Глава 61. Объявление войны
26 ноября 2025 г., 19:10
23 сентября
Из горла вырвалось сонное мурлыкание, когда я потягивалась, выгибаясь упругой дугой. Мышцы отзывались приятной истомой, а в глубине живота грелось ленивое, сытое тепло. Поймала себя на мысли, что не помню снов — будто кто-то начисто вылизал мои сновидения, оставив лишь ощущение пушистого покоя. Но тут искра воспоминания щёлкнула в сознании — и я, сгорая от внезапного стыда, уткнулась лицом в прохладную ткань подушки. И тогда меня накрыла тёплая, тяжёлая волна: Тоширо, Итачи… Их руки, их приглушённые голоса, в то время как я, опьянённая сном и лаской, цеплялась за их плечи. Сердце ёкнуло и забилось чаще. Я схватила белого плюшевого кота и вжалась в него пылающей щекой, пытаясь потушить жар. Эти двое накормили меня до отвала ещё до рассвета, и теперь я лениво потягивалась, свернувшись калачиком на тёплом одеяле, и довольно мурлыкала. Внутри плескалось плотное, блаженное удовлетворение. Стиснув игрушку, я принялась тереться о её мягкий бок, перекатываясь с боку на бок по простыням, ещё хранившим их запах — холодный ветер и старые книги. Приглушённый хихик срывался с губ, когда в голове всплывали особенно пикантные детали. «М-м… Какая же я была наглая…» Ум уже строил коварные планы: как бы заманить их обратно в постель, едва они переступят порог. Сквозь сонные веки я разглядела на тумбочке циферблат: 11:13. Солнечный свет растянулся на одеяле бархатистым пятном, и я, словно ящерица, перевернулась, подставляя живот его ласковым лучам. «Тоширо уже скоро…» Мышцы приятно ныли, напоминая о минувшем буйстве, а низ живота сладко ломил, заставляя меня выгибаться. — Может, спросить у Рангику-нян? — прошептала я, чувствуя, как подкашиваются колени. «У неё как раз можно спросить совета… если мои хищники снова вздумают меня… перекармливать». От этой мысли щёки запылали. Я тут же встряхнулась, выпрямив спину. — Нет-нет-нет… Я должна справиться сама! Идиллию взорвал возмущённый клёкот из сада. Настойчивое, суетливое квохтанье Снежки, моей самой бойкой курочки, впилось в тишину, словно кошачий коготь в занавески. Пришлось опомниться, сбрасывая с себя остатки томного оцепенения. Пора было кормить моё царство. — Ох, Снежка, опять за своё… — простонала я, сползая с кровати. Воздух в саду пах осенью — влажной землёй, остывающей листвой и едва уловимой горьковатой дымкой. Я ступила на холодную траву босиком, и она обожгла ступни ледяными иглами. Куриный хор, завидя меня, заволновался пуще прежнего. Снежка, пушистая гроза курятника, скакала у моих ног с наглостью, достойной лучшего применения. — Иду-иду, ненасытные вы мои, — рассмеялась я, и золотистое зерно зашуршало, рассыпаясь по земле. У пруда карпы встретили меня резким всплеском — тяжёлые, холодные капли шлёпнулись на руку. Они метались у поверхности, выпрыгивая из воды, их рты жадно хватали пустоту. «Так и норовят сами себя на стол подать», — мелькнула мысль, острая, как рыбья кость. — Скоро-скоро я вас съем! Ня-хе-хе… — довольно захихикала я, наблюдая за их суетливой красотой. Но по спине пробежал холодок — крошечная заноза под кожей, то самое звериное чутьё. Я отмахнулась от него, будто от назойливой мошки, но осадок, терпкий и тревожный, остался. Вернувшись в дом, я погрузилась в приготовление обеда. Руки сами знали, что делать: Тоширо наверняка хотел бы чего-то тёплого, лёгкого и сытного. Я напевала, помешивая бульон, а ароматы — пар, запах опавших листьев, тихое шипение масла — сплетались в плотное, уютное одеяло. Пока нож ритмично стучал по разделочной доске, мой взгляд упал на икебану, что Итачи молча поставил на стол вчера. В высокой вазе из тёмной керамики жил кусочек ранней осени. Алая ветвь клена изгибалась, словно оберегая нежные сиреневые астры. У их основания темнела зелень с мелкими ягодками, только начинавшими наливаться оранжевым, а тонкие стебли мискантуса тянулись вверх серебристыми метёлками. «Клён...» — пропела в душе знакомая теплота. — «Наши души переплетены. Моя любовь к тебе вечна...А астры... «Я верю в тебя». Взгляд скользнул ниже, к ягодкам, и по щекам разлился горячий румянец. Паслён. Тихий шёпот о плодородии, о здоровом потомстве. «Наши дети растут в тебе...» — пронеслось в голове, и низ живота отозвался приятной тяжестью. А эти серебристые стебли... Мискантус. Гибкий и несгибаемый. Означает: «Моя преданность — опора, что не сломается. Наш дом — место покоя». Этот молчаливый подарок был похож на ласковую руку, что легла на загривок, — без слов говорящая о защите, доверии и глубокой, вечной связи. По телу разлилось сокровенное тепло. Он подарил мне не просто цветы — он подарил целый мир. Наш мир, крепкий и вечный, полный тихой осенней нежности. Глубокое, довольное мурлыканье вырвалось из самой груди. — Ты мой самый нежный кот во вселенной… — прошептала я и спрятала смущённую улыбку в ладонях. День растянулся, как сытый кот на солнцепёке. Я устроилась в самом ярком пятне на веранде, поджав под себя ноги, а на коленях расположился тяжёлый том анатомии. Его страницы пахли старой бумагой, библиотечной пылью и чем-то стерильным. Запах, напоминающий мне часы, проведённые в библиотеке Медицинского отдела под жёстким надзором Цунаде. Бумага мягко шуршала, пока я вчитывалась в раздел о пренатальном развитии. Сложные термины и схемы теперь сами укладывались на полочки памяти, обретая свою логику. «Эктодерма... мезодерма...» — беззвучно шевелились губы. Сама не заметила, как ладонь легла на низ живота, принявшись водить по нему ленивые круги — инстинктивные, успокаивающие. «Всего несколько месяцев...» Перед глазами поплыли картинки, яркие и тёплые. Наша комната, но уже не такая тихая. Крохотные ручки, вцепившиеся в белую прядь Тоширо. Детский смех, отражающийся в тёмных глазах Итачи. Шумная, живая, пахнущая молоком и счастьем жизнь. «Большая семья... — мечтательно улыбнулась я, глядя в сад, где кружились осенние листья. — Наши малыши». Моя рука всё так же лежала на животе, будто оберегая эти хрупкие грёзы. Это было не просто любопытство медика, а глубокое, инстинктивное желание понять каждую крупинку чуда, что происходило внутри. Хорошенько подготовиться. Стать для них надёжным тылом. Солнечные зайчики на страницах книги пустились в пляс, а я погрузилась в схемы кровеносной системы эмбриона. Увлеклась так, что не сразу заметила, как в доме воцарилась та особая тишина, что возникает, когда в пространстве появляется крупный хищник. Кожей почувствовала тот миг, когда равновесие сместилось. Воздух натянулся, как струна, стал густым и упругим, будто его вымесили невидимые руки. Так бывает, когда в охотничьи угодья возвращается хозяин, и само пространство замирает в почтительном предвкушении. Первым, что я ощутила, стали прохладные пальцы, коснувшиеся шеи. Они скользнули под волосы против роста, и я вздрогнула, непроизвольно выгнув спину, подставляя самое уязвимое место для ласки. — Я дома, — прозвучал над ухом низкий, с лёгкой хрипотцой голос. Я подняла глаза и утонула в бирюзовом спокойствии его взгляда. Тоширо склонился надо мной, белые волосы заслонили солнце, а в глубине глаз плясали тёплые искорки — безмолвный привет своему гнезду, своей самке, своему теплу. — С возвращением… — прошептала я, подставляя губы. Его поцелуй был свежим, как первое дуновение осени, но властным — с той неспешной уверенностью хищника, который метит свою территорию не из ярости, а из любви. Длинные пальцы легли на раскрытую страницу, заслонив латинские термины. Пронзительный взгляд скользнул по сложным схемам, и в уголках его глаз заплясали весёлые морщинки. — Углублённая анатомия? Хочешь больше узнать про малышей? По щекам разлился жаркий румянец, докатившись до самых мочек ушей. — Мне просто интересно… — пробормотала я, уткнувшись носом в воротник его хаори. — Анатомические особенности и всё такое… — Конечно, — он усмехнулся, и от этого звука по коже побежали мурашки. — Ты ведь у меня гений медицины. — Издеваешься? — прищурилась я, пытаясь сохранить серьёзность. — Ни капли. Вообще-то, я кое-что принёс от Мацумото. Он протянул глянцевый журнал. От него пахло наглыми духами Рангику и обещанием беззаботного веселья. — Ого! Только сегодня о ней вспоминала! — обрадовалась я, жадно хватая издание. Пальцы сами потянулись к концу журнала, где всегда прятались самые интересные страницы — с рецептами. Я с наслаждением разглядывала фотографии блюд, мысленно примеряя их к нашим ужинам. Желудок предательски заурчал. — Ты ещё не ела? — Тоширо удобно устроился рядом, подперев голову рукой. — Нет, тебя ждала, — призналась я, показывая на особенно аппетитное блюдо. — Вот эти обязательно приготовлю! — Только ты начинаешь читать эти журналы с конца, — рассмеялся он. — Это самая интересная часть! Еда важнее всего! — уверенно парировала я.* * *
Посуда в раковине тихо звенела, отсвечивая каплями воды. Мы с Тоширо только что закончили обед — он лениво листал журнал за низким столом, а я, сытая и довольная, покачивалась на носочках, расставляя тарелки на сушку. Воздух был насыщенным и тёплым, пропахшим бульоном, рисом и его кожей — свежестью снега и озоном после грозы. Как вдруг послышалось нарочито громкое перелистывание глянцевых страниц. — Эта Мацумото, и она читает это на работе, — в голосе Тоширо прозвучала обречённая нота. Я обернулась. Взгляд упал на разворот, где среди статей о моде пряталась страница с карикатурными изображениями обнажённых пар в самых невероятных позах. Горло пересохло. — А, ты про эту часть... — прошептала я, чувствуя, как горит лицо. — Это тоже... очень познавательно, ня-ха-ха! — Ха, понятно, — в его голосе запрыгали опасные нотки. — Иди сюда, киса. Пока я на ощупь закрывала кран, он уже поймал мой взгляд и притянул его к себе. Я насухо вытерла руки и послушно подошла, позволяя усадить себя между его коленями. Он обвил мои бока руками, прижал к своей груди и развернул журнал так, чтобы злополучная страница была прямо передо мной. — Выбирай, — выдохнул он, уткнувшись острым подбородком в моё плечо. Он дразнил меня — шёпотом в ухо, губами на шее, медленным скольжением пальцев по талии. Я чувствовала, как внутри всё размягчается и подтаивает, как мороженое на солнце. — Ня? — Боишься, что не согнёшься? — продолжил он поддразнивать. — Учиха запросто придаст тебе любую форму. Он же гибкий, не то что я. От этих слов вся кровь прилила к лицу, а в памяти всплыли... очень конкретные примеры той самой гибкости Итачи. И моей тоже. Тоширо прекрасно об этом знал — однажды застав нас в разгар тренировки, где мы оба замерли в поперечном шпагате, спокойно медитируя. — Он у-же... — начала я, пытаясь найти оправдание, и тут же замолчала, поняв, что только подтверждаю его догадку. — Уже пробовали? — Тоширо фыркнул, а затем залился счастливым смехом, смакуя моё смущение. — Не сомневался! Значит, моя очередь, — весело пообещал он, и я почувствовала, как его тело напряглось за моей спиной. — Хорошо, — смущённо кивнула я, с серьёзным видом изучая предложенные варианты. — Вот эту позу или вот эту... — продолжал он, ловя мочку уха между зубов. Я пискнула. Он выдержал паузу ровно в три секунды. Потом сдавленно хрипнул, содрогнулся и, безудержно смеясь, прижал меня к себе так крепко, что захватило дух. — Шучу... — выдохнул он, пряча лицо у меня в плече, довольный своей властью над моей реакцией. — Слава кошкам, а то они выглядят неудобными, — облегчённо выдохнула я, заставляя его смеяться ещё громче. — Ты надо мной издеваешься? Я тебя искусаю! — Не сдержался, ты просто прелесть, — успокаиваясь, проговорил он, добивая меня урчащим ударом гортанной «р». Его лоб уткнулся в моё плечо. — Хочешь массаж? — Нет, давай лучше я, — опомнилась я. — Ты же с работы, очень уста… Ах! Его пальцы легли на мои плечи — морозные, твёрдые, знающие. Надавили в нужных точках. Я бессильно ахнула, выгибаясь под прикосновением, как кошка, подставляющая шёрстку под руку. Тихое мурлыканье вырвалось из самой глубины груди, когда его губы коснулись шеи, оставив влажный, горящий след. Всё перевернулось. Спина встретила татами, а его поцелуй стал глубже, настойчивее, поглощая всё пространство. Мир сузился до вкуса его губ, до стужи кожи, до нарастающего, липкого жара между ног. Он прижал меня сильнее — с хищной аккуратностью снежного барса, придерживающего добычу. Не причиняя боли, но начисто лишая воли. Реальность сжалась до точек соприкосновения: его ладони, впившиеся в бёдра; прерывистое дыхание, щекочущее шею; мои тихие стоны, от которых дрожала кожа. Я извивалась под ним, выгибая спину в тщетной попытке стать ближе. Сердце колотилось в такт его поцелуям — глубоким, властным, с тем самым собственническим оттенком, от которого подкашивались ноги и мутилось сознание. Наши губы не размыкались, дыхание сплелось воедино, растворяя всё в густом, сладком тумане. Я, жаждущая ощутить его кожу, уже потянулась к воротнику юкаты, как вдруг... Резкий, наглый телефонный звонок врезался в тишину. Не просто звук — удар под дых. Мы обоюдно дёрнулись, застигнутые врасплох, и застыли, ловя ртом воздух. Тоширо оторвался с низким, горловым рычанием — звуком разъярённого зверя, у которого отняли добычу. На его лице застыла чистая, первобытная ярость — та самая, что одновременно пугала и сводила с ума. — Кто посмел… — это прозвучало не как вопрос, а как угроза, пока он срывался с места. Игривости не осталось и следа — лишь стальная, отточенная резкость. Я приподнялась на дрожащих локтях, с сердцем, выскакивающим из груди. Воздух внезапно стал тягучим и тяжёлым, им невозможно было надышаться — будто после падения в ледяную воду. Телефон продолжал свой оглушительный вопль. Тоширо схватил аппарат, взгляд скользнул по экрану — и его лицо преобразилось. Гнев испарился, уступив место чему-то острее и холоднее. — Надеюсь, это чертовски важно, — заворчал он в трубку, но его голос внезапно оборвался. Пауза. Затяжная, звенящая. Я видела, как его лицо стало каменным, а плечи напряглись, будто на них легла невидимая тяжесть. Словно по его нервам провели лезвием. — Понял. Иди сюда. Он опустил трубку с таким видом, будто кладёт на место обнажённый клинок. Повернулся — и в бирюзе его глаз заплясали холодные огоньки надвигающейся бури. Из них ушло последнее тепло, осталась лишь колющая сталь. В груди что-то сжалось ледяными клещами. — Кто?.. — выдохнула я, уже зная ответ. Тоширо посмотрел на меня — взглядом, от которого слова застревали в горле. — Учиха. Вести из Конохи. Сейчас будет, — его голос был плоским, обезличенным. Внутри всё обрушилось. Не просто упало — провалилось в бездну, унося с собой остатки тепла. Жар, разлитый его прикосновениями, испарился без следа. — Я… ясно… — пробормотала я, судорожно теребя воротник юкаты. Идиллия лопнула, как мыльный пузырь, коснувшийся иглы. Я поднялась, дрожащими пальцами поправляя одежду. Похолодало и по коже побежали мурашки. Дом замер в гнетущей, неестественной тишине. Воздух застыл, и сама природа затаила дыхание. Тоширо приблизился, его пальцы накрыли мои — твёрдые, холодные, безжалостно точные. Он прикрыл мою дрожь, и этим жестом вернул в реальность, резкую и недобрую. Но даже его близость больше не согревала. Что-то надвигалось — тёмное и неотвратимое. И в этот миг из сада донёсся очередной всплеск — отчаянный, тревожный, словно последнее предупреждение. Моё предчувствие выгнуло спину и ощетинилось. «Началось.» Я застыла на веранде, вглядываясь в ворота до рези в глазах. Хотя с момента звонка прошли считанные минуты, каждая тянулась, как растянутая вязкая смола. Пальцы сами потянулись к обручальному кольцу, нервно перекручивая его. Тоширо, заметив мою дрожь, коснулся ледяной ладонью щеки. Его прикосновение было островком стабильности в нарастающей буре. И тут воздух наполнился статичным электричеством. Знакомая до мурашек реацу разлилась по двору, сгустившейся тьмой накрыв осеннее солнце. Итачи появился беззвучно, как призрак: безупречная осанка, плавные движения, но тень в его глазах была красноречивее любого крика. На его поднятой руке сидел ястреб — перья взъерошены, крылья плотно прижаты, весь его вид кричал о тревоге и поспешности. — Добрый день, — его голос был ровным, отполированным до блеска. Но под этим спокойствием я уловила тончайшую стальную нить напряжения. — Привет-привет! Ты не читал? — мой собственный голос прозвучал неестественно высоко. — Нет, — был лаконичный ответ, и его внимание переместилось за мою спину к Тоширо. Я подбежала, впилась в его одежду дрожащими руками, вдыхая знакомый запах сандала и жара его кожи. Потом потянулась к свитку. Пальцы сложили знаки автоматически. Чакра вспыхнула, сжигая печать. Первое же слово обрушилось на сознание ледяной глыбой.«Приказ нового Хокаге Шимуры Данзо…
Уничтожение Конохи…»
«Нет… только не это… Цунаде...» Реальность распалась на осколки. Сердце забилось в висках молотом. Звуки доносились будто через вату. Свиток выскользнул из онемевших пальцев и упал в траву, разворачиваясь во всю длину — словно ядовитая змея, изрыгающая смерть. Кто-то вскрикнул — возможно, это была я. Ноги подкосились, и я рухнула в беззвёздную пустоту. Но до земли не долетела. Итачи поймал меня на лету. Его объятия были обжигающими, а руки — твёрдыми, но в них чувствовалась лёгкая дрожь, словно вибрация натянутой тетивы. Его взгляд скользнул по строкам, и на каменном лице на мгновение отразился настоящий ужас. — Что случилось? — Тоширо возник рядом мгновенно. Он забрал моё безвольное тело, и его ладонь, прохладная и твёрдая, прижалась ко лбу. — Приказ нового Хокаге Шимуры Данзо: в связи с уничтожением Конохи, вернуться... — голос Итачи был ровным, но каждый звук давался ему усилием. Взгляд Тоширо упал на свиток. Черты его лица исказились гримасой ярости и неверия. — Данзо — Хокаге?! Что с госпожой Цунаде? Твой брат в розыске? Какого чёрта происходит?! Итачи стоял недвижимо, но его плечи напряглись. — Он справится, — прозвучало тихо, но в голосе слышалась сталь. — Значит, мои опасения были не напрасны. Данзо... Телефон Тоширо снова взревел — истерично, требовательно. Он цыкнул и аккуратно уложил меня на веранде. — Юу? — выдохнул он с усилием. — Да. Она без сознания. Нет, не паникуй, иди сюда. Чёрт… как он узнал?.. Я проваливалась в темноту, а их голоса доносились сквозь толщу воды — обрывки фраз, предвещавшие бурю. И всё, что было моим миром, рушилось на глазах. Наш дом. Наша осень. Наш свет. Всё проваливалось в ту же бездну, что поглотила и меня. Последним, что я ощутила, стали рваные, беззвучные рыдания. Я чувствовала будто меня швырнули в ледяную воду — мир стал чёрным, бесформенным и безжалостным.* * *
Сознание возвращалось ко мне медленно. Первым проступило знакомое эфирное эхо — тревожное, как звон разбитого стекла. Юу. Его пальцы щупали пульс на моей шее, а в широких глазах плескался откровенный, животный ужас. — Сестрёнка! Слава всем богам! — он впился в меня объятием, таким сильным, что перехватило дух и зазвенело в ушах. Память вернулась ударом. Коротким, оглушительным. Я резко рванулась вверх, слабость в ногах тут же сменилась леденящим оцепенением. Воздух в горле застыл колючим комом. — Свиток, — выдохнула я, и голос прозвучал чужим, хриплым. — Дай. Итачи, не проронив ни звука, протянул его. Пальцы его были непривычно холодными, когда я взяла свёрток. Тишина вокруг стала вязкой и тяжёлой. Сквозь неё я слышала, как бешено колотится моя собственная чакра, рвётся наружу, словно пойманная в капкан. Буквы плясали перед глазами, расплывались, но я сжала веки и заставила себя прочесть. Впиться взглядом в каждую чёрную зазубрину. Уничтожение Конохи Пейном. Цунаде в коме. Данзо — новый Хокаге. Саске в розыске как агент Акацуки... Я перечитала. Медленно. Впитывая каждый иероглиф, как яд. Каждое слово впивалось в сознание отравленным шипом. Вдруг во мне что-то переломилось. Словно все когти, до этого поджатые и скрытые, разом вывернулись наружу, обнажив острую, дикую боль. — Этот проклятый старик… — вырвалось у меня шипением, в котором клокотала ненависть. — Цунаде... выкарабкается... Дядя Какаши... не даст ему подойти... Я уже не слышала собственный голос — лишь нарастающий, оглушительный гул в висках, будто перед грозой. Фраза сорвалась дрожью, выдав всю мою уязвимость. Я чувствовала себя загнанной в угол кошкой — крошечной, яростной, отчаянно ощетинившейся перед лицом неумолимой силы. — Что же делать? — прошептала, уже не к ним, а в пустоту. — Что мне делать... Я не могу... — Я отправлюсь один, — произнёс Итачи. Это прозвучало как приговор. — Что ты такое говоришь? — я яростно, до белизны в костяшках, сжала кулаки. — Данзо прикончит нас обоих при первой возможности! Тоширо резко повернулся к Итачи, его взгляд стал острым, как лезвие, но он не произнёс ни слова, ожидая ответа. Итачи же стоял недвижимо, лишь тень стала глубже в его глазах. — Тогда ты тем более никуда не пойдёшь, сестрёнка! — почти взвизгнул Юу, его лицо исказилось паникой. Глубокий, напряжённый выдох сорвался с моих губ. Я провела кончиками пальцев по вискам, где стучала кровь, и болезненно зажмурилась. И тут на мою кожу лёг остужающий, знакомый шёлк. Ладонь Тоширо. Она коснулась моего лба, приятно охлаждая пылающую кожу, и медленно, успокаивающе провела по щеке. И в этот миг воздух содрогнулся. Мы почувствовали это одновременно — все, даже Юу. Приближение чужой реацу. Резкой, как сталь, и безличной. Во дворе, словно из воздуха, возник мужчина в бордовом косоде. Его головной убор отбрасывал на лицо странную, геометрическую тень. — Капитан Хитсугая! Срочное сообщение! — его голос был отточенным, лишённым всяких интонаций. Тоширо выпрямился, его плечи напряглись. — Докладывай. — На собрании Пяти Каге была объявлена Четвёртая Мировая Война Ниндзя! В Сейрейтее вводится военное положение! — гонец чётко, механически выпалил приказ, стоя на одном колене с почтительно склонённой головой. — С этого момента разрешено круглосуточное ношение занпакто и их активация по необходимости! Главнокомандующий объявил о срочном собрании капитанов и лейтенантов! Губы Тоширо сжались в тонкую, твёрдую линию. В его бирюзовых глазах вспыхнули холодные искры. — Понял. Свободен. Гонец молча кивнул и исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя гнетущую тишину, в которой повисло всего одно слово. — Война? — вырвалось у меня гортанным стоном. — Война? Я повернулась к Тоширо, ища в его глазах опровержение, шутку, что угодно. Но его взгляд был тяжёлым, и направлен он был не на меня, а на Итачи. Воздух в груди застыл ледяным комом. Медленно, будто сквозь густой мёд, я перевела взгляд на него. — Ты знал? — голос сорвался на шёпот, но в нём зазвенела сталь. — Ты ведь знал, что будет война? Он молчал. Его молчание было громче любых заявлений. Оно обволакивало, давило, словно лапы огромного зверя, прижимающие добычу к земле. Что-то в груди оборвалось. Юу попытался удержать меня, но я сбросила его руку. Соскочила с веранды, и холодная трава обожгла босые ступни. Я подошла к нему вплотную, задирая голову, чтобы видеть его лицо, этот каменный, безупречный бастион. — На колени! — вырвалось яростным шипением, из самой глубины глотки. Взгляд высекал искры. — Немедленно! Он не колебался ни секунды. Не как побеждённый, а как воин, выполняющий ритуал. Рухнул на землю, выпрямив спину, и опустился на пятки с отточенной, почти церемониальной плавностью. Абсолютная, безропотная покорность. От неё закипело внутри сильнее, чем от любого сопротивления. От ярости у меня дрожали руки. От любви — разрывалась на части душа. — Смотри на меня. Он посмотрел. В его глазах не было ни страха, ни упрёка. Лишь… знакомая, вековая боль. Та, что живёт в глубине тех, кто слишком много видел. «А если это тоже часть плана?» — чёрная, ядовитая мысль пронзила сознание острой иглой. — «Он знал. Всегда всё знает. Бывший член Акацуки, не мог не предвидеть войну. Он — стратег, видящий на десять ходов вперёд... А я... я так радовалась, когда узнала... Он был так нежен... Неужели... Неужели он сделал меня беременной намеренно, чтобы приковать к дому... спрятать от войны?» Мир на мгновение поплыл, почернел по краям. Картина, выстроенная на любви и доверии, дала трещину, и из неё глянула бездна. От этого зрелища меня вырвало обратно в реальность с такой силой, что рука взметнулась сама. Я ударила. Звонко. Изо всех сил. Звук шлепка оглушительно грохнул в наступившей тишине. По его щеке поползло алое пятно. Он не дрогнул, не моргнул — лишь по его спине, под тканью одежды, пробежала лёгкая, невидимая дрожь. Мою руку прожгло до самых костей. На глазах моментально навернулись слёзы. Юу ахнул и испуганно подпрыгнул на месте. — Дура! — мой голос сорвался, превратившись в надорванный, горловой шёпот. «Нет. Он не способен на такое. Не он.» Слёзы, только что лившиеся ручьём, будто испарились, сожжённые адским жаром стыда за собственную подлость. — Предательница… «Ненавижу себя!» Дрожащие пальцы коснулись его пылающей щеки. Тёплое зелёное сияние окутало мою ладонь, и за несколько секунд краснота сошла, оставив лишь память о ярости. — Прости... — выдохнула я, ладонь уже не исцеляла, а гладила. Ласково, бесконечно жалея. — Прости меня, мой молчаливый, мой глупый кошак... Я знаю... Я знаю, что нет. Его глаза смягчились, в них появилось что-то неуловимо тёплое. Я прижалась лбом к его лбу, закрыв глаза, впитывая его ровное дыхание, пытаясь им очиститься. — Мой самоотверженный кошак... — голос сорвался на шёпот, полный слёз и понимания. Я смотрела в бездонные чёрные глаза, видя в них не только решимость, но и затаённую, вечную боль. — Твой братик... Ты ведь беспокоишься за него? Как я могу держать тебя здесь, под замком... если ты любишь его... Моё горькое, окончательное прозрение. Пальцы разжали воротник его одежды, превратив жест ярости в жест бессильной нежности. Итачи замер. Его непроницаемая маска на мгновение дрогнула, обнажив ту самую рану, что никогда не заживала. Он молчал. Не нужно было ничего говорить. Да, он любит его. И да, он должен идти. И в этот миг его руки, до этого лежавшие на коленях, наконец сдвинулись. Он нежно обнял меня. В его объятии не было прощения — потому что не в чем было прощать. В нём было понимание. Понимание той тьмы, что шевельнулась в моей душе, и той силы, что позволила мне её изгнать. У меня сорвался рыдающий, надломленный вдох, что разорвал горло. — Я хочу большую семью! Маму, папу, братиков, любимого мужа рядом и много малышей! Ты ведь тоже часть моей семьи… Я больше не хочу быть одна… — Знаю, — выдохнул он, и в этом слове была тяжесть всех его молчаливых лет. Это «знаю» было тихим, как предсмертный вздох, и тёплым, как последнее прибежище. Всё напряжение разом ушло, сменившись леденящей пустотой. — Все будут сражаться... Цунаде, дядя Какаши, Наруто, Сакура-нян, Хината-нян, даже твой братик... — прошептала я, глядя в бездонные чёрные глаза. — Почему ты такой... — Потому что люблю тебя, моя драгоценная Араси. Слова обрушились на меня как приговор. Окончательный и бесповоротный. Они не оставляли места сомнениям, спорам, ультиматумам. В них была вся его суть — стратег, жертвующий собой, и муж, любящий до последнего вздоха. И от этого осознания мир перевернулся, обнажив простую, ужасающую правду. — А, так Итачи-сан зовёт сестрёнку, когда они наедине, — сообразил Юу. Его голос вернул меня в реальность. Я провела рукой по лицу, смахивая влагу с ресниц. — Значит, должен понимать… — голос сорвался на шёпот, хрипящий от слёз. — Что я чувствую, посылая тебя одного… Какой же ты дурак. Это так… так больно. Я ударила его кулаком в плечо — не для боли, а от бессилия. Ещё раз. И ещё. Слёзы текли сами собой, солёные и горькие. — Я не могу драться, если это навредит малышам… — дыхание перехватило. Пальцы дрожали, будто обожглись о раскалённый камень. Я выпрямилась, провела кончиками пальцев по его щеке, стирая следы своих слёз. Но решение уже кристаллизовалось внутри — острое, ясное и холодное, как лезвие катаны в лунную ночь. Я отступила на шаг, глубоко вдохнула. Лёгкий укус клыка — острая боль вернула фокус. Пальцы сами сложили знакомые печати. Двор взорвался клубами дыма. Когда они рассеялись, рядом стояла крупная кошка-ниндзя. Её шерсть отливала серебром, а в лапах она бережно держала свёрток. — Йо, Мияки-нян… — мой голос сорвался на низкое, хриплое мурлыканье. — Давно ня виделись. — Араси-нян? — кошка медленно моргнула большими янтарными глазами, склонив голову. Я автоматически почесала её за ухом — на миг во мне проснулась та самая беззаботная кошка, что мурлыкала на подушке всего несколько часов назад. Но мир с тех пор треснул. Время мягких утренних игр ушло. Тоширо возник рядом мгновенно. — Что ты задумала? Я посмотрела на них — на двух хищников, два столпа моего мира. Сейчас они смотрели на меня так, будто я была хрустальной вазой, готовой разбиться. — Раз я не могу сражаться… хотя бы помогу снаряжением, — прозвучало тихо, но с несгибаемой сталью в голосе. — В Кошачьей Крепости есть всё: оружие, припасы, лекарство… — я запнулась, бросив взгляд на свой живот. — Всё, что мне пока позволено делать. — Это безопасно? — Тоширо чуть сдвинулся вперёд, готовый закрыть меня собой. Я уверенно качнула головой, и слабая улыбка тронула губы. — Абсолютно. Там только коты-ниндзя. Моя охрана будет надёжнее, чем если бы вы двое дежурили у моей постели. Я повернулась к Итачи. Провела пальцами по его щеке. Он не шелохнулся — просто смотрел, словно пытаясь запечатлеть каждую черту. Его взгляд сейчас был подобен остывшей лаве — в нём лишь тяжёлая, обжигающая уверенность и… страх. Страх потерять то, что едва обрёл. Он смотрел на меня так, будто видел насквозь: всю мою боль, всю мою решимость. И в этом взгляде было лишь принятие меня, нашей боли, нашей разлуки и нашей неизбежной встречи. — Ровно через три дня, — прошептала я. — Призови меня. Обратно. К тебе. Он кивнул, не колеблясь. — Слушаюсь. Слово прозвучало не как подчинение, а как клятва. Мияки ловко развернула свиток. Итачи прокусил палец, подписывая контракт. Кровь капнула на бумагу. Тоширо обнял меня: — Научишь этой технике? — Вернусь и научу любой технике, какой только пожелаешь, — пообещала я, поднимаясь на цыпочки для поцелуя. — Будь осторожен. Он хотел что-то ответить, но Мияки уже подняла лапу. Я вдохнула полной грудью последний глоток воздуха нашего двора — пропитанный ароматом осени, дома и двух сердец, бывших моей вселенной. Мир вспыхнул ослепительной белизной — и растворился. Мы исчезли, оставив трёх мужчин. Тишина во дворе была осязаемой и тяжёлой, будто после внезапного грома. — Это мои слова, — обречённо вздохнул Тоширо. Вновь зазвонил его телефон. Он щёлкнул крышкой. — Здравствуйте, Юкико-сан. — Мамуля? — встревоженно прошептал Юу, подбегая ближе. — Она почувствовала исчезновение сестрёнки! — Всё в порядке, — голос Тоширо был ровным, хотя взгляд оставался напряжённым. — Она вернётся через три дня. Он выслушал что-то, и по его лицу скользнула короткая, хищная ухмылка. — Хорошо. За это она у меня так получит по своей аппетитной жопе. — Тоширо! — возмущённо ахнул Юу, заливаясь краской. — Чего тебе? — невозмутимо отмахнулся тот. — Скажи, что я домой не приду! — зашептал Юу, судорожно набирая сообщение в своём телефоне. — Мама в ярости… Надо предупредить братиков, чтобы не приходили домой. Пусть папуля разбирается… — Он не вернётся домой, — ровно произнёс Тоширо в трубку. — Да, именно так и сказал. Хорошо. До свидания. Он захлопнул телефон. Его взгляд упал на Итачи, всё ещё сидевшего на земле в той же позе полного подчинения, будто время для него остановилось. — Мне пора на собрание, — коротко бросил Тоширо, и в его голосе впервые прозвучала тяжесть.* * *
Кошачья Крепость встретила меня плотным воздухом, пропахшим древним деревом, пылью веков и дурманящей сладостью кошачьей мяты. Стены, выросшие из самого камня, дышали в унисон со мной, как живое существо. Едва мы с Мияки материализовались в зале, как пространство сжалось от всеобщей настороженности. Десятки ушей навострились в нашу сторону, пушистые хвосты замерли, а тихий цокот когтей по камню прошёлся эхом. Стая беззвучно уловила моё смятение. — Ученица… — позади пророкотал голос, низкий и хриплый, будто перекат камней под землей. Я обернулась. Из мглы, с грацией настоящего хищника — бесшумно, но неотвратимо, плыл Некомата. Его исполинская фигура казалась высеченной из ночи. Серебро шкуры отливало лунным светом, а в глазах тлели звезды древней мудрости. Старая привычка заставила меня инстинктивно собрать чакру для трансформации. Но он остановился в паре шагов и поднял лапу, останавливая. Его огромный нос вздрагивал, улавливая новые ноты в моём запахе. — Котятки… — прошептал он, и голос его прозвучал неожиданно мягко, почти благоговейно. — Пахнешь будущим. Останься в своей шкуре. Этот аромат слишком ценен, чтобы его прятать. Я вздрогнула, ладонь сама потянулась к животу. Выдохнула с облегчением, которого сама не понимала. Эта неслыханная снисходительность учителя, заставлявшего меня месяцами жить в шкуре кошки, сжала горло комом. — Некомата-сенсей... мне нужня помощь. Нячалась война. Он фыркнул, и от его дыхания закачалось пламя в жаровне. — Люди и их войны, — проворчал он. — Вечня вы создаёте проблемы, которые ня можете решить. Но слушал он внимательно, усы подрагивали, улавливая каждое слово о поставках через Некобаа, свитках и клинках. Когда я упомянула Итачи, кончик его могучего хвоста дёрнулся. — Сделаем, — коротко бросил он. — Крепость работает ня тебя. И начался адский, мурлычащий аврал. В считанные минуты каменные залы превратились в кипящий улей. Кошки всех мастей и размеров засуетились, словно части единого организма. Сотни лап замелькали в воздухе, перенося свитки, ящики, связки клинков и коробки с целебными травами. Они метались по балкам, передавая свёртки с такой скоростью, что я едва успевала отдавать распоряжения. Я руководила их слаженным хаосом короткими, чёткими командами. На их языке я говорила уже почти инстинктивно. Серому коту-ниндзя я указала на дальний склад. — Этот склад в приоритете! Соберите «ВС» все, до последнего! Он кивнул и растаял в воздухе. — Проверить все колбы! И посреди этого вихря я обрела странное, глубинное спокойствие. Словно вернулась в логово, где моя двойственная сущность — не изъян, а сила. К утру крепость затихла, лишь редкие шаги стражей нарушали звенящую тишину. Ко мне бесшумно подкралась кошка-разведчица — маленькая, светлая, с большими ушами-локаторами. Она протянула миниатюрный свиток, запечатанный знаком срочности. Я развернула его дрожащими, но уже твёрдыми пальцами.«Цунаде очнулась. Контролирует ситуацию».
Слёзы облегчения покатились по щекам. Первая капля надежды в этом море отчаяния. Слабость подкосила ноги — будто с плеч свалилась гиря, которую я тащила все эти часы. Когда суета улеглась и крепость погрузилась в дремоту, моё нутро напомнило о себе настойчивым урчанием. Я устроилась в укромном углу, прислонившись к тёплому боку одного из стражей, как вдруг воздух дрогнул от знакомого сладковатого аромата — смеси валерьянки и молока. Из тени возникла пожилая кошка в невообразимо розовом переднике с рюшами. Её мордочка озарялась ослепительной, почти материнской улыбкой, а в лапах она бережно несла сверкающий поднос. — Кушай, родная, растёшь же! — её голос звучал мурлычуще и заботливо. — Самый высший сорт! И сливочки свежие, специальня для тебя! Мой взгляд скользнул по содержимому. Три аккуратные горки: нежная курочка, ароматная рыбка и сочная говядинка. И правда, высшая категория — выглядело достойно, пахло приятно. Но на задворках памяти шевельнулся призрак другого вкуса: полупрозрачные ломтики тунца, филигранно порезанного Итачи, острота имбиря, насыщенный бульон с нори… Тоширо на кухне, его сосредоточенный взгляд… Встряхнула головой, прогоняя мечтательную грёзу, и одарила старушку самой солнечной улыбкой. — Вот спасибочки, ня… — промурлыкала я, и «уши» из бирюзовых волос задрожали от искренности. «Пресвятые котятки… Ну хоть не мышь. Хотя та, с полей Конохи, была довольно сочной, если поймать до первых заморозков…» Вздохнув с лёгкой театральной грустью, я обмакнула палец в сливки — прохладные, густые, прекрасные. Потом потянулась к «рыбке». Консистенция была идеальной, вкус — чистым. Что-то в глубине души, та часть, что помнила запах дыма с человеческой кухни, скулила от протеста. Но другая, более древняя и прагматичная, довольно мурлыкала: сытно, безопасно, полезно. Я принялась за еду с видом гурмана, разбирающегося в тонкостях паштета. Старая кошка наблюдала за мной с сияющими глазами, её хвост выписывал от удовольствия довольные восьмёрки. «Да, — философски подумала я, заедая «говядинку» глотком сливок. — Это не суп с лапшой. Но это… мой тыл. Моя стая заботится обо мне. Такой, какая я есть». И в этом нелепом, немного грустном, но до странности уютном ужине был свой, особый вкус — вкус дома, пусть и с кошачьими консервами. С рассветом я нашла утешение в кошачьей куче. Десятки мурлыкающих тел окружили меня, прижимаясь боками, наполняя пространство вибрирующим, многоголосым гулом. Тёплое, дышащее одеяло. Кто-то улёгся у живота, двое прижались к бокам, а самые маленькие котята играли прядями моих волос, принимая их за диковинную добычу. Я уткнулась лицом в тёплый бок Некоматы, вобрав запах шерсти и покоя. Глухое урчание заполнило меня, вытесняя ужас войны и горечь слёз. Сознание поплыло, границы тела растворились в этом мохнатом, живом ковре. «Дыши глубже, ученица. Забудь, что у тебя когда-то были руки». Голос Некоматы гремел в сознании, а перед глазами плясали солнечные зайчики на каменном полу Крепости. Я была кошкой — целиком. Меня не существовало, была лишь гибкость позвоночника, острота когтей и радость погони за солнечным пятном. Чувство полной принадлежности. Здесь не было Араси-ниндзя, только Араси-кошка, и этого было достаточно. Мурлыканье кошек стало громче, слилось с другим звуком — навязчивым, мерзким скрежетом. Скрип пера по бумаге. Кабинет Данзо, пропахший пылью и старыми интригами. Он не смотрел на меня, изучая свиток. «Твоя новая форма идеальна для шпионажа. Никто не заподозрит обычную... кошку». Последнее слово он произнёс с усмешкой, и оно впилось в меня острее лезвия. Для него я была инструментом. Орудием в его тенистых играх. Неважно, гейша Акане или безобидная чёрная кошка. Инструмент не должен помнить свой язык, свои желания, своё лицо. Я непроизвольно вздрогнула, и кошка, спавшая на груди, жалобно мяукнула. Я провела по её шёрстке дрожащей рукой, пытаясь вернуться в настоящее, в эту согревающую реальность. А потом была первая охота. Кровь на языке. Тёплая, липкая, отвратительная и... восхитительная. Кошачий инстинкт ликовал, а человеческая часть души скулила в углу. Я поймала воробья. И съела его, потому что голод был сильнее стыда. В ту ночь я выла на луну, не в силах соединить в себе два враждующих начала. Слёзы беззвучно потекли по вискам, впитываясь в шерсть Некоматы. Он издал короткое, низкое ворчание — не упрёк, а понимание. Он всегда знал, какую цену я плачу. «Ты — моя лучшая ученица, потому что ты поняла главное, — сказал он как-то раз, когда я, истерзанная, приползла к его лапам. — Что дикость — это не отсутствие человечности. Это — её основа». И сейчас его слова обрели новый смысл. Данзо хотел сделать из меня оружие. Некомата сделал из меня воина. Он вернул меня к истокам. Я не инструмент. Я — кошка. Я — ниндзя. Я — мать. Это осознание стало последней мыслью, перед тем как я провалилась в глубокий, исцеляющий сон, где не было ни войны, ни боли, а только тихий шёпот сородичей: «Спи. Мы охраняем. Ты в безопасности». Я зарылась глубже лицом в мягкие шкуры. Здесь, в этом море тепла, мир снова обрёл простоту: еда, сон, безопасность, будущее. Я нашла свою опору. Это «одичание» было не бегством, а возвращением домой. К той силе, что течёт в моих жилах наравне с чакрой. Свернулась клубком, прикрыла глаза, погружаясь в глухое, ритмичное мурлыканье, ставшее колыбельной для меня и тех, кого носила в себе. «Я справлюсь». Три дня — и я вернусь. К мужьям. К дому. К нашей любви. К войне. Я защищу свой дом. И Кошачья Крепость станет нашим тайным щитом, сокрытым от бурь людского мира.
