Глава 72. Конец войны
1 февраля 2026 г., 11:33
11 октября
Дикая дрожь пробежала по коже, будто меня окунули в ледяную воду горного потока. Я проснулась. Тишина звенела в ушах после долгого шума несуществующих миров. Солнце слепило. Медленно моргая, я огляделась. Мой двор. Мой дом. Ледяной барьер Тоширо. Затёкшие мышцы ныли, словно я всю ночь скакала по крышам. Рука машинально потянулась к поясу, нащупывая металл детектора Маюри. Он был на месте, молчаливый и тяжёлый, как невысказанная надежда. Лианы… Те самые, что обвивали горло, иссохли и повисли на мне бледными, ломкими кольцами. Я рванулась, и они с треском разорвались, осыпаясь трухой. — Малыши! Инстинкт забил в висках паническим барабаном. Я прижала ладони к животу, чувствуя под ними драгоценную округлость. Дыхание перехватило. Потом я выдохнула, собрав волю в кулак. Чакра потекла сквозь пальцы тёплым, зелёным светом. Провела по животу, медленно, тщательно, сканируя. И там отозвались два крошечных, яростных пульса. Два островка жизни в море опустошения. — Всё хорошо, мои рыбки… С вами всё в порядке, — прошептала я, и голос сорвался на сдавленный шёпот. Горы с плеч не свалились, они растаяли, оставив слабость, сладкую и всепоглощающую. А потом взгляд упал на веранду. Там, на расстеленном футоне, лежал мой белый плюшевый кот. Тот самый, что всегда стоял на страже. Он смотрел на меня стеклянными глазами. Он был щитом. Барьером между мной и пугающей пустотой, что наступила после иллюзий. Вспомнилось, как я вцеплялась в него тогда, ночью, когда тревога сжимала горло. Как его пыльный, домашний запах становился якорем, связывающим с реальностью. Я поднялась, и ноги сами понесли меня к нему, к этому молчаливому стражу. Опустилась на колени рядом с футоном, обхватила мягкую громадину и прижалась лицом к искусственному меху. Он всё ещё пах домом. Безопасностью. «Всё хорошо, — прошептала я в его бочок. — Всё закончилось. Я дома». Только тогда, надышавшись этим знакомым запахом, я почувствовала, как внутренняя дрожь начала утихать. Кот стал мостиком между кошмаром и реальностью. Вторым твёрдым доказательством, что мир вернулся на своё место. Потом я отпустила его, аккуратно поправив на футоне, и взгляд упал под стол. И застрял. На полу, в луже давно испарившейся воды, лежали осколки. Рядом сморщенная, поблёкшая ветка клёна, рассыпавшиеся в пыль сиреневые астры, побуревшие стебли мискантуса. Ваза. Его ваза. Молчаливая клятва, сложенная из символов. «Клён… наши души… Астры… вера… Всё разбито». Внутри что-то сжалось, стало маленьким, каменным и холодным. Я не плакала. Слёзы казались слишком незначительными для такого крушения. Вместо этого я медленно опустилась на колени. Одним движением смахнула под стол самый крупный осколок, на котором ещё угадывался след глазури, вместе с той самой алой веткой. Не хоронила. Прятала. Как кошка прячет дохлую птицу, не в силах с ней расстаться, но и видеть её больше не желая. Голод накрыл внезапно. Звериный, сосущий, выворачивающий нутро. Он выдернул меня из оцепенения. Тело требовало топлива для выживания. Я поплелась на кухню, ноги волочились, налитые свинцом. В холодильнике нашла онигири, заветренный, несовершенный. Откусила. Жевала медленно, чувствуя, как комок проходит по пищеводу — самое вещественное доказательство реальности. «Я ем. Значит жива. Даже если всё остальное лежит в осколках». Выдохнув, я сфокусировалась на сенсорном восприятии. Мой снежный барс мчался с немыслимой скорость с Юу на хвосте. На веранде зазвонил мобильный. Звонок рвал тишину, как сигнал тревоги. Я вяло поплелась как лунатик, и упала на расстеленный футон. — Папулечка!.. — мой голос прозвучал сипло и чуждо. — Котенька! Как ты? Как малыши? — отец говорил быстро, на ходу, я слышала за спиной у него шум ветра. Облегчение, что он жив и говорит, обожгло сладкой болью. — Всё хорошо! Ещё не до конца пришла в себя, но малыши точно целы. — Слава Богу! Тоширо ещё не вернулся? — Нет, они с братиком Юу бегут сюда. — Расслабься, котенька, — его голос стал бархатно-уверенным. — Тоширо легко справился с той десятитысячной армией. С ним ты в безопасности. Мы с Йоши бежим к мамуле, хорошо? Легко справился. С десятитысячной армией. Слова повисли в воздухе абсурдным, нереальным комом. Я округлила глаза, рот сам открылся от изумления. — Котенька? — Д-да-да, хорошо! — я закивала, стараясь влить в голос хоть каплю уверенности. В трубке запищали гудки входящего. — Ой, мне кто-то звонит! — Это точно мамуля! — сообразил папа. — Тогда я сбрасываю, будь осторожна, котенька! Соединение оборвалось. Я перевела вызов, и в ушах тут же зазвучал её голос, более сдержанный, но с той же дрожащей ноткой под грудью: — Родная, ты в порядке? — Да-да, всё хорошо, мамулечка, с малышами тоже. Папулечка и Йоши-нян бегут к тебе. А как ты и братик Юма? — С нами всё хорошо, — она сделала паузу, и я услышала в её голосе профессиональную усталость. — Только работы прибавилось после нападения тех белых существ. Четвёртый отряд сейчас рассредоточен по всему Сейрейтею. Тоширо-кун… немного перестарался. Но неважно. Она нервно хихикнула, а у меня в груди снова сжалось. «Перестарался». За этими словами вставали ледяные пустыни и горы трупов. Я горько вздохнула, ссутулившись. — Переживаешь за Итачи-куна? — угадала она мгновенно. — Угу… Не понимаю, как всё это произошло, неужели он… — я закусила губу, не в силах договорить. Мысль была как игла под когтем. — Спокойно, не нервничай, — её голос стал твёрже, врачебным. — Почему бы тебе… самой не убедиться, что он жив? Идея ударила с такой силой, что я на миг онемела. — Что? Не знаю, получится ли… Тоширо же… — Просто спроси его. Не бойся. Для тебя он сделает всё. Её слова повисли в воздухе прямым приказом к действию. Потом она извинилась, её куда-то позвали, и связь прервалась. Я уставилась на экран. Тишина снова навалилась, но теперь она была иной: густой, заряженной возможностью. — Целый день прошёл? Да какого кошачьего хвоста тут произошло? — выдохнула я в пустоту, и голос прозвучал хрипло от накопившегося напряжения. Я замерла на веранде, сжимая в потной ладони телефон. Голова гудела, тело ныло, но разум был ясен как лезвие. Чувствовала их. Два стремительных сгустка энергии, летевших к дому. Один яростный, холодный, знакомый до боли. Другой истеричный, тёплый, родной. Но воспоминание о вмороженном в лёд клоне с его лицом било по вискам предупреждающим молотом. А вдруг?.. Сердце заколотилось. Я сунула руку за пояс и вытащила металлический диск, детектор Маюри. На экране, прямо передо мной, плясали две ярко-зелёные точки. Чёткие, без помех. Никаких красных всполохов, никакого шипящего белого шума. Это были они. Настоящие. Облегчение ударило под колени, но я устояла. Теперь я знала. Но барьер стоял между нами: ледяная стена, созданная страхом и любовью. И тут они появились. Сперва Тоширо приземлился на краю двора, подняв вихрь искрящейся ледяной пыли. Он стоял, невысокий и грозный, и, чтобы встретиться с моим взглядом, ему пришлось резко запрокинуть голову. Бирюзовые глаза сквозь толщу матового льда искали меня с такой яростью и тоской, что в груди у меня всё перевернулось. На его белоснежном хаори виднелись следы копоти и инея, рука сжимала ножны Хьёринмару. Рядом, запыхавшись, рухнул на колени Юу. Его лицо было искажено паникой, в фиолетовых глазах стояли крупные слёзы. Тоширо поднял руку. Приложил ладонь к барьеру. Лёд под его пальцами засветился изнутри. Тонкими синими прожилками, как вены. Барьер узнал своего создателя. Он пел тихим, высоким звоном, звуком тоски, которая наконец-то смолкала. Тоширо повернул голову, и взгляд упал на ледяной инклюз с клоном у стены. Его лицо исказилось. Не гнев. Глубочайшее, животное оскорбление. Видеть своё лицо, свою форму, использованную как ловушку для меня. Он даже не обнажил меч. Просто щёлкнул пальцами. Тихий, хрустальный хлопок. Ледяная глыба с клоном внутри рассыпалась в мельчайшую, сверкающую на солнце алмазную пыль, которая тут же унеслась ветром. Стирание. Окончательное и бесповоротное. Тоширо повернулся ко мне. Кивнул. Гнев уже сменялся чем-то другим, более жадным и нетерпеливым. Юу вскочил на ноги, готовый ринуться вперёд. Я судорожно глотнула воздух, сунула датчик обратно за пояс. Зелёные точки всё ещё горели. И только тогда, с этим знанием в сердце, я позволила ногам подкоситься. — Сестрёнка! Юу ворвался как ураган. Подбежал, схватил меня за плечи, оглядывая с ног до головы с маниакальной внимательностью медика. — Братик! Облегчение хлынуло тёплой и безудержной волной. Я забыла про всё. Обхватила его лицо ладонями и принялась осыпать поцелуями: в щёки, в лоб, в кончик носа. Он аж задохнулся от неожиданности, застыв с округлёнными глазами и ярким румянцем во всё лицо. Потом я притянула его к себе, прижалась щекой к его взъерошенным волосам, вдохнула знакомый запах. — С тобой всё хорошо, слава кошкам… И тут я подняла взгляд. На краю веранды, в обрамлении рассыпавшегося ледяного барьера, стоял Тоширо. Невысокий сейчас, почти мальчишка, но осанка, взгляд всё выдавало в нём грозовую тучу, готовую обрушиться. В бирюзовых глазах бушевало такое нетерпение, такая ярость и такая… жажда, что у меня сердце упало, а потом рванулось в горло. — С возвращением, любовь моя! — сорвалось с губ. — Я дома, — выдохнул он. Я выпустила Юу и набросилась на Тоширо, обвивая его шею, пытаясь зацеловать, заглушить своим присутствием тот шторм, что бушевал в нём. Его сильные руки, несмотря на размер, ловко перехватили мои запястья, мягко, но неумолимо притянули к себе. И он поцеловал меня. Глубоко, жадно, с той самой львиной яростью, что стирала все границы. В этом поцелуе был весь его страх, вся ярость и безраздельное право. — Эй! Видеть это, когда ты в таком состоянии странно! Не так глубоко, хотя бы! — пробурчал где-то сбоку Юу, но его голос прозвучал далёким, как из-под воды. Тоширо оторвался, его дыхание стало частым. Ладонь легла мне на живот, твёрдо, проверяюще. — Ты в порядке? Твоя реацу запечатана? — спросила я, пытаясь вернуть себе хоть тень контроля. Собрала чакру в ладонях и провела ими вдоль его тела, сканируя. Кожа была холодной, но целой. — Ни царапины… — Это мои слова! — парировал он, и его брови сдвинулись. — Вы целы? — Да! — кивнула я. И тут нахлынуло. Всё: страх, одиночество, ужас иллюзии, облегчение. Глаза наполнились горячими колючками, а горло сдавил ком. — Мне… мне было так страшно! — вырвалось рыданием. Он в два счёта запрыгнул на веранду. Движение было стремительным, но чуть более резким, чем обычно, будто тело слушалось его не до конца. Прижал меня к себе. Нежно, но с такой силой, словно хотел вдавить в себя, спрятать за рёбра — Всё закончилось, — его голос прозвучал успокаивающе. Он гладил меня по спине, по голове. Как нужно, против шерсти, небольшими, но твёрдыми ладонями. Я вцепилась в него, как утопающий в соломинку, уткнулась лицом в его грудь. Рыдания вырывались против воли, сдавленные, некрасивые, со шмыганьем и всхлипами. Пыталась их заглушить, сжимая кулаки, но они вырывались жалким, постыдным скулежом. — Этот Учиха точно жив, — прошипел Тоширо над самым ухом, — и как следует получит по своей смазливой физиономии за то, что допустил подобное и так тебя напугал. Он обхватил мой подбородок и мягко, но настойчиво приподнял, заставляя встретиться взглядом. Его глаза горели холодным огнём, но теперь в них, сквозь гнев, пробивалась та самая дикая, обожающая нежность, от которой у меня всегда плыл разум. — Снова заставил тебя плакать. — У-угу, — я кивнула, чувствуя, как по щекам растекается предательский румянец, и зажмурилась. — Не возражаешь? Отлично. Тогда я не буду сдерживаться, — он оскалился, и в этой усмешке было что-то по-волчьи довольное. — Моя. Настоящая. Киса. Во мне что-то перещёлкнуло. Мозг, отупелый от слёз и шока, с опозданием обработал его слова. — Ч-что?.. — всхлипнула я, глаза распахнулись. — Ты… кого-то другого видел?! Ненавижу тебя! Я попыталась отпихнуться, но руки не слушались, а он только презрительно фыркнул: — Кошмар. Он большим пальцем осторожно стёр с моей щеки мокрую дорожку. — Не трогай! — зашипела я, ворочая носом и пытаясь вывернуться, как пойманный котёнок. — Из носа потекло, — заметил он, не выпуская моего лица из ладоней. Усмешка становилась шире, светлее. — Ну и что! Не смотри! Отстань! — Я замахала руками, пытаясь утереться рукавом, забила ногами в воздухе. — Отвяжись! — Упрямая как чёрт… — прошептал он, и голос стал низким, полным той самой невыносимой нежности. — Обожаю тебя… Он приблизился. Морозный запах снега и металла смешался с моими солёными слезами. — Нет-нет-нет! — запищала я, зажмурившись, мотая головой из стороны в сторону. Тоширо засмеялся: откровенно, радостно, тем смехом, который звучал только для меня. Он крепче удержал мою голову. — Дай поцелую, — сказал он, с оттенком озорной, хищной ноты, — иначе укушу нос. — Сам же сказал, что потекло! — скривив губы, проревела я на весь двор, снова захлёбываясь детскими рыданиями. — Плевать… И он вонзился в мои губы. Поцелуем, который стирал границы, солёный вкус слёз и всё на свете. Я попискивала, упиралась, но сопротивление таяло с каждой секундой, растворяясь в этом ледяном и пылком огне. Когда он наконец отпустил, чтобы мы могли дышать, его взгляд был уже чистым, сфокусированным. Решение в нём созрело. — Готова будешь через пару часов? — Не вопрос. Это был план. Я моргнула, не понимая. Осознание пришло мгновенно и ударило током. Итачи. — Разберусь кое с чем, вернусь и отправимся, — сказал он, неохотно ослабляя объятия. — Возьмите меня с собой! — тут же встрял Юу, поджав губы в жалобную ниточку. Тоширо обречённо вздохнул. — Ладно. Но сделай всё, чтобы я об этом не пожалел. — Хорошо! — Юу просиял, как ёлочная игрушка. — Я быстро, — Тоширо ещё раз, коротко и крепко, поцеловал меня. — Удачи, любовь моя, — выдохнула я, когда он оторвался. — Предупредите родителей, — бросил он и исчез в всполохах мгновенной поступи. Тишина, наступившая после его ухода, была уже иной: напряжённой, звенящей ожиданием. — Ой, точно! — встрепенулся Юу и мигом набрал мамин номер. А мой желудок громко, настойчиво и совсем не поэтично заурчал, напоминая, что мир крутится не только вокруг драм, но и вокруг еды. Я поднялась, чувствуя под ногами твёрдую опору решимости, и направилась готовить. Сытный, горячий обед на троих. Что-то простое, земное. Рис. Суп. Рыба. Онигири в путь. — Всё хорошо, я обо всём сказал, — голос Юу раздался прямо у меня за спиной. Он подошёл неслышно, по-кошачьи, обнял сзади и уткнулся подбородком мне в плечо, наблюдая за моими движениями. — Всё ещё плачешь, сестрёнка? — Это лук, — буркнула я, шинкуя с преувеличенным рвением. — Какая наглая ложь, — он горько вздохнул, и его дыхание согрело кожу на шее. — О чём ты думаешь? Расскажи мне. Нож замер в воздухе. Я положила его, вытерла руки. — О том, что видела в гендзюцу, — призналась я тихо, глядя на закипающую воду. — Говорю себе, что всё это внушение… Но кого я обманываю? Я ужасная жадина. Как же я отвратительна… — Что ты видела? — он прижал меня крепче, и в его голосе послышался страх. — В любом случае… ты никогда не должна так думать, — он развернул меня к себе, обхватил щёки. Его пальцы были тёплыми и шершавыми. Увидев моё распаренное, смущённое лицо, он вдруг весело оскалился и наклонился к самому уху. Его шёпот был как щекотка: — Все границы только в твоей голове, сестрёнка. На самом деле, ты можешь делать всё, что захочешь. По спине пробежали мурашки. Я стыдливо опустила взгляд, губы сами сложились в обиженный бантик. — Я тебе помогу, — сказал он деловито и протянул раскрытую ладонь. — Что готовим? Я пару раз моргнула, сглатывая комок в горле, и отдала ему нож. Он, уже весело нарезал овощи кривой соломкой и рассмеялся: заразительно, по-мальчишечьи. Звук был первым по-настоящему лёгким, что прозвучало в этом доме с момента пробуждения.* * *
Кабинет главнокомандующего.
Пронизывающий воздух казался гуще, словно перед ударом молнии. Тоширо стоял, скрестив руки на груди, вонзив взгляд в точку на стене за спиной Кьёраку. Слова доклада вылетали сухо и чётко, как свист лезвия на морозе. — Угроза ликвидирована. Потерь среди гражданских нет. Последняя фраза повисла в тишине, словно кристаллик льда, готовый упасть и разбиться. Тоширо ощущал, как под потрёпанным хаори горит спина: эти детские плечи, эта унизительная печать. Сейчас это не имело значения. — Отбываю. По личным причинам. Срок не определён. Он произнёс это ровно, без интонации. Каждый слог вбивался в тишину, как гвоздь. Внутренний буран, до сих пор сдерживаемый ледяным шаром дисциплины, зашевелился, постукивая изнутри. Кьёраку перестал вертеть в пальцах свою дурацкую соломенную шляпу. Его обычно ленивый взгляд стал пристальным и тяжёлым. Тоширо чувствовал его кожей. Командующий видел трещины, готовые разойтись. — Ты хочешь бросить пост. Сейчас. После такого… демонстрационного выступления, — медленно протянул Кьёраку. — Совет сочтёт твой отъезд... не лучшей идеей. Совет. Тоширо почти усмехнулся внутри. Бюрократы и трусы. — Они примут мой отчёт, как всегда, — голос стал тише и острее. — Проблема не в руинах Руконгая. Проблема в вакууме после войны. Шиноби объединились, но смотрят на Сейрейтей как на чужеродную силу. У нас нет устойчивой коммуникации. Это брешь. В голосе Кьёраку снова появилась раздражающая насмешка: — И ты, капитан Хитсугая, решил закрыть её… отпуском? — Я возвращаю свой стратегический актив, — Тоширо сделал паузу, давая словам осесть. — Учиху Итачи. Имя прозвучало как щелчок замка. Улыбка Кьёраку исчезла. — При условии, что он жив, — осторожно сказал командующий. — Мы не получали подтверждений. Тоширо не дрогнул. Взгляд скользнул к заштрихованным красным квадратам на карте Руконгая. Его работе. — Если он мёртв, — голос стал плоским, безжизненным, — он пропавший контрагент. У нас есть право на поиск. Законный повод войти в их зону ответственности и показать, что Сейрейтей не бросает союзников. Даже бывших. Он выдохнул. Под ледяным спокойствием вспыхнул хищный огонь. — Но я исхожу из того, что он жив. Потому что он — Учиха Итачи. Он пережил войну. Падение клана. Такие не умирают «просто так». Не после того, как у него наконец появилась причина жить. И семья, которую нужно защищать. В кабинете повисла звенящая тишина. Кьёраку смотрел на него иначе. Не как на мальчика-капитана, а как на природную силу, балансирующую между яростью и долгом. — Ты спешишь в никуда, — сказал он наконец. — Это не план. Это авантюра. — Я уже делал это, — ответил Тоширо механически. — Нашёл её по следу реацу в пустоте. Найду и его. Начну со Страны Молнии. Он смотрел прямо, без просьбы, с холодной неумолимостью. — Когда найду, он станет мостом. Мы встроим связь, наблюдение, медицину. Станем для Альянса системой, без которой они не смогут воевать. Следующая война станет для них невозможной. А для нас эрой контроля. Командующий вздохнул, и в этом вздохе была капитуляция перед неизбежным. На его губах дрогнула странная усмешка. Смесь восхищения, ужаса и понимания того, что перед ним бомба с тикающим ледяным механизмом. — Значит, личный поиск ты оформляешь как дипломатическую миссию? — Я возвращаю ключевое звено, — отрезал Тоширо. — Чёртов пацифист. Который, к тому же, принадлежит мне. Моей семье. По всем договорным, личным и моральным статьям. А вместе с этим укрепляю положение Сейрейтея. Он видел колебание в глазах командующего и знал: уже победил. — Совет предпочтет такую формулировку. Они всегда полагались на мой рассудок. Пусть полагаются и сейчас. — Капитан Хитсугая… — Кьёраку остановил его взглядом, когда тот уже развернулся к выходу. — Покажи им, что значит иметь Сейрейтей партнёром. И... постарайся без вечной мерзлоты на этот раз. Тоширо ответил коротким кивком. — Если они не встанут у меня на пути. Пауза повисла тяжёлой, звенящей пеленой. Он остановился у двери, не оборачиваясь. Нужно было добавить последний штрих. — Я беру с собой Ёси Юу. Пятого офицера Четвёртого отряда. Кьёраку прищурился. — Медика? — Араси-чан беременна двойней, — сказал Тоширо просто, с железной тяжестью, не требовавшей пояснений. — Ей нужен не только лекарь. Ей нужен якорь. Брат. Он её отвлечёт. И это даст гуманитарный предлог для миссии. — Как она? Испугалась, бедняжка? — в голосе Кьёраку прозвучала непривычная серьёзность. — Естественно, — вздохнул Тоширо. — Если на этом всё, я вернусь. Отчёт предоставлю позже. Когда буду готов. — Береги её, капитан Хитсугая, — тихо сказал Кьёраку. — Это не обсуждается. Тоширо вышел, закрыв дверь беззвучно. Тишина, как перед сходом лавины ударила по ушам. Даже тиканье часов на стене заглохло. Кьёраку долго смотрел на красные штрихи на карте, на ледяные кварталы. Потом тихо, себе под нос, прошептал: — Жуть. И ведь спокоен... Держит буран внутри. Голос Нанао, поправляющей очки, прозвучал ровно, для протокола: — Согласно отчёту двенадцатого отряда, капитан Хитсугая действовал с наложенной ограничительной печатью. Мощность не превышала двадцати процентов от потенциального максимума. Образцы льда с места инцидента у поместья изъяты. — Но почему вы так легко отпустили его? Сейчас сила каждого из капитанов важна! — вмешался второй лейтенант первого отряда. — Тогда, нам бы отморозили задницы, — захохотал командующий. — Как бы не пришлось прятать от него капитана двенадцатого отряда, — философски заметила Нанао. — Или его от самого себя. Кьёраку фыркнул. — Представить не могу... Неделю вот таким рядом с молодой женой... — Капитан, отчёты из отрядов, — с лёгким стуком поставив стопку бумаг на стол, прервала его Нанао. — Приступим. Тоширо уже шагал по коридору. Звук сплетен остался за толстым деревом. Он не думал о замороженных кварталах или страхе в глазах подчинённых. Всё его существо было натянуто, как тетива, в одну точку за горизонтом. Точку, где её дыхание сбивалось от рыданий, а в руках она сжимала осколки разбитого мира.* * *
Поместье.
Всё было прибрано, бенто для перекуса собрано. Я накинула своё бирюзовое кимоно, отмечая, что до сих пор влезаю. Бежевый походный плащ, напоминающий о миссиях шиноби. Мой взгляд случайно скользнул по стене гостиной. Туда, где висели наши фотографии: те самые, что мы когда-то развешивали все вместе, смеясь и споря над каждой рамкой. Я видела себя на них, то спящую на веранде, то смеющуюся в объятиях Юу, то серьёзную рядом с Тоширо в храме… Но сейчас глаза зацепились за другую. За ту, где мы с Итачи: я в широмуку с журавлями, с белоснежной косынкой, с голубыми глазами Акане, но с такой сияющей улыбкой, что даже мама тогда заплакала. Он рядом весь в чёрном, строгий, но в его позе читалась та самая молчаливая преданность, что стала нашей тихой крепостью. «Мы строили этот дом не только из дерева и льда. Мы сплетали его из этих мгновений», — промелькнуло в голове. И теперь мы уезжали, оставляли эти застывшие улыбки хранить пустые комнаты. Последний раз я оглядела двор. Тишина, что раньше казалась вымершей, теперь была просто тишиной пустующего дома. Спокойной. Но в моём сердце скреблись мелкие, цепкие лапки тревоги. — Карпы останутся голодными, — вздохнула я, глядя на ленивые золотые и алые пятна в пруду. — И курочки... Бедные мои девочки, они волнуются без меня. Тоширо, проверявший окна, обернулся. Его брови сошлись в привычной складке раздражённого кота. — Ты думаешь о курах? Сейчас? В его голосе не было злости. Лишь та же усталая обречённость, с которой он принимал все мои «кошачьи причуды». Это, признаться, только подзадоривало. — Конечно! Они часть дома! — я упёрла руки в боки, чувствуя, как поднимается знакомый, упрямый жар. — Если о них не позаботиться… И меня осенило. Идея блеснула с такой ясностью, что я даже хлопнула себя по лбу. — Коты! Юу, завязывавший последний узел на рюкзаке, поднял голову. — Какие коты? — Кошачьи ниндзя! Из Конохи! — я уже прикусывала палец для призыва. — Они присмотрят! Они же умные, ответственные... Ну, большинство... Взгляд Тоширо стал оценивающим. Его холодная рука перехватила моё запястье. — Дай. Твоя чакра ещё не восстановилась. Я сделаю это. Моя реацу стабильна. Хоть и... — он раздражённо мотнул головой, явно намекая на свою детскую форму, — в таком виде. — Ты уверен? — прошептала я. — Это же мои обязанности... — Твоя обязанность добраться целой и невредимой, — отрезал он, складывая печати, которым я его учила. — Всё остальное моя забота. Я замерла, чувствуя, как внутри что-то тает, сладкое, тёплое. Он не просто разрешал. Он брал на себя. Он приложил ладонь к дереву, и от его пальцев потянулись тонкие, морозные узоры. Воздух задрожал, наполнился запахом снега и... рыбы. На веранде материализовались трое. Огромный полосатый боевик с одним прищуренным глазом, изящная черепаховая кошка с умным взглядом и тощий рыжий подросток с вечно удивлённой мордой. — Мяв? — проскрипел полосатый, оглядывая нас. Его глаз остановился на Тоширо, и усы дёрнулись. — Ледяной капитан. В… интересной форме. Тоширо проигнорировал это, как игнорируют наглого воробья. — Араси-чан просит присмотреть. Пока нас не будет. Куры, карпы, периметр. — На неделю? Две? — кивнула черепаховая, уже деловито осматривая территорию. — Не знаем точно, — признался Юу, подходя ближе. — Но мы вернёмся! Черепаховая кошка лениво подошла к краю веранды, заглянула в пруд. — Карпы... жирненькие, — промурлыкала она так сладко, что у меня ёкнуло сердце. — Никаких карпов! — рявкнула я, указывая на неё пальцем. — И куриц тоже! Вы тут присматривать, а не обедать! Рыжик вздрогнул и прижал уши. — Мысль была… — пробормотал он виновато. Тоширо вздохнул: долго, сдавленно, как человек, несущий тяжкий крест. — Если тронете живность... — голос его упал ниже нуля. На носу у рыжего выступила инеистая росинка. — За вами последует кое-что похуже голода. — Поняли, поняли! — закивал тот, отпрыгивая подальше от пруда. Полосатый хрипло рассмеялся. — Расслабься. Договор есть договор. — Его единственный глаз сверкнул мне. — Твоих птичек и рыбок никто не тронет, Араси-нян. Честное кошачье слово. Я смотрела на эту сцену, и рассмеялась. Смех вырвался неожиданно, звонко, сбрасывая остатки напряжения. Вот оно. Настоящее. Не идеальные стражи, а вот эти трое вороватые, голодные, но честные в своём кошачьем коварстве. И он, мой ледяной капитан, грозный даже в теле мальчишки, договаривающийся с котами о безопасности моих кур. — Спасибо, — сказала я тихо, глядя то на котов, то на Тоширо. — Всем. Вы... вы делаете этот дом домом. Даже когда мы уезжаем. Полосатый хрипло мурлыкнул. — Возвращайся целой, Араси-нян. — Его глаз скользнул по моему животу. — Детёныши Учихи... Будет что охранять. Черепаховая уже спрыгнула с веранды и деловито направлялась к курятнику, что-то бормоча про «режим кормления» и «яйценоскость». Казалось, всё было улажено. Я повернулась к выходу, к дороге. И в этот момент мои высокие окобо предательски поскрипели на гравии, заставив ловить равновесие. — Стой, — коротко сказал Тоширо. Взгляд врезался вниз, сосредоточенный, хмурый. — Ты в этом не полетишь. — Ня? — я машинально посмотрела на обувь. — Я привыкла… — Не в таком состоянии, — отрезал он. — Сестрёнка, — Юу, внимательный, как котёнок к шелесту бумажки, тут же подскочил. — В этих колодках ты как беременная уточка ходишь. Сейчас шлёпнешься. Я замерла, осознавая всю абсурдность окобо. Я собиралась лететь через полмира, а не идти на придворный приём. Он был прав. Я посмотрела на Тоширо. В этих окобо я возвышалась над ним как гора. Зрелище было одновременно нелепым и бесконечно трогательным: разъярённый, но внезапно такой маленький белый котёнок. — М-р-р-р, — не удержалась я, наклоняясь к его макушке и звонко чмокая. Он лишь цыкнул. — Я тебе это припомню. Позже. Я не спорила. Сложила печати. Лёгкий хлопок и мои ноги обняли мягкие, устойчивые сланцы. Мир сразу «просел». Я выпрямилась и обнаружила… что до сих пор смотрю на Тоширо сверху вниз. Повисла короткая пауза. Полосатый кот медленно перевёл глаз с меня на него. — О-о. Капитан всё ещё меньше. — Ты хочешь замёрзнуть? — холодно уточнил Тоширо. — Уже молчу, — мгновенно отозвался тот. Я улыбнулась невольно, тепло. Эта мелочь вдруг стала знаком: я готова идти дальше. Без дома за спиной. Без каблуков. Без иллюзий. Тоширо молча подобрал мои брошенные окобо. Они исчезли в лёгком всплеске его чакры, как будто он убирал улику или опасный артефакт. Он кивнул, его взгляд скользнул по моим новым сланцам. В этом кивке было больше заботы, чем в сотне нежных слов. Он устранил угрозу. — Так лучше, — тихо сказал Тоширо. Не раздражённо. Утвердительно. Он взял меня за руку. Я оглянулась в последний раз. Моё поместье. Мой дом. Мы вышли за ворота, оставив всё на попечение трёх голодных, но честных котов-ниндзя. И под ледяным обещанием моего капитана.* * *
Дорога к воротам Сейрейтея пролегала через пустые, безмолвные улицы. Я шла, держась за холодную руку Тоширо, а за спиной чувствовала Юу. Тишина была густой, тяжёлой. И в ней я начала чуять что-то знакомое: лёгкое, морозное покалывание в воздухе, след могучей, усмирённой силы. Шёрстка на шее зашевелилась от предчувствия. У гигантских ворот дул колючий ветер. Он нёс тонкий, тревожный запах мерзлоты. Стражи кланялись, избегая смотреть на Тоширо, будто чуяли в нём спящего, но готового к прыжку снежного барса. Я не смогла сдержать улыбки. Он в таком виде: весь собранный, хмурый, с яростью, не до конца остывшей в глазах, но вынужденный смотреть на меня снизу вверх, был… невыразимо мил. Как разъярённый, но беспомощный котёнок. — Ты просто прелесть, любовь моя, — прошептала я, и сердце сжалось от нежности. — Моя ледышка. Он лишь тяжело вздохнул, и его плечи слегка опустились. Бирюзовый взгляд скользнул по мне снизу вверх, выразил целую вселенную молчаливого, раздражённого бессилия, задержался на долю секунды и тут же ушёл в сторону. Уголок его губ дёрнулся. — Ага, — хрипло выдохнул он. — Длинная неделя. Я наклонилась и легко поцеловала его в холодную щёку. Он буркнул что-то неразборчивое. Уши заметно порозовели. Это была крохотная победа в мире, который ещё недавно лежал в руинах. Затем его взгляд стал острым, командным. — Ястребов вызываю я. Его тон не допускал возражений. Он экономил мои силы, как драгоценный ресурс. Как будто я была хрустальной вазой, которую он нёс сквозь бурю. Он не дал мне и пикнуть. Кровавый узор вспыхнул под его ладонью. Воздух дрогнул, сгустился и перед нами появились два огромных ястреба. — Ва-а-а! Как круто! — засиял Юу, нежно поглаживая ястреба по клюву. — Ня? А где Гаруда-нян? — удивилась я. — Отдыхает после войны, его призывал Саске-сама, — почтительно сказала другая птица. — Что-что? Надеюсь, он в порядке? — напряглась я. — Теперь понятно, какой призыв просил этот глупый мыш. Пусть отдыхает. Нам и вас хватит. Тоширо уже действовал. Подхватил меня нежно, но с неотвратимой твёрдостью хищника, переносящего котёнка в безопасное место, и усадил на широкую спину птицы. Он устроился позади, крепко обхватив, закрывая меня собой. Его объятия были не нежными. Защитными. — Держись, — его урчащий голос прозвучал прямо у уха, и мурашки побежали по спине. — Живой щит, — пробормотала я, чувствуя, как он фиксирует моё положение. — Единственный допустимый, — ответил он спокойно. Я хотела что-то сказать, но ястреб рванул вверх. Дыхание Тоширо прохладной волной накатывало на мою шею, ладонь лежала на моём животе, не гладила, а просто чувствовала: каждый вздох, каждое шевеление. В этой точке контакта заключалась вся его вселенная: тревога, ответственность, отчаянная решимость довезти нас целыми и невредимыми. Сейрейтей поплыл вниз, уменьшаясь. Мы летели в напряжённой тишине, нарушаемой только свистом ветра и мощными взмахами крыльев. На фоне персикового неба проплывали безмолвные леса и тёмные ущелья. Я уже почти начала дремать, убаюканная ритмом полёта и его дыханием, как вдруг воздух стал резко холоднее. Я открыла глаза. И… тогда увидела. Внизу, под нами, раскинулся не пейзаж, а видение из апокалипсиса. Окраины Руконгая лежали в руинах. Они были превращены в безмолвную ледяную пустыню. Улицы, дома, деревья… всё скованно в толстом, прозрачном саване. И в нём, как насекомые в янтаре, замерли тысячи бледных, белых фигур: все в позах отчаяния, бегства, атаки. Статуи. Армия. Уничтоженная, остановленная, превращённая в памятник его ярости. Мгновенный, тотальный стоп-кадр насилия, замороженный одним чудовищным усилием воли. У меня перехватило дыхание. Лапки ледяного ужаса впились в горло. Не от страха. От осознания масштаба. От той цены, которую заплатил мир, чтобы я могла сейчас сидеть здесь, в его объятиях. Даже на этой высоте я чувствовала леденящий холод, поднимавшийся оттуда. Малыши внутри меня затихли, будто прислушиваясь к моему шоку. — Тоширо… — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от этой немой, ужасающей красоты. — Это всё… ты? Его дыхание было ровным у меня за спиной. — Так было необходимо. Ничего серьёзного. Все живы. — Больше двух районов заморозил, дурак! — донёсся возглас Юу с соседнего ястреба. — «Ничего серьёзного»! Тоширо не ответил. Только руки, обнимавшие меня, сжались сильнее. Вся его реакция на подвиг, равного которому я не могла вообразить. Он просто сделал то, что было нужно. И нёс эту тяжесть молча, как нёс теперь меня. Я накрыла его руку на своём животе ладонью, мягко погладила костяшки пальцев, ощущая примёрзшее к маленькому теперь пальцу обручальное кольцо. Под тканью кимоно теплилась новая жизнь. Его лёд спас их. Его холод сохранил наше тепло. — Всё хорошо, не ссорьтесь, — сказала я тихо, глядя на ледяное море внизу. — Вы оба молодцы. Спасли нас всех. Мы летели в звенящей тишине. Я закрыла глаза, прислушиваясь к двум сердцам, бьющимся у меня внутри. «Держитесь, мои рыбки. Мы летим к папе. Мы должны его найти. Вы должны его знать», — подумала я, чувствуя, как страх тает, уступая место тихой, непоколебимой уверенности. — «Всё будет хорошо. Потому что с нами наш ледяной страж. Наш суровый, властный, самый надёжный в мире кот.» Ледяная пустыня осталась позади, растворяясь в дымке. Впереди была только бесконечная дорога, колючий воздух и тонкая, как первый луч солнца на инее, ниточка надежды.* * *
— Достаточно. Остановимся, — Тоширо указал на огни небольшого поселения у подножия гор. — Канмару-нян, спускайся, — ласково погладив перья на холке ястреба, попросила я. Плавно славировав, оба ястреба приземлились и уселись недалеко от селения. — До завтра, — почтительно откликнулись они и растаяли в облаке дыма. — Мне понравилось! — восторженно заявил Юу. — Интересно, где мы находимся? — Мы уже в Стране Молнии, — сказал Тоширо, оглядываясь. — Пересекли границу быстрее, чем планировал. — Ого… — выдохнули мы с Юу одновременно. Гостиница оказалась скромной, чистой, с тёплым светом фонарей и запахом ужина. Мы взяли два номера и, уставшие, направились по коридору. Мимо нас прошли две служанки, не обращая внимания на гостей, оживлённо переговариваясь на ходу. Их голоса, полные сплетничьего жара, зацепили моё внимание. — …говорю тебе, просто красавчик! Из выдающего клана, герой войны, и не женат! — восторженно лепетала молодая. — В твои-то годы? Да заткнись! — фыркнула вторая, постарше, но в её голосе слышалось не столько раздражение, сколько зависть. — А вот и не заткнусь! Такому мужчине только самая лучшая! — Аха-ха-ха! Насмешила же, дурында! Такому мужчине до тебя дела нет, — издеваясь, заверила она. — Учиха же… Мы с Юу замерли и развернулись одновременно. Тоширо, уже доставший ключ, обернулся. — Простите, — мой голос прозвучал резче, чем хотелось. Я подошла ближе. — Вы… вы говорите об Учиха?.. Женщины уставились на меня, потом на Юу, их глаза округлились. — Близнецы! — ахнули они. — Какие милашки! — Он… жив? — вмешался Юу, стараясь говорить спокойно, но я видела, как дрожит его нижняя губа. — Герой войны? — А вы разве не слышали? — оживилась старшая. — Вся страна говорит! Он вместе с братом остановил Нечестивое Воскрешение. Дали всем павшим наконец упокоиться. Сегодня утром только люди очнулись, а слухи уже везде! Говорят, они в Конохе. Сам Даймё медаль вручать будет! Слова «вместе с братом» врезались в сознание как острые когти. Это он. Итачи. — Много народу полегло, сражаясь! Такого ещё никогда не было, чтоб шиноби всех стран объединились! — поддержала рассказ другая. — Завидные женихи, не то что наши-то… Они что-то ещё говорили, но я уже не слышала. Весь воздух из лёгких вышел одним долгим, сдавленным выдохом. — Живой… Мышцы спины, сведённые в тугой узел с самого утра, наконец дрогнули и ослабли. Рука сама легла на живот, будто желая поделиться этой новостью с детьми. Не просто надежда, а факт. Первый твёрдый камень под ногами после болота кошмаров. — Спасибо, сестрицы! — улыбаясь, поблагодарил Юу. — Сестрица? Слыхала? Я ещё много могу! — заликовала молодая женщина, смущённо краснея. — Извините за беспокойство, — вежливо кивнул Тоширо. — А-а! Ты его видела? Милаш, а такой суровый! Вот так красавец вырастет, не то, что твой неведомый Учиха! Под нос себе смотри, дурында, — заявила другая женщина. Юу прыснул со смеху и торопливо зажал рот рукой. — Замолкни, — прорычал Тоширо. Я обернулась к нему. Он стоял, скрестив руки, лицо было невозмутимым. Но в уголке глаза дёрнулась знакомая жилка. — Как же бесит, — процедил он сквозь зубы и, взяв меня за руку, потянул за собой, прочь от болтливых женщин. Но в его хватке не было прежней смертельной тревоги. Только собранность. Цель близка. — Эй, ребятня! Зайдите на местный источник, — крикнули нам женщины вслед. — У нас лучший во всей округе! Тоширо лишь вздохнул и ускорил шаг. После ужина Юу с тоской посмотрел на отдельный номер, но Тоширо был непреклонен. Чтобы как-то сгладить разочарование, я предложила сходить вместе на источник. Мысль смыть с себя липкую плёнку страха, пота и дорожной пыли была невыразимо привлекательной. Разделившись, я оказалась на женской половине. Была уже поздняя ночь, и кроме меня никого не было. Я быстро вымылась в душе, обернулась большим, мягким полотенцем и вышла в открытую общую часть источника, где уже сидели Тоширо и Юу. Воздух был влажным и густым от пара, пахло серой и травами. Я разглядела Тоширо и Юу в воде и тут же направилась к ним. Юу, увидев меня, сразу же оживился. — Сестрёнка! — он восхищённо свистнул, его взгляд скользнул по мне с ног до головы. — Ты просто ослепительна! Я смущённо улыбнулась и, придерживая полотенце, осторожно опустилась на край купальни, погрузив ноги в горячую, почти обжигающую воду. Блаженство разлилось по уставшим мышцам. — М-м-м… То, что нужно… Юу тут же подплыл ко мне, закинул сложенные руки на мои колени и уткнулся лбом в бёдра, как котёнок, ищущий ласки. — Тебе нравится, братик? — рассмеялась я и запустила пальцы в его мокрые бирюзовые волосы, приглаживая взъерошенные пряди. Он что-то промычал в ответ, всем видом выражая абсолютное блаженство. И тут я заметила, как из-за пара на другой стороне источника на нас начинают смотреть другие поздние посетители: полуобнажённые мужчины, чьи взгляды внезапно стали слишком пристальными. По спине пробежал неприятный холодок. Тоширо, сидевший рядом, заметил это раньше меня. Он молча поднялся из воды. Капли стекали по его компактному, мускулистому телу. Он подошёл, и его тень упала на нас с Юу. — Голодна, киса? — спросил он ровным, бытовым тоном. — Немного, но я ещё хочу поплескаться… — Накормить вас важнее, — перебил он, и его руки скользнули мне подмышки. Он плавно, но неумолимо поднял меня на ноги. Его взгляд скользнул по моему лицу. — Что такое? Какая красная мордашка. Я прикрыла щёки ладонями, чувствуя, как они горят. — Когда ты говоришь «вас»… моё сердечко не выдерживает, — призналась я шёпотом. Он на мгновение замер, а потом уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой усмешке. — Вот как? Могла бы уже привыкнуть. Он укутал меня в сухое полотенце и повёл прочь, оставив Юу ворчать в воде, а остальных купальщиков, разочарованно провожать нас взглядами. В номере пахло свежей соломой татами и слабой дымкой благовоний. Футоны уже были расстелены. Я прикрыла бумажную дверь и, подкравшись, обвила Тоширо сзади, повиснув на его шее. — Наконец-то… смогу нормально уснуть рядом с тобой, — прошептала я, целуя его в мокрую от пара щёку. — Я скучала, любовь моя. Отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза, и тут же потянулась к его губам. Он ответил, но его поцелуй был… отвлекающим манёвром. Его ловкие пальцы развязали узел моего мокрого полотенца. Ткань соскользнула на пол. Прежде чем я успела что-то понять, он мягко, но твёрдо усадил меня на край футона и отступил на шаг, нервно проводя рукой по своим коротким волосам. — Это словно пытка какая-то, — пробормотал он, и в его голосе звучало искреннее страдание. Я поняла. Его тело. Эта форма. Печать, делавшая его мальчишкой. Он ненавидел это. Ненавидел свою уязвимость, свою временную немощь передо мной. Но я видела не это. Я видела его. Того самого Тоширо. Своего. Его душу, его ярость, его нежность, спрятанные в этой уменьшенной оболочке. И это злило меня. Нет, не злило зажигало изнутри тёплым, упрямым огнём. Я поднялась на колени. Он стоял, отвернувшись, кулаки сжаты. Я подкралась сзади, обняла, прижалась щекой к его лопаткам. — Как я могу не приласкать тебя? — прошептала я ему в спину. Он обернулся. Его бирюзовые глаза в полумраке горели, как фосфор в глубине ледяной пещеры. — А глаза горят, как будто хочешь меня съесть, — парировал он, но в его голосе уже не было горечи. Был вызов. — Я буду очень нежна, — пообещала я. Вытянулась и коснулась губами его губ. — Сумасшедшая, — он не сдержал короткого смешка, и напряжение в его плечах наконец дрогнуло. — Мне всё равно. Ты это ты, любовь моя. В его взгляде что-то вспыхнуло: тёплое, хищное, желанное мной. — Я потом с тобой такое сделаю… — пообещал он, и голос его стал низким, урчащим, каким бывает только в кромешной темноте. По спине пробежала знакомая, сладкая дрожь. — Мне уже ничего не страшно, — выдохнула я, чувствуя, как улыбка расплывается против воли. — Ты будешь удивлена. Я рассмеялась, смущённая и счастливая одновременно. — Для тебя… всё что угодно, — прошептала я уже серьёзно, вновь находя его губы. Клятва, скреплённая кожей, дыханием и биением сердец. Мы выбирали эту реальность. Эту. Со всеми её шрамами, страхами, несовершенствами. Мы подтверждали, что мы настоящие. Живые. И мы вместе. Несмотря ни на что.
