.              Довольно улыбнувшись, Юкико ласково провела рукой по его взлохмаченным волосам и направилась к двери, чтобы закончить приготовления ко сну.              Итачи молча наблюдал за её уходом, его взгляд, казалось, взвешивал что-то. Затем, движением настолько плавным, что оно почти не нарушило тишину, он поднялся.              — Помочь? — его голос прозвучал так же тихо, как шорох шёлка.              Юкико, уже стоявшая в дверях, обернулась и кивнула с тёплой, одобрительной улыбкой. Этого было достаточно. Он последовал за ней.              Тоширо лишь перекинулся понимающим взглядом с уходящим Итачи. В воздухе повисло молчаливое согласие: их тихому убежищу предстояло выдержать натиск ещё одного растущего сердца.              Но его передышка была недолгой.              Едва дверь закрылась, как со стороны отца послышалось довольное клокотание, и на Тоширо ринулась новая угроза — в лице гиперактивного близнеца. Юу, чьи щёки пылали румянцем от первой в жизни пьянки, поднялся, пошатываясь, с сияющими глазами.              — Сестрёночка спит! — прошептал он с неподдельным умилением, явно намереваясь это умиление выразить в виде удушающих объятий.              Он не успел сделать и шага, как Тоширо, не отрывая руки от бирюзовых волос, молча выставил вперёд локоть, преградив ему путь. Он даже не посмотрел на Юу — всё его внимание было приковано к спящей, но его поза громко говорила: «Ни шагу дальше. Ты останешься там».              — Тоширо, ну я же просто посмотреть! — взвыл Юу, пытаясь обойти «ледяную стену».              — Посмотришь издалека, — невозмутимо парировал он, его локоть оставался неумолимым барьером.              Тем временем с другой стороны развернулась не менее эпичная битва. Има, растроганный до слёз общей семейной идиллией, разрыдался и потянулся к спящей с явным намерением прижать к своей широкой груди.              — Котееенькааа!              Но на его пути встал Йоши. Старший брат, видавший виды, с обречённым вздохом профессионального заложника перехватил отца на подлёте.              — Бать, успокойся. Дай сестре поспать, — его голос был твёрдым, но в глазах читалась привычная усталость. Он ловко развернул отца и принял на себя весь удар его медвежьих объятий, служа живым щитом и подушкой одновременно. — Я никуда не денусь.              — Сы-ын! — обрадовался Има, тут же переключившись и вцепившись в Йоши с новой силой. — Ты у меня самый лучший волчонок!              Йоши, смирившись с судьбой, покорно похлопал отца по спине, бросив Тоширо красноречивый взгляд, полный братского понимания и сочувствия ко всем, кому выпала доля охранять покой этого дома.              — Мои малыши... так быстро растут, — пьяно и блаженно пробормотал Има, уткнувшись лицом в плечо старшего сына.              Тоширо, наблюдая эту картину, наконец расслабил плечи. С его поста была снята одна угроза. Он синхронно с Йоши выдохнул — два островка спокойствия в море семейного хаоса — и, в полном согласии с установившимся порядком вещей, продолжил пить, в звенящей тишине ночи.       

* * *

      Сознание пронзила единственная, навязчивая мысль:              «Туалет…»              Я попыталась приподняться, но тело сковала тяжесть — прохладная и властная на бёдрах, тёплая и уютная в волосах. Я медленно приоткрыла веки. Сердце тут же встрепенулось, словно испуганный воробей.              Тоширо лежал на спине, его рука была владельчески перекинута через мои ноги, безраздельно пригвоздив меня к футону, удерживая рядом. А в сантиметре от моего лица, на подушке, покоилась голова Итачи.              Его чёрные пряди сплелись с серебром волос Тоширо в причудливый узор инь-янь. Их дыхание — ровное и глубокое у одного, почти беззвучное у другого — сливалось в тихий, умиротворяющий дуэт.              «Ня… — пронеслось в голове, а внутри всё безудержно сжалось в тугой комок. — Мои кошаки… Мои сильные, прекрасные хищники.»              В лунном свете, пробивавшемся сквозь сёдзи, они казались двумя полюсами моего мира: лёд и тишина. Тоширо — маска спокойствия, лицо отточенное и ясное. Итачи — тишина с бархатными ресницами, отбрасывающими тень на его щёки.              Истеричный визг, сладкий и оглушительный, подкатил к горлу. Я судорожно сглотнула его. Рука сама потянулась к металлическому корпусу телефона. Дрожь в пальцах отозвалась частым стуком в висках. Я распахнула его, открыла камеру. Экран осветил их лица призрачным синим сиянием. Это было так совершенно, что дух перехватывало.              Навела объектив, поймав в кадр их обоих, и нажала на кнопку.              Громкий, оглушительно-чёткий щелчок разорвал ночную тишину.              Время остановилось. В ушах зазвенело. Я застыла с телефоном в руке, а потом медленно, как в дурном сне, опустила взгляд с яркого экрана на их лица.              Две пары глаз — бирюзовые, как утренний лёд, и чёрные, как бездна — были пристально устремлены на меня. Никакой дремоты. Только ясное, полное осознание происходящего. Они проснулись мгновенно, без вздоха, без вопроса. Их тела напряглись в унисон, как у хищников, учуявших добычу.              Жар бросился в лицо, будто я подставила его к раскалённой печи. По щекам пополз предательский румянец.              — Араси-чан, — урчащий, сонно-насмешливый голос Тоширо прозвучал как удар хлыста.              Он ловким движением, не давая опомниться, вынул телефон из моих ослабевших пальцев. Развернул, изучая снимок, и уголок его губ дрогнул в вызывающей ухмылке.              — Интересный трофей. Глянь, Учиха, — он показал экран Итачи. — Думаешь, он стоит того, чтобы просыпаться под угрозой разоблачения, ки-иса?              Итачи лишь медленно перевёл свой бездонный взгляд с экрана на моё пылающее лицо. В уголке его глаза дрогнула — всего на миг — крошечная, почти невидимая морщинка усмешки. Он провёл ладонью по своим чёрным волосам, с которых я только что снимала этот шедевр. Молчаливый вердикт: «Поймана с поличным».              — Отдай! — выдохнула я, пытаясь вырваться из-под его руки. Но Тоширо лишь притянул меня ближе. Его холод обжёг мою пылающую кожу.              — Может, удалю? — он водил большим пальцем над кнопкой, притворно размышляя. — Или… оставлю на память? У меня, кстати, коллекция уже приличная. Разнообразия ради стоит пополнить. Всё зависит от твоего поведения.              Они оба смотрели на меня — и в их взглядах не было ни капли настоящего гнева. Сквозь панику и стыд до меня наконец дошло: это была засада, которую они устроили специально. В которую я попала по собственному желанию.              Тоширо не просто ухмылялся — он сиял, бирюзовые глаза искрились азартом, будто он поймал на крючок не просто рыбу, а целое солнце. Он наслаждался не моим смущением, а самой игрой. Он ловил каждую мою гримасу, каждый вздох, как драгоценность.              А Итачи... наблюдал. В его бездонных глазах читалось тихое, глубокое восхищение моей наглостью. Тот факт, что я осмелилась их потревожить, что устроила этот ночной переполох, казалось, забавлял его куда больше, чем сама фотография. Его молчаливая усмешка была наградой.              И я поняла. Это не было наказанием. Это был странный, абсолютно их способ сказать: «Мы видим тебя. Всю — и сумасшедшую, с телефоном в руках, и смущённую, готовую провалиться сквозь землю. Принимаем. Обожаем».              Потребность, забытая в порыве умиления, напомнила о себе настойчивым давлением. Я заёрзала, пытаясь выскользнуть.              — Не сейчас, пусти, мне нужно… — стыдливо хмурясь, промямлила я.              — В туалет? Отнести тебя?              — Сама, — поспешно заверила я, поднимаясь.              — А одеться? — Тоширо поднял бровь, окидывая меня оценивающим взглядом.              Мне было не до того. Накинув юкату и кое-как подвязав пояс, я выскользнула из-под его руки и пулей вылетела из комнаты. В спину мне упёрся тяжёлый, прожигающий взгляд Итачи — и довольный смешок Тоширо, который он подавил в мою покинутую подушку.              Мир замер в ночной тишине. Даже цикады дремали. Я метнулась с веранды в тёмную пасть коридора и замерла, спина прижалась к прохладной стене. И тут с потолка — тихий, пушистый вздох — и на мою кожу приземлилась тень.              Всё внутри сжалось в ледяной ком. Я вглядывалась в гигантское мохнатое существо, деловито перебирающее лапками у меня на переносице.              Глубокий вдох застрял в горле, готовый вырваться пронзительным, паническим визгом.              Но тёплая ладонь плотно накрыла мой рот. Паук растворился во тьме. Вторая рука обвила талию, вжав меня в твёрдый знакомый жар его груди.              — Тс-с-с, — спокойный шёпот Итачи прозвучал, обжигающе близко. Дыхание опалило ухо. — Всё хорошо. Он ушёл.              Яд страха ещё пульсировал в жилах, но его властная хватка была сильнее. Стыд начал таять, превращаясь в нечто острое и сладкое, что пульсировало в такт безумному стуку под рёбрами.              Он был повсюду. Его запах — сандал и тёплая кожа — его тишина, его непоколебимость, обрушились на меня, как огненный смерч в темноте.              — С-спасибо, — я прошептала в его кожу, чувствуя, как по спине пробежала знакомая дрожь, но теперь — от осознания этой ловушки из мышц и спокойствия.              Он держал меня, как дикого зверька — не причиняя боли, но и не оставляя шанса вырваться. И в этой тирании была та нежность, от которой подкашиваются ноги.              — Дай мне минуту… — мольба сорвалась с губ и потерялась в его ладони.              — Сколько угодно, — он отвёл руку.              В его тёмных глазах я заметила отражение собственного смятения: паника, растаявшая в смущении, а затем — тот особый румянец, что заливает щёки жаром.              Он видел этот переход. И его взгляд был тихим торжеством.              Его пальцы чуть сжали мой бок — простое движение, что отозвалось глубоко внутри горячей волной. Всё смешалось: страх, стыд, пьянящее головокружение от его власти.              — Ты такой горячий… не могу успокоиться, — я вцепилась дрожащими пальцами в его рукав, как в последнюю соломинку.               «Он знает. Специально так делает…»              — Приятно слышать, — губы, лёгкие как прикосновение мотылька, коснулись макушки. Это было клеймо. Подтверждение.              Сердце провалилось в бездну. Напряжение внизу живота растаяло, превратившись во влажное тепло, что растекалось по жилам, заставляя ёрзать уже по иной причине.              Он медленно убрал руку, но не отпустил взгляд. Его глаза читали моё пылающее лицо, как открытую книгу.              — Ты вся дрожишь.              — Из-за тебя, — я отвела взгляд, чувствуя, как внутренняя дрожь нарастает, превращаясь в настойчивый, немой зов. Тело, уже возбуждённое игрой с Тоширо, теперь требовало завершения, и Итачи своим молчаливым владычеством лишь подлил масла в огонь.               «Хочу их. Обоих. Сейчас».              — Больше не могу… отнеси меня, — голос сорвался в шёпот, в немом признании поражения.              Он поднял меня на руки — легко, как перо. Неаккуратный узел пояса подвёл, и шёлк юкаты с шелестом пополз с плеч. Он опустил меня на кафель перед унитазом. Ткань беззвучно упала к ногам.              — Ты прекрасна, моя драгоценная Араси, — его голос был низким и искренним.              — Издеваешься? Глупый кошак, — я прошипела, инстинктивно прикрываясь.              — Это правда.              Напряжение достигло пика. Ноги дрожали, предательски подкашиваясь.              — Быстрее, — я сжала бёдра, чувствуя, как пылает лицо. — Больше не выдержу…              — Я тоже.              Его шаги затихли в коридоре. Я рухнула на сиденье, и волна облегчения, острая и унизительная, вымыла из меня последние остатки страха, оставив лишь чистое, обжигающее напряжение. Я согнулась пополам, пряча горящее лицо в ладонях, в которых всё ещё звенела дрожь от его прикосновений. Тёплая вода омыла кожу, сменившись щекочущим потоком воздуха. Чудо инженерной мысли бесшумно завершило процесс.              Я метнулась к раковине. Ледяная вода остудила щёки, но не внутренний жар. Вспомнив про паука, с двойным усердием намылила лицо, смывая следы пережитого. Накинув юкату, я выскользнула в коридор, настороженно скользя взглядом по потолку, и бесшумно потянулась обратно.              Комната моего детства пахла старым деревом и тишиной. Воздух был густым и неподвижным, сладковатый запах сандала от Итачи висел в нём тяжёлыми нотами, смешиваясь с ледяной свежестью Тоширо.              Из-за бумажной стены доносился ровный, храп Юу. Каждый вдох казался громким, как удар грома, иголкой впиваясь в мои раскалённые нервы. Острый, тревожный риск окутывал, как гроздь перца чили.              Итачи, вернувшийся раньше, как ни в чём не бывало сидел у подушек. Тоширо лежал на футоне, подложив руку под голову, и лениво водил большим пальцем по кнопкам моего телефона. Синий свет отбрасывал тени на его безмятежное лицо.              — Ну что, справилась? — его голос прозвучал низко и нарочито медленно. Он поднял на меня взгляд, и в бирюзовых глазах заплясали озорные, хищные искры.              «Чёртов властный кот. Не успокоился.»              Я опустилась на колени перед футоном. Подняла подбородок — провинившийся котёнок, бросающий вызов.              — Тоширо… — голос сорвался на сиплый, умоляющий шёпот. — Отдай.              Его прохладные пальцы коснулись влажной пряди у моего виска, отодвигая её со щеки. Он приблизился так близко, что его дыхание, пахнущее саке и мятой, обожгло мои губы.              — Ты же не хочешь здесь? — поразилась я, пугливо косясь на Итачи.              Он сидел неподвижный, как изваяние из тёмного дерева. Его пристальный взгляд был прикован ко мне. В уголке его глаза дрогнула та самая, почти невидимая морщинка усмешки: «Что теперь будешь делать?»              — Хочу, — без тени сомнения бросил Тоширо, и глаза засверкали мальчишеским озорством.              Итачи медленно, почти незаметно, кивнул. Один раз. Это было не разрешение. Это было приглашение в игру, правила которой он контролировал. Всё пространство комнаты перекроилось, подчинившись его молчанию. Его взгляд пригвоздил меня. В нём не было нетерпения Тоширо — только всепоглощающее, гипнотическое ожидание. Воздух застыл, сгустился, стал вязким и звенящим — его чакра создала тихую заводь, где можно было потерять рассудок. Единственным звуком стал бешеный стук крови в висках.              Одним резким движением Тоширо дёрнул за концы моего пояса. Шёлк с тихим шелестом пополз с плеч, упал на бёдра. Кожа на животе и груди затрепетала от прикосновения прохладного воздуха. В его поднятой руке телефон блеснул синим огоньком.              «Добыча.»              Я метнулась вперёд, но он лишь коварно усмехнулся и убрал руку, оставив меня с пустотой в ладонях и пылающим лицом.              — Так нечестно, — в моём голосе зазвучал жалобный скулёж. — Не удаляй.              — Убеди меня, — он отложил телефон в сторону. Его прицельный взгляд медленно прополз по моей шее, остановившись на груди. — Покажи, насколько тебе это нужно.              Это был вызов. Чистой воды провокация. Моё тело отозвалось раньше разума.              Я придвинулась, пока между нашими губами не осталось дыхания. Медленно, почти не дыша, я провела кончиком языка по его нижней губе. Ласково, испытывая. Солоноватый вкус его кожи, знакомый и возбуждающий, ударил в голову, как стопка крепкого саке.              Под моими губами дрогнули уголки его рта — он улыбался. И тогда я позволила своему языку скользнуть внутрь. Пальцы сами нашли узел пояса его юкаты. Лёгкий шелест, и ткань упала на футон, обнажая тело, будто высеченное из холодного мрамора. Трепет пробежал по моей спине, когда ладони коснулись его груди, ощутили под кожей напряжённую игру мышц.              Он резко выдохнул, впился пальцами в мои волосы, притягивая, требуя больше. В его поцелуе не было ни капли утренней нежности — только голод и обещание полного подчинения.              И только тогда пространство за моей спиной сдвинулось. Сместилось, будто сама реальность перерисовала свои границы. Тёплые, твёрдые пальцы легли на моё обнажённое плечо. Прикосновение Итачи было беззвучным приговором.              И я поняла. Игра только начинается.              Я разорвала поцелуй, судорожно глотнув воздух, и опустилась на четвереньки, выгибая спину в немом приглашении. И в тот же миг на бёдра легли его ладони — обжигающие, тяжёлые, намертво пригвоздившие меня к месту.              Весь мир растворился, оставив лишь плавные, гипнотические круги, которые оплавляющий язык выписывал на самой нежной коже. Мурашки, острые и колючие, заструились от поясницы к пяткам, заставляя пальцы непроизвольно впиться в татами.              С каждым вдохом голова кружилась сильнее, наполняясь сладким, густым туманом. А спереди на меня смотрели всевидящие глаза Тоширо. Холодный, оценивающий взгляд, полный хищного ожидания. Его пальцы обвили моё пылающее лицо, убирая пряди волос. Лёгкое, щекотное прикосновение к мочке уха заставило всё тело вздрогнуть, послав новый электрический разряд в копчик.              Потребность вернуть контроль заставила меня податься вперёд. Мой язык проложил медленный, ласковый путь по коже его живота. Затем губы сомкнулись, приняв его в тепло и влагу. На затылке я ощутила порыв воздуха — его сдавленный, хриплый выдох, граничащий со стоном.              «Да… Вот он, мой островок власти».              Внутри всё заликовало, пьянея от этой крошечной победы.              Но Итачи не позволял забыть о себе ни на секунду. Его ловкие, методичные пальцы вели свою неторопливую работу, растягивая, готовя, доводя до безумия каждый нерв. Моё дыхание окончательно сорвалось в прерывистые, короткие вздохи. Тело налилось тяжёлым, томным жаром, и по внутренней стороне бедра, щекотно и холодно, скатилась капля, оставившая влажный след.              Я попыталась подняться, чтобы снова поцеловать Тоширо, перевести дух, но он опередил меня.              — Мне понравились твои доводы, — выдохнул он прямо в мои губы.              Два его пальца проникли в мой рот, водя вокруг языка с властной нежностью. Прежде чем я осознала его намерение, он перевернул меня на спину. Знакомый, желанный вес придавил к футону, а большая, прохладная ладонь легла на мой рот.              — Тихо, киса. Попробуй не издать ни звука.              Это была игра. И я обожала правила.              Его рука, без промедления, скользнула между моих бёдер. Мокрые пальцы нашли свою цель — твёрдые, точные, неумолимые. Сначала плавные, исследующие круги, от которых сводило живот в томительном ожидании. Затем — настойчивые движения, находившие самые чувствительные точки с прицельной точностью. Два его пальца вошли в меня плавно, но неумолимо, как корни дерева в землю, достигая самой сути.              Всё моё тело содрогнулось. Я стиснула зубы, пытаясь загнать обратно стон, подкативший к горлу.              Тень склонилась над моим лицом, поглотив свет. Пальцы Итачи мягко вплелись в волосы, отводя голову назад, а его губы нашли мои в поцелуе, который не был утешением. Он пил моё сдавленное дыхание, поглощал каждый прерывистый стон, превращая его в топливо для своей собственной, беззвучной страсти. Это был гипнотический ритуал, расплавляющий мысли. Он опьянял — приглашал отдаться, раствориться, исчезнуть.              Я оказалась в западне между двумя стихиями. Тоширо — сдержанная, мощная сила, доводившая моё тело до грани. А Итачи — бездонный океан, опустошавший разум.              Волна накатила сокрушительно, заставив тело выгнуться в беззвучном крике. Глаза закатились, ногти впились в спину Итачи, бёдра судорожно сомкнулись на боку Тоширо. Первый оргазм — яркая, стремительная молния, бьющая в самую цель. Но тело, привыкшее к большему, жаждало продолжения.              — Вижу, ты готова, — насмешливо прошептал Тоширо.              — Войди, — взмолила я одними губами, движение которых поглотила горячая ладонь.              — А ты выдержишь? — Его губы искривила усмешка.              Пальцы внутри меня резко изменили угол, и я вздрогнула, едва не вскрикнув, но ладонь Итачи была непреклонна. Это была печать нашей общей тайны, где можно было захлебнуться наслаждением.              Тоширо, не сдержав короткий смешок, пристроился между моих бёдер. Чувствуя давление, я опасливо замотала головой. Но он, не слушая, вошёл напористо и властно. Я зажмурилась, а ощутив ещё один плавный толчок, выдохнула с облегчением в ладонь Итачи, наслаждаясь желанной заполненностью.              Тоширо начал яростно двигаться, вырывая из меня короткие, сдавленные выдохи. Он был стремителен и требователен, его руки, его губы, его тело — всё требовало немедленного отклика, будило во мне дикий, первобытный огонь.              Моё тело металось, пойманное в ловушку между твёрдыми мышцами Тоширо и пронзающим до глубины души спокойствием Итачи. Он наблюдал, как на моём лице отражается каждое движение Тоширо, как расширяются зрачки, затуманивается взгляд. Он впитывал мои беззвучные стоны, и в его глазах горел холодный, удовлетворённый огонь. Он был режиссёром этого действа, а я — его самым отзывчивым инструментом.              Но в его бездонных глазах читалось нечто большее, чем просто возбуждение.              «Он вспомнил… Те ночи в отеле, когда мы задыхались в тишине».              Теперь эта память вырвалась наружу, превратившись не в ностальгию, а в требовательный, властный голод.              Едва я успела перевести дух, Тоширо перевернул меня на четвереньки. Его руки на моих бёдрах были твёрдыми, направляющими. Его взгляд, полный торжествующей усмешки, говорил без слов: «Это только начало».              Оказавшись перед Итачи, я склонилась. Мои губы сомкнулись на нём. Я жаждала его терпкого вкуса. Хотела слышать его сдавленное дыхание, чувствовать, как он теряет контроль. Пока Тоширо выбивал из меня душу, мой рот служил Итачи. Это двойное обладание, эта полная принадлежность сводила с ума.              Тоширо, чувствуя, как мои внутренние мышцы вновь сжимаются в предвкушении, усилил темп. Его пальцы впились в мои бёдра, подчиняя меня этому двойному ритму. Итачи, не в силах больше сдерживаться, одной рукой притянул мою голову к себе глубже, и его тихий, протяжный стон, граничащий с болью от сдерживания, стал для меня высшей наградой.              Второй оргазм накатил не взрывом, а бесконечной волной, вымывающей из меня всё, кроме чувства полного, абсолютного слияния. Он длился вечность, выворачивая наизнанку.              И тут пространство сдвинулось с поразительной слаженностью: Тоширо улёгся на бок, закидывая моё бедро на себя, а Итачи плавно сменил позицию, оказавшись сзади. Его руки обхватили мои бёдра. После мгновения напряжённой паузы, он вошёл в меня. Медленно. Глубоко. Заполняя до предела.              Мир сузился до двух точек опоры и одного, всепоглощающего ощущения. Они двигались в абсолютной синхронности. Не было больше отдельных тел, были только мы — сплетённые, дышащие в унисон. И я тонула. В буре Тоширо и в бездне Итачи.              Два ритма — яростный, прямой напор и плавные, глубинные вибрации — сплелись в один сокрушительный вихрь. Я была струной, на которой они виртуозно играли, один высекал искры, а другой раздувал из них ровное, всепоглощающее пламя.              Тело трепетало в их руках, и в самый пик я услышала собственный приглушённый крик, пойманный губами Тоширо, и ответный, сдавленный, умопомрачительный стон Итачи у меня в ухе — звук его полной, безоговорочной капитуляции.              Итачи, будто уловив напряжение в теле Тоширо, двинувшемся назад, опередил его. Его руки, твёрдые и уверенные, обхватили меня под грудью, и он легко приподнял, повернув к Тоширо, который уже встал передо мной. Пальцы Итачи нежно, но неумолимо вплелись в мои волосы, зафиксировав голову в нужном положении. Увидев перед собой возбуждённый до предела член, я обхватила его губами. Тоширо, помогая мне, задвигал бёдрами, и вскоре его тепло хлынуло в горло. Я сглотнула, ласково вылизывая его, проглатывая каждую капельку, чувствуя его последние содрогания.              Когда я обмякла, полностью разряженная, они не отпустили меня сразу. Тоширо, тяжело дыша, прижал мою голову к своей груди, где сердце всё ещё выбивало барабанную дробь пережитого шторма. Итачи, оставаясь сзади, обвил меня руками, его лицо уткнулось в шею.              — Умница, — его шёпот обжёг кожу, а губы, коснувшиеся затылка, показались раскалёнными.              Он получил то, чего жаждал, — мои сдавленные стоны, полную потерю контроля, эту сокрушительную победу над собой. А я — их абсолютное, противоположное внимание.              — Твоё тело... горит, — прошептал Тоширо, и его всегда прохладные ладони легли на мою пылающую кожу, даря блаженное умиротворение.              — Мр-р-р... — я лишь потёрлась носом о его грудь, чувствуя, как по всему лицу бегут покалывающие искры удовольствия.              Итачи не сказал больше ни слова. Только глубже вдохнул запах моих волос, и в этом молчании было больше признания, чем в любых словах.              Я изнурённо расслабилась и закрыла глаза, чувствуя, как их руки встречаются на моём животе. Лёд и пламя. Два моих столпа. В этом кольце из плоти и доверия не было места страху. Только тишина. Только покой. И знание, что я — их, а они — мои, здесь, в самом сердце моего прошлого, которое они навсегда сделали частью нашего будущего.