Глава 73. Возвращение в жизнь
14 февраля 2026 г., 10:34
18 октября
В комнате пахло лекарствами, свежим деревом и пылью, осевшей на сёдзи. Итачи сидел, прислонившись плечом к стене. Левая нога в фиксаторе вытянута, правая рука в гипсе на перевязи. Повязка на левом глазу создавала слепое пятно, которое приходилось компенсировать поворотом головы. Дверь отъехала с шорохом. Вошла Сакура с подносом. Под зелёными глазами лежали синие мешки. Живое воплощение истощённых медицинских ресурсов Конохи. Она поставила поднос. Звякнула банка с мазью. — Снимаю швы. Дышите ровно. Пальцы, тёплые и сухие, коснулись кожи под рёбрами. Лёгкое потягивание, короткая боль, когда нить выходила из ткани. Он не моргнул. Смотрел в сад, на алый клён, уцелевший на окраине деревни. Листья шевелились от ветра, отбрасывая на татами танцующие тени. Под его кроной когда-то прятался Саске. Ямато, строя это поместье по просьбе Какаши, повторил контуры фундамента. Теперь запах свежей древесины смешивался здесь с памятью о гари и душком лекарственных кореньев. — Завтра, если силы восстановятся, Цунаде-сама закончит остеосинтез, — продолжала Сакура. — Рука, бедро и колено. Там были не переломы, а крошево. Собирали по осколкам. Её взгляд скользнул к его коленям. Рядом лежала смятая фотография и бирюзовая прядь, перевязанная чёрной лентой. На краю фотографии расходилось бурое пятно. Пауза между двумя швами затянулась. — Останется шрам, — выдохнула она рассеянно. Итачи проследил её взгляд: не в сад, а дальше, в сторону тюремного блока. — Саске. Пальцы Сакуры дрогнули, движения стали резче. Давление на бинт усилилось. — Сидит в камере, — её голос на последнем слоге сорвался выше. — Наруто там каждый день ошивается. Я к ним после вас. «К ним». Не «к нему». Но взгляд на мгновение ушёл в себя, а губы тронула упрямая тень, затаённая досада. Та, что бывает у тех, кто годами бьётся о глухую стену и не собирается отступать. Он видел эту стену в лице брата. И видел её, всегда на одной линии с ней. Здесь она по долгу. А следующий пункт её маршрута тюрьма. По личному вектору, неизменному годами. Вывод напрашивался сам. Она постоянная величина в уравнении Саске. Упрямая константа. А брат либо не видит, либо яростно отрицает: признать, значит допустить, что у него ещё осталось что-то живое. А Саске цепляется за мёртвое: за месть, за боль. Итачи коротко кивнул. У Саске, даже в тюрьме и без руки, есть тыл. Живой. Сакура отвела взгляд. Румянец выступил на скулах. Инструменты звякнули громче. Смущение. Из-за того, что он увидел. Он только что прочитал её самую застарелую правду, и молча признал её. В тишине повисло странное предвидение. Эта девушка со стальным взглядом и дрожащими руками станет частью семьи. Будущая невестка. Странно. Но логично. Итачи взглянул на бирюзовую прядь. Две женщины. Одна буря, вырвавшая его из тьмы. Другая упрямый росток, годами пробивающий камень младшего брата. Уголок его губ дрогнул. Почти неуловимо. Словно в мрачном уравнении будущего появилась ещё одна стабильная переменная. — …последние сложные участки, — резко сменила она тему. Сакура туго затянула бинт. Давление на рёбра сильнее нужного. Итачи не отреагировал. Она снова взглянула на снимок. В зелёных глазах читалось понимание, почти солидарность. «Мы ждём своих упрямых, искалеченных, невыносимых мужчин.» — Она пережила многое, — тише сказала Сакура. — И её лекарство всегда работало. Значит, есть шанс. Должен быть. Итачи не ответил. Его взгляд оставался на снимке: поле нарциссов, ветер в бирюзовых волосах, улыбка, обнажавшая маленькие клыки. Палец, свободный от гипса, коснулся пряди. Колючесть скользнула под подушечкой. — Нужно время, — добавила Сакура, собирая инструменты. Он снова кивнул. Тот же короткий, экономный жест. Сакура взяла поднос и вышла. Дверь закрылась с мягким щелчком. Тишина вернулась, густая, заряженная отсчётом. Итачи медленно, преодолевая сопротивление мышц, наклонился вперёд. Здоровая рука потянулась к костылю. Пальцы обхватили холодный металл. Подъём занял вечность. Давление на костыль, перенос веса, толчок здоровой ногой. Мышцы бедра дрогнули, но выдержали. Он выпрямился. Дыхание участилось, затем выровнялось. Путь до окна четыре шага. Каждый: костыль вперёд, перенос веса, подтягивание ноги в фиксаторе. Боль в бедре постоянный фоновый гул. Он упёрся лбом в прохладное стекло. Двор пуст. Дорога за воротами вилась между новыми домами, теряясь в осенней дымке. Зрячий глаз сканировал местность: тени от облаков, движение веток. Периметр спокоен. Взгляд скользнул к неровному пятну у забора. Кошачья мята, пережившая огонь и строителей, пробивалась сквозь рыхлую землю — последнее, что сажала она. От того сада осталась лишь яблоня, пара кустов и клён у стены. Упрямая жизнь на этой проклятой земле, которую он теперь делил с её призраком и памятью о детстве. Пальцы на рукояти костыля сжались. Суставы побелели.* * *
После ухода Сакуры прошло несколько часов. Солнце перекатилось за крышу соседнего дома, залив сад косыми, длинными тенями. Итачи поднялся. Взял костыль. Рукоять быстро переняла температуру его ладони. Садик за домом был крохотным, пятачок земли с камнями. Внимание застыло на клёне. До дерева пятнадцать шагов по неровной тропке. Он вышел на веранду. Осенний воздух обжёг лёгкие после лекарственной затхлости. Первый шаг. Костыль вонзился в землю у края ступеньки. Перенёс вес, сошёл вниз. Боль в бедре вспыхнула острым огнём. Он её не заметил. Тропинка петляла между камней. Мох на них скользкий. Обходил эти места, выбирая сухие участки. Взгляд на три шага вперёд. Сканировал. Оценивал. Отфильтровывал лишнее. На полпути уклон. Нужно сместиться вправо, чтобы не наступить на корявый выступ корня. Он сместился. Костыль не дрогнул. Десять шагов. Двенадцать. Дыхание громче, с лёгким присвистом. Плечо, держащее костыль, горело. Пятнадцатый шаг. Пальцы коснулись коры. Шершавой, прохладной, живой. Он прислонился лбом к стволу. Закрыл глаз. В висках стучала кровь. Мышцы дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он стоял так, пока дыхание не выровнялось. Обратный путь дался тяжелее. Ноги стали ватными. На подъёме к крыльцу костыль соскальзывал с мокрого камня. Он ловил равновесие, хватаясь здоровой рукой за столб веранды. Когда пересёк порог, пот стекал по спине холодными ручьями. Опустился на подушку. Костыль выпал из пальцев и с глухим стуком упал на пол. Рука потянулась к графину. Два глотка тёплой, безвкусной воды. В саду сгущались сумерки. Клён стоял тёмным силуэтом на фоне блеклого неба. Пятнадцать шагов. Туда. Обратно. Он сидел и смотрел во двор. Взгляд не фокусировался, просто отдыхал. Копил силы. Пальцы непроизвольно сжали пустоту на спине, где раньше лежала прядь. Густая, чёрная, до пояса. Кошачий хвост — её любимая игрушка. Воспоминание нахлынуло с пронзительной чёткостью: холодный кабинет, рентгеновские снимки, испещрённые трещинами. Голос Цунаде, отточенный до хирургической остроты, объяснял без вариантов. Кости срослись неправильно в осколках. Нужен каркас. Биосовместимый, идеальный, его собственный, что ускорит сращение втрое. Кератин. Его волосы. Выше лопаток. Цена была парадоксальной до изящества. Чтобы вернуться к рукам, обожавшим эту шелковицу, нужно было её отрезать. Щелчок ножниц Шизуне отдавался в тишине как приговор. Прядь за прядью. Он сидел, глядя в белую стену, чувствуя, как с головы и спины сходит что-то личное, почти живое. Волосы, падающие на стерильный лоток, были валютой. Платой за право начать эти пятнадцать шагов не через месяц, а сегодня. То, что было ей дорого, измельчили и вживили в основу его сломанной кости. Часть его внешнего «я» стала внутренним каркасом. Позже, при первой перевязке, он поймал взгляд Сакуры, скользнувший с его затылка на свежий шов на бедре. В зелёных глазах читалось понимание цены. Её слова о кератиновом матриксе, о скорости сращения. И последняя, тихая констатация, окрашенная хрипловатой нотой: «Она… обязательно заметит. И будет не в восторге». Он уже видел эту сцену. Яростное, кошачье негодование в фиолетовых глазах. Когти, впивающиеся в укороченные пряди с обжигающим вопросом «Кто посмел?». Шипение: клубок ужаса за него, гнева на мир и глубокой, животной боли от того, что тронули её собственность. Он не просто смирился с этой бурей. Ждал. Как первый штормовой ветер с того берега, к которому пробивался сквозь боль. Он провёл ладонью по укороченному хвосту. Колючесть. Не потеря, а залог. А пока каждый шаг буквально стоял на фундаменте из его собственной, принесённой в жертву, шевелюры. Дорога домой началась с пучка волос на хирургическом лотке. И он уже шёл по ней. Затем здоровая рука медленно поднялась. Не вспышка зелёного света, как у Сакуры. Тусклое, неровное свечение, дрожащее от нехватки чакры и чудовищной усталости. Ладонь легла на фиксатор, чуть выше колена, туда, где пульсировала самая острая боль, в место сращенного перелома, который снова ломали и собирали по частям. Он не стремился вылечить. Хотя бы снять отёк с тканей, давящих на нерв. На это ушло двадцать минут тихого, сосредоточенного усилия. Пот стекал по вискам. Когда он убрал руку, нога не стала здоровой. Но густой, разъедающий туман под фиксатором немного рассеялся. Теперь боль была чёткой, локализованной. Управляемой. Он выдохнул, облокотившись на стену. Цена была высока: драгоценные запасы чакры, которые он копил для момента, когда понадобится. Этого хватит. Чтобы сделать не пятнадцать, а двадцать шагов. Чтобы не споткнуться на лестнице. Он снова уставился во двор, уже не видя сада. Взгляд был обращён внутрь, на карту собственного израненного тела, которое он методично, как крепость, готовил к осаде. Тогда он почувствовал. Сначала мурашки. Ледяные иглы от основания черепа вниз по позвоночнику. От холода извне. Реацу, вплетённая в сам воздух. Хитсугая. Затем вторая волна. Тёплая, хаотичная, электрическая. Два стремительных ритма близнецов и маленькие тёплые источники под ними. Диафрагма замерла на три секунды. Он развернулся. Костыль оторвался от пола, врезался в татами на полшага вперёд. Тело последовало за ним, неуклюже, с перекосом. Фиксатор скрипнул, приняв вес. Первый шаг. Второй. Третий. Мышцы, час назад дрожавшие от усталости, ответили спазмами. Инстинкт пересилил повреждения. Он не шёл. Падал вперёд, ловя себя костылём и здоровой ногой. Ритм сбился. Боль в бедре из фона превратилась в острый, рвущий сигнал. Он проигнорировал его. Упёрся плечом в дверь, нажал. Коридор пуст и бесконечен. Шаги эхом отдавались от стен. Лестница. Шесть ступеней. Он спустился, прижимая костыль к боку, соскальзывая по перилам здоровой рукой. Каждая ступенька: удар в колено, отдача в бедро. Передняя дверь. Вечерний воздух ударил в лицо. Двор. Дорога. Остановился у ворот, тяжело дыша. Пар вырывался из губ белыми клубами. Зрячий глаз прицелился в точку на горизонте. Он пошёл по главной улице. Ритм медленный, но устойчивый. Боль пульсировала в такт движению. Его заметили у рынка. Первая девушка замерла, уронив баклажан. Взгляд скользнул по лицу, упал на гипс, фиксатор, повязку. Губы разомкнулись без звука. Потом ещё одна. И ещё. К середине центральной площади вокруг него образовалось полукольцо. Женщины: девушки, торговки, ниндзя в штатском. Человек двадцать. Не подходили ближе пяти метров. Преследовали и смотрели. Мелькали и мужские лица. Пожилой шиноби сжал челюсть, отвернулся. Другой застыл с ведром в руках, глядя широко раскрытыми глазами. Тишину прерывал только шёпот. — Это же Учиха… — Говорят, он сражался против… — Боже, посмотрите на руку… — А глаз… Итачи не замедлил шага. Смотрел прямо перед собой. Чувствовал внимание на коже как физическое давление. Взгляды, полные жалости, обожания, любопытства, голода, видевшие не его, а легенду, искалеченную и оттого ещё более желанную. Челюсть сжалась. Мышцы вдоль шеи напряглись. Дыхание ровное, но на выдохе сдавленная нота, потерявшаяся в равнодушном стуке костыля по камню. Одна девушка шагнула вперёд, протянула руку: — Учиха-сама… Вы… мы все… Он прошёл мимо. Костыль отстукивал чёткий ритм. За спиной полукольцо сомкнулось в толпу. Шёпот стал громче, послышались всхлипы. Он вышел из тени на свет. Солнце ударило в лицо, заставив прищуриться. Мир расплылся в золотом мареве. И тогда он снова почувствовал их. Близко. За поворотом. Холод Хитсугаи — лезвие, воткнутое в землю. Предупреждение: «Периметр охраняется». А за ним тёплая, бурлящая волна. Нога в фиксаторе замерла в воздухе на долю секунды. Потом он опустил её, оттолкнулся сильнее. Ритм ускорился. Шаг стал шире. Боль рванула по нерву. Мускулы спины и плеч горели. Он проигнорировал. Перед ним открылась узкая улочка. В конце стояли трое. Средняя — она. Взъерошенная бирюзовая грива, ветер трепал пряди. Она что-то говорила, повернувшись к Хитсугае, и смеялась. Яркий, кошачий, живой звук. Настоящая. Даже с расстояния угадывалась тяжесть под кимоно. Справа ниже ростом Хитсугая. Прямая спина, широкий шаг, подстроенный под её темп. Слушал, слегка задрав голову, с усталой усмешкой. Его взгляд скользнул по улочке, нашёл Итачи. Усмешка исчезла. Осталась холодная фиксация: «Ты здесь. Ты в таком виде. Теперь это наша проблема». Чуть позади Юу. Чёрная униформа, сумка через плечо, беспокойные движения. Он почти бежал, оглядываясь: — …сестрёнка, ты перестаралась… Итачи остановился. Костыль завибрировал от напряжения. Воздух стал слишком густым, слишком сладким от запаха еды. Расстояние сокращалось. Сто метров. Пятьдесят. Его поступь — глухие, тяжёлые удары. Остановился в десяти шагах. Длинная и кривая тень из-за фиксатора, легла к их ногам. Воздух звенел. Только ветер шумел в листве где-то выше, а костыль, врезанный в землю, дрожал в руке. Она обернулась. Фиолетовый взгляд скользнул по улочке, прошёл мимо, резко вернулся. Глаза расширились. Смех оборвался. Наступили на кошачий хвост. Лицо опустело. А потом на нём проступило что-то, от чего ёкнуло под рёбрами. Мир схлопнулся. Исчез ветер. Смолкли голоса. Утих гул крови в висках. Осталась только картинка. Её силуэт был прежним и другим. Кимоно, свободное месяц назад, теперь натягивалось на низко расположенном, массивном изгибе. Она стояла, слегка отклонившись назад, пахнущая клубникой и чем-то острым, съеденным недавно; ладонь лежала на пояснице, принимая новый вес. Центр тяжести сместился. Даже в покое это было видно. Её рука легла на живот. Под тканью что-то сместилось: плавный, неоспоримо живой перекат. Её пальцы вздрогнули в ответ. Он помнил этот живот до ухода. Компактный. Твёрдый под ладонью. То, что было сейчас, стирало память. Другое тело. Памятник времени, которое он пропустил. Недели, превратившие её в незнакомку. Прежним остался только взгляд: тихая, яростная буря. Он сделал шаг. Не чтобы приблизиться. Колено подвело. Костыль глухо стукнул о камень. Больше ничего не видел. Ни улицы, ни бдительного холода Хитсугаи, ни растерянности Юу. Только эту округлость. Новый центр мира, сместивший всё. В густой тишине, где билось только его сердце, существовало одно доказательство. Она несла его перед собой, как щит и как приговор. А потом звуки ворвались обратно.* * *
Ранее. Ворота Конохи.
Воздух над деревней не пах домом. Он вонял стройкой, болью и пеплом, въевшимся в землю так глубоко, будто его никогда не смоют дожди. Ястреб растворился в клубах чакры под нами, оставив в ладонях лишь память о тепле перьев. Тоширо превратил снижение в бесшумное приземление на вершину главных ворот. Его руки без спроса водрузили меня на ноги, словно устанавливали флаг на завоёванной территории. Юу опустился рядом, дыша чуть чаще, взгляд сканировал округу. И тогда я увидела. «Стой. Просто стой», — приказала подрагивающим коленям. Там, где должна быть паутина знакомых улочек, зияла чудовищная рана, затягивающаяся шрамами новых построек. Гигантская воронка, словно след от когтя небесного зверя. Всё, что было моим: лавка со сладостями, сквер с самым пушистым котом, тропинка к резиденции Хокаге... теперь существовало лишь в памяти, погребённой под свежим грунтом. Сердце сжалось в горячий, колючий комок. Плечи ссутулились под невидимой тяжестью этого искалеченного пейзажа. «Меня вынесли из тёплой коробки на холодный ветер. И коробки этой больше нет». — Какой ужас… — выдохнула я хрипло. — Значит, правда… всё… Ладонь Тоширо легла на спину. Не погладила. Провела снизу вверх, грубым, отрезвляющим движением. Холодок от его прикосновения встряхнул, выгнал предательскую влагу из глаз обратно. Его запах — снег и мята — стал точкой опоры в перевёрнутом мире. — Мне жаль, — произнёс он ровно. Не утешение, а утверждение. Перед нами из ниоткуда материализовались две тени в фарфоровых масках Коичи и Кумару. Поклоны синхронные, как у механизмов. — Марисе-сан! С возвращением! «Марисе-сан». Звучало как из другой жизни. Слабая улыбка сама потянула уголки губ. — Давно не виделись, ребята. — Семпай, вы сегодня… круты как никогда! — выпалил Коичи, и даже через маску я почувствовала, как загорелись его глаза. Жар хлынул в щёки. Вспомнила утренний макияж. Для Итачи всегда хотелось быть красивой. Глухой удар ребром ладони по его затылку. Кумару фыркнул: — Хватит смущать семпая. — Самому смелости не хватает, так хоть другим не мешай! — взвился Коичи. Мой желудок предательски, громко и протяжно заурчал. Я чуть не сгорела со стыда. — Киса, — голос Тоширо прозвучал прямо под ухом, низкий и властный. — Оголодала. Пора есть. Коичи подпрыгнул: — Как ты смеешь так невежественно обращаться к госпоже Марисе?! Тоширо медленно перевёл на него взгляд. Ничего не сказал. Его ледяная, режущая реацу на миг опустилась на Коноху, перехватив дыхание. Мурашки побежали по спине до самого копчика, встрепенув мой невидимый хвост. Коичи, будто на него вылили ушат ледяной воды, съёжился. — О-о… — в его тоне появилось запоздалое понимание. Мне стало тепло. Внутреннее мурлыканье разлилось по груди. «Мой снежный барс помечает территорию». — Тише-тише, — замахала я руками, чувствуя жар на шее. — Не Марисе, а Хитсугая. А это мой муж, Тоширо. И он будет звать меня как захочет. Повернулась к нему, прильнув к его строгому, такому родному лицу: — Что такое, любовь моя? В уголке его глаза дрогнула сокровенная усмешка. — Спрашиваю, чем тебя кормить, бедовая моя. Или вы уже передумали? — Ичираку! — выпалила я. — Хочу рамен, как Няруто. Прямо сейчас! — Сестрёнка, — вклинился Юу, вертясь рядом как юла. — Может, сначала к Итачи-сану? Я его чую, он близко… Я покачала головой, уже мысленно погружаясь в тарелку с дымящейся лапшой. Живот, круглый и тяжёлый, отозвался глухим урчанием одобрения. — Всё хорошо, я их всех чувствую. Никто не умрёт, если мы увидимся позже. Голод — это тиран, братик. Повернулась к АНБУ: — Котятки, что тут без меня натворили? Кумару шагнул вперёд: — Цунаде-сама передала полномочия Хокаге Какаши-семпаю. Шестому. Гордость сладкой волной разлилась по груди. Дядя Какаши! — Отлично-отлично! Надо будет праздник устроить… — я осеклась. — М-м-м... А почему Саске-нян в тюрьме? Коичи выпрямился: — Семпай, Учиха Саске совершил попытку уничтожения деревни и… Я рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, давясь смехом и хватаясь за живот, где копошилась новая жизнь. — Ня-ха-ха-ха! Этот глупый мыш?! Серьёзно? Вы его за это посадили? Они переглянулись. — Но, семпай… — Выпустить его, — сказала я, и смех исчез, оставив после себя сталь. — Немедленно. Под мою личную ответственность. Это приказ. Два силуэта в масках замерли на долю секунды, затем синхронно склонились: — Есть! И растворились в дыму. Юу вздохнул, глядя на меня со смесью восхищения и ужаса. — Сестрёнка, ты такая… заботливая. — Он ведь его братик, — кивнула я, гордо вздёрнув нос. — Мне старейшинами приказано следить за УгрюМышом. Всё под контролем, ня-ха-ха! — Идём, — Тоширо подхватил меня на руки. Не спросил, не предупредил. Взял как свою бесспорную собственность, и спрыгнул с ворот, приземлившись без единого звука.* * *
Прогулка по улицам была путешествием по миру с перевёрнутой картой. Ничего знакомого. Ни одной вывески. Напряжение сжимало виски. Губы сами сложились в капризную дугу. Сердце ныло, но желудок урчал громче. — Сестрёнка! Я нашёл! — Юу указал на палатку, откуда вился соблазнительный пар. Запах пшеничной лапши, свинины и бульона ударил в нос. Всё внутри затрепетало. Я рванула вперёд. Позади услышала облегчённый выдох Тоширо и его неторопливые, властные шаги. — Араси! С возвращением! — Теучи, владелец, будто и не было войны, улыбался во всю ширину лица. — Здравствуйте! Пять порций с двойной свининой! Для начала! Пять глубоких мисок, дымящихся, как маленькие вулканы, стали моим личным раем. Первый глоток густого бульона заставил застонать. Всё остальное — боль, разруха, страх — отступило, смытое волной животного удовольствия. Мы ели. Я схватила щепотку острого перца и щедро засыпала последнюю порцию. — Араси-чан… — Тоширо наблюдал с видом человека, видящего приближение стихийного бедствия. Он ловко выловил палочками из моей миски кусок свинины и отправил в рот. Эффект был мгновенным. Его глаза округлились, лицо покраснело. Он закашлялся, хватая воздух: — Ты… переборщила! Молока! Срочно! — Всё в порядке! — фыркнула я, уже чувствуя, как слёзы ручьём текут по щекам от остроты, а внутри разливается блаженный пожар. — Это же вкусненько, ня-ха! — Упрямая моя, — покачал он головой, но в глазах светилась усталая нежность. Прохладные ладони обхватили моё пылающее лицо, вытягивая жар, как кот, вылизывающий сородича после драки. Под кожей бежали мурашки, смешиваясь с обжигающим вкусом перца. Аяме поставила стакан молока. Тоширо взял его и поднёс к моим губам. — Пей. Всё. С интонацией приказа. Я послушалась. Прохладная жидкость загасила пожар внутри. — Фуф… Спасена. — А! — Юу вскочил с табурета. — Это Итачи-сан! Он близко… идёт сюда. И тут холод. Резкий, предупредительный, знакомый до зубного озноба. Чистая аура Тоширо, которую он выпустил на секунду, метя территорию. А за ней другое. Родное. Тлеющие угли под слоем пепла. Глухая, постоянная боль. Тишина, которая гудела в ушах. Всё внутри замерло. Сердце пропустило удар. Рука сама потянулась к последнему куску свинины. «Нет. Сначала закончу. Сначала съем. Потом… потом всё.» Знала: если сорвусь сейчас, рассыплюсь. А мне нужно быть целой. Я доела. Медленно и осознанно. Положила палочки. Выпила последний глоток. Только тогда подняла голову. — Наелась? — выдохнул Тоширо. Бирюзовый взгляд уже сканировал улицу. Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Юу вертелся, как компасная стрелка. — Туда! Он точно там! Мы вышли под уже темнеющее небо. Тоширо впереди, его спина как прямая стена. Я за ним, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тяжёлым стуком в висках. Юу замыкал, ощущаясь нервным пятном за спиной. Толпу увидели как тёмное пятно в конце переулка, сгусток шёпотов. В основном женщины, стояли полукругом, заворожённые, жалостливые. В центре… Гипс на правой руке. Жёсткий фиксатор на ноге. Бинты. Повязка на левом глазу. Бледность, почти синюшность кожи. Он стоял, опираясь на костыль. Смотрел прямо на меня своим единственным, чёрным глазом, будто сверяя реальность с картой в памяти. «Мой. Мой кошак». Толпа смотрела на него влажными глазами. Они видели разбитую легенду. А я видела моего кошака. Жалеть его, всё равно что плевать на ту титановую волю, что сквозила в каждом сломанном суставе. Он был не жертвой, а Учихой Итачи. И если мир решил, что может сломать его и вызвать у людей слезу, то я напомню им и ему, кто он на самом деле. Гнев вспыхнул молнией. На макушке вздёрнулись «кошачьи уши». Сквозь клыки вырвалось шипение. Он сделал шаг. Неуклюжий, волоча ногу. Костыль глухо стукнул о камень. Он шёл сквозь толпу, не видя её, не слыша, игнорируя протянутые руки. Взгляд был прикован только ко мне. И тогда он разжал пальцы. Костыль с лязгом рухнул на землю. Он стоял, качаясь, как дерево в ураган. Его здоровая рука поднялась. Медленно, преодолевая сопротивление тела. Он протянул её ко мне. Ладонью вверх. Жест кричал: «Вот я. Весь. Разбитый. Моя опора теперь ты. Хочешь возьми.» Я рванулась. Моё тело врезалось в него, как таран в гранитную скалу. Чтобы расколоть эту скорлупу молчания, чтобы под слоем гипса и крови он снова почувствовал, как бьётся его сердце. Чтобы доказать: даже сломанный, он всё ещё мой хищник, а не экспонат для жалости. Лицо уткнулось в твёрдую грудь, впиваясь в запах: лекарства, бинты, пыль, и под всем этим… он. — Идиот! — мой крик сорвался надрывным воплем, в котором смешались облегчение, ярость, страх и безумная, всепоглощающая любовь. — Глупый! Самоубийственный кошак! Я тебя сама убью! Я тебя съем! Кто? Кто посмел? МОЕГО кошака?! Я выцарапаю им глаза! Я рыдала. Не красиво, не тихо. Всхлипы вырывались грубо, спазмами, тряся всё тело. Шипела. Била его кулаками по груди, вцеплялась когтями в одежду, пытаясь вытрясти из него всю боль и разлуку. Слёзы горели, как щёлочь. Это был гнев на весь мир, посмевший дотронуться до моего. Он не говорил «успокойся». Не застонал. Не отпрянул. Просто стоял, принимая этот шторм. Его дыхание было неровным, грудь под моей щекой поднималась сбитым ритмом. Его рука, наконец, опустилась на мою голову, пальцы впились в волосы, с удерживающей, прижимающей, почти болезненной силой, будто хотела вдавить меня в себя. Ответ: «Я ещё здесь. Я твой. Даже так». Я оторвала лицо от его рубашки. Размазанная, жалкая и, судя по его взгляду, самая прекрасная картина в мире. Он наклонился. Медленно, превозмогая боль. Его губы, сухие и тёплые, коснулись моей мокрой щеки. — Добро пожаловать домой, моя драгоценная буря, — прошептал он так тихо, что слова стали просто вибрацией в воздухе. Я фыркнула сквозь сопли и слёзы, поспешно утираясь. Уголок его губ дрогнул. Тоширо стоял в стороне, руки скрещены, лицо каменная маска. Но в бирюзовых глазах бушевал целый океан: холодное удовлетворение, жгучее раздражение с оттенком ревности, глубокая усталость и… неохотное признание: «Ты жив. Чёрт тебя дери. Теперь это наша общая головная боль.» Итачи встретил его взгляд. Кивнул. «Спасибо. За то, что привёл. За то, что охранял.» Уголок рта Тоширо потянулся в привычную усмешку раздражённого хищника. Юу уже суетился рядом. Опустился на колени, его медицинская сумка распахнулась, пальцы летали в сантиметре от гипса. — Итачи-сан, ваша рука… стабильность соединения… а нога? Дышите глубже, я чувствую застой… — Позже, Юу-кун, — произнёс он хрипло. — Сначала… Я выпрямилась, отстранившись на полшага. Слёзы ещё текли, но ярость кристаллизовалась во что-то твёрдое. — Дай исцелю. Он напрягся. Взгляд скользнул к моему животу, и в нём вспыхнула тревога. — Нет. Я не могу. — О, — раздался насмешливый голос Тоширо. — Он сказал тебе «нет». Хищная ярость закипела в груди. Я расправила плечи и посмотрела на Итачи сверху вниз, хотя он был выше. Взгляд стал прицельным. — На колени. Живо. Я произнесла это ровно, вкладывая в слова всю силу чакры. Итачи не колебался. Рухнул на колени. Мгновенно. Здоровое колено ударилось о камень, тело дрогнуло от шока, но он не издал ни звука. Он смотрел снизу, прямо мне в глаза. Не с покорностью раба. С преданностью воина, признавшего своего покровителя. Воздух содрогнулся. В толпе ахнули. Тоширо лишь приподнял бровь. А я смотрела. И видела не изуродованное тело, а стальной каркас воли, который даже сейчас не прогнулся. Жалеть его, всё равно что лизать рану тигру, забыв об острых клыках. Я подошла. Ладони обхватили его лицо, ощущая знакомый жар кожи, твёрдую линию скулы под повязкой. — Хороший мальчик, — промурлыкала я. Наклонилась. Губы коснулись его лба, переносицы, щеки. Каждый лёгкий поцелуй был меткой. «Мой. Мой. Мой.» — Вижу, ты проигнорировал мой запрет на Мангекё и как следует побуянил? — Прости, — глухо. Без сожаления. Просто факт. Не было покорности. Был вызов. «Прими меня таким.» — Будет больно, но потерпи, глупый кошак. Обхватила его голову и прижала к груди. — Ты такой молодец. Мой самый лучший. Самый-самый… Ты… воплощение и источник моего покоя, — прошептала я. — Итачи, ты мой мир… Слова едва долетели до него. Но он услышал. Его веко дрогнуло, а в бездонной глубине взгляда что-то кольнуло: щемящее, оглушительное облегчение. Его рука медленно обвила меня. На миг он остался неподвижен. А потом… в нём что-то надломилось. Бесшумно, но с такой силой, что я почувствовала это кожей, будто внутри него лопнула натянутая до предела стальная струна. Он рухнул вперёд. Обрушился всем своим весом, всей своей немой, накопленной усталостью. Его нос утонул в мягкой, тёплой, пахнущей мной и духами груди. Он вдохнул. Глубоко, судорожно, с хрипящим звуком, будто лёгкие впервые за долгие недели получили право дышать. Пальцы вдруг впились мне в спину, почти болезненно. Цепляясь. — Итачи, — выдохнула я. Прижимала крепче, позволяя его лицу тонуть в моей мягкости, обнимая голову. Мои пальцы вплетались в его волосы, гладили. Целовала его макушку, лоб, виски. — Совсем не больно… — Его бархатный голос звучал хрипло, но счастливо. Выдох обжёг мне кожу. — Твоя грудь… очень мягкая. — Нья! Вслух мог не говорить! — я вспыхнула, но не отшатнулась. — Дурак! И тут в животе сильный толчок. Не шевеление, а полноценный удар. Я ахнула. Итачи замер. Секунду. Две. Дышал так тихо, что казалось, не дышал вовсе. — Чувствуешь? — мой смех зазвенел от чистой радости. — Они… очень активны. Он не ответил. Почувствовал тёплый изгиб. И ответ: ещё один удар. Потом второй. Что-то в его лице дрогнуло. Маска стоического спокойствия дала трещину. Глаз закрылся, губы сжались. Я выпрямилась, мягко приложила его голову к животу, туда, где бушевала жизнь. — Слушай, — прошептала я. — Это они. Твои котята. Всё его существо обратилось в слух. И тогда малыш толкнулся снова. Сильнее. Настойчивее. Из горла Итачи вырвался звук. Глухой, надорванный. Звук ломающегося льда в самой глубине шахты его души. В этом звуке была вся та боль, которую он не позволил себе выплеснуть, всё то одиночество, весь тот ужас, что он носил в себе. И в нём же потрясение. Он оторвал лицо от живота. Взгляд стал острым. В нём вспыхнула та самая, знакомая мне хищная, всепоглощающая концентрация. Он медленно, благоговейно опустил руку с моей спины и положил ладонь на живот. Пальцы, длинные и тонкие, растопырились, стараясь охватить как можно большую площадь. Замер в ожидании. И они ответили. Словно почувствовав отцовское прикосновение, малыши зашевелились целой серией перекатов, как котята в своей тёплой коробке. Под его ладонью кожа натягивалась, двигалась. На лице Итачи что-то исказилось. Его губы приоткрылись, брови дрогнули. По щеке скатилась обжигающая капля. Он таял. Он снова прижался лицом ко мне, ныряя в это тепло, в этот запах, в эту жизнь. Его объятие стало бесконечно бережным, обволакивающим. Он обнимал всё: будущее, которое выжило, дом, который устоял, и ту хрупкую надежду, что снова зажглась в глубине его выжженной души. Он прошептал что-то. Слово было неразборчиво, задушено тканью и моим телом. — …живой… — донеслось до меня, будто эхо из глубокого колодца. Потом, чуть яснее, выдохнутое как молитва, как самое дорогое заклинание: — Араси… Я не ответила. Просто прижала его крепче. Стала его берегом. Его якорем. Тогда рядом движение. — Не нравится им острое, — сухо вставил Тоширо, кладя ладонь с другой стороны. На его урчание пришёлся чей-то маленький, но уверенный пинок. Тоширо фыркнул, и уголок губ дёрнулся. — Характерный. В мать. — Но мне так хотелось остренького! — заныла я, надувая губы. И тут же получила тычок в мочевой пузырь. — Ой! Ладно-ладно! Больше не буду! Тоширо усмехнулся, глядя на Итачи, который приникал ухом к животу с видом человека, услышавшего божественное откровение. — Ну и физиономия. Даже побитая, бесит. Итачи медленно поднял голову. Единственный глаз был влажным и невероятно тёплым. Он смотрел на меня так, будто видел всё мироздание, уместившееся внутри. — Сделай лицо попроще, Учиха, — буркнул Тоширо, но беззлобно. — Испортишь ей настроение, сотру в порошок. — Понял, — кивнул Итачи, и на его губах появилась редкая, настоящая улыбка. Тоширо прищурился. Его зрачки сместились ниже, к линии плеч, и сделали едва заметную паузу на спине. На лице капитана ничего не дрогнуло. Только в уголке глаза промелькнула искра сухого, братского поддразнивания: — Ты знаешь, что натворил. Конец тебе, Учиха. Итачи поймал этот взгляд. — Оно того стоило. Юу в это время уже метался, его голос, полный паники и облегчения, нёсся бессвязным потоком: — Сестрёнка, дай я, ты же… — Его пальцы, излучающие тёплое зелёное свечение, уже тянулись к Итачи. — Я полна сил, братик! Смотри-смотри! — щедро распахнула я руки, позволив ему ощутить избыточный поток моей энергии. Чакра густым, зелёным светом окутала Итачи, достраивая костную ткань, затягивая микротрещины, ушибы и ссадины в его измождённом теле. Реацу Юу — нежная, внимательная, как руки самой заботливой сиделки — тут же мягко присоединилась к моей работе. Она не лечила тело, а латала дыры в самом энергетическом каркасе Итачи, восстанавливая его каналы чакры, ауру, его щит. Наши силы, такие разные, сплелись в единый целебный кокон.* * *
Знакомый, озорной вихрь чакры оторвал меня от исцеления. Он ворвался как солнечный зайчик в тёмную комнату. — Няруто! Сакура-нян! Саске-нян! Они приближались. Наруто с синяком под глазом, пустым правым рукавом, но с той же ослепляющей улыбкой. Сакура с поджатыми губами и усталыми, но тёплыми глазами. Саске мрачнее тучи, с развевающимся на ветру левым рукавом, но его взгляд, скользнувший по мне, Юу, брату и Тоширо, был острым. Я отстранилась от Итачи, даже не оглянувшись, знала, он не упадёт. Юу закончит лечение. Рванулась к моим котятам, к моим диким зверям, к моему шумному, искалеченному миру. — Какого, кошка меня за хвост?! Что с вашими руками?! Вы подрались? — верещала я, мельтеша перед ними взад-вперёд. — Нет, вы точно подрались и как следует за это отхватите! — Аха-ха! Привет, Араси, ты чего суетишься? — Наруто рассмеялся, неловко закинув здоровую руку за голову. — А тебе, мыш бешеный, отдельный разговор! — прошипела я, тыча пальцем в грудь. — В тюрьме сидел? Вырастешь и поговорим! А с глазом что?! Где твой красивенький чёрный глазик? Саске раздражённо фыркнул. — Как же теперь?.. У меня столько нет… — голос мой сорвался на жалобную ноту. — Всё в порядке! — улыбался Наруто во весь рот. — Что за дурачок? — я подбежала к нему, схватила за щёки и заставила наклониться. Зачмокала в щёки, прижала так, что он замычал. — Дурак, идиот, как ты мог! Он хохотал, неловко отбиваясь одной рукой. Потом я отпустила его и метнулась к Саске, протягивая к нему руки. Сакура нервно хихикнула и отступила на шаг. Саске цыкнул, его единственная рука молниеносно выстрелила вперёд, пальцы впились мне в щёки, оттягивая кожу. — Только попробуй меня поцеловать, глупая кошка, — процедил он сквозь зубы, но щёк не отпустил. И замер на секунду дольше, чем нужно. — Мрф! Тяк ето благодярность? — пробормотала я, покраснев. — Мне от тебя ничего не надо, бестолочь, — хмыкнул он, отпустил и отвернулся. — А ничего себе ты обжора, — Наруто опустил взгляд на мой живот, и его глаза округлились. — Так отъелась, стала шире Чоуджи! На секунду воцарилась тишина. Потом я вспыхнула до ушей. — Нья-я! Это малыши! — Чего? Да когда ты успела?! — он оторопел, а Сакура уже занесла кулак. — Наруто! Удар, оглушительный и звучный, отправил будущего Хокаге в затяжное, кувыркающееся путешествие через всю площадь. — Пресвятые котятки! Сакура-нян, не стоило так… — пробормотала я, глядя на удаляющуюся фигуру. — Заслужил! Ни капли такта! — взревела она и пошла добивать. — Не-ет! Сакура-чан! — донёсся отчаянный вопль. Я обречённо вздохнула и повернулась к Саске. Без лишних слов схватила его руку и приложила к животу. Он попытался дёрнуться, но я держала крепко. Толчок. Отчётливый, сильный. Саске замер. Его глаза, всегда такие надменные и холодные, расширились. Он уставился на место под ладонью. Лёгкий румянец залил бледные щёки. Он убрал руку резко, будто обжёгся. Сунул в карман, сжал в кулак. — Ня-ха-ха! Смотрите-смотрите, какая милая моська! — заликовала я, хватая его лицо обеими руками. Но он не смотрел на меня. Он смотрел на Итачи. Впервые за весь вечер прямо, в лицо, не отворачиваясь. Во взгляде не было вопроса. Был приговор: «Ты выбрал. Я запомнил». Итачи моргнул. Медленно. Один раз.В этом взгляде было всё: вина, память, и то, что он не отречётся от своего выбора. Даже если брат никогда его не простит. Саске отвернулся первым. И тут же со всего размаху приложился лбом о мой лоб. Звонко. — Пфф! Только не снова! — заныла я. — Моя головушка… — Не пищи, глупая кошка. — Бешеный мыш! — зашипела я, скаля клыки. Тоширо выдохнул и перевёл взгляд на Итачи. Скользнул по бинтам, по тени в глубине глаза, и остановился там, где внимание Итачи всё ещё цеплялось за меня. Итачи встретил этот взгляд. Тоширо едва кивнул, будто спрашивая: «Понял, что был во сне?». Итачи ответил таким же, почти невидимым движением головы. «Он был пустым». — Шумно, наконец, — тихо сказал Итачи, глядя мне вслед. — Она никогда не была тихой, — фыркнул Тоширо, почти одобрительно. Его взгляд, острый и властный, тут же вернулся ко мне, проверяя, не упала ли, не навредила ли себе или малышам в своей возне. — Зато живая, — бросил он. Краем сознания я уловила этот обмен. И почувствовала странное, глубокое спокойствие. Они делили бремя наблюдения за мной. И в этом была своя, прочная правда.* * *
— Где вы, там всегда шумно, — раздался усталый, но полный скрытой усмешки голос. Мы обернулись. Какаши и Цунаде подходили к нам, обходя стороной место «казни» Наруто. — Йо! — Дядя Какаши! Цунаде! — я ринулась к ним, налетая на Цунаде с объятиями. — Я так за тебя переживала! Чёртов Данзо напугал меня тем письмом! Думала, с тобой что-то страшное! — Ну, тихо, тихо, — она рассмеялась, гладя меня по голове. Её запах — лекарства и сила — был как бальзам. — Как видишь, жива-здорова. Ого, да ты просто куколка стала, Араси! Она отстранилась, держа меня за плечи. Её глаза игриво сверкнули, изучая моё лицо, веснушки, округлившиеся щёки. — Гормоны, — вздохнула я, уткнувшись носом в её грудь. — Сводят с ума. — Ага, настроение Араси-чан меняется каждую минуту, — подошёл Тоширо, вежливо кивнув им обоим. — Извините за внезапность. Рад вас видеть. — Ничего, молодцы, что пришли, — улыбнулся Какаши. — Мы вам рады. Только сейчас я поняла, что оба его глаза искрились привычной ленью и наблюдательностью. — Уо-о! Дядя Какаши, твой Шаринган?! — отвлеклась я, уставившись на него с открытым ртом. Цунаде же, отпустив меня, сделала шаг к Тоширо и пригнулась, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Боже мой, — прошептала она с неподдельным восхищением. — Какой милашка! Так вот о чём ты писала в том письме? Влюбилась до беспамятства, говоришь? — Нет-нет-нет! Там было написано «до безумия»! — я замахала руками, чувствуя, как горит лицо. — Правда, он прелесть? — прошептала я ей в ухо, подражая её конспиративному тону. — М-м, — раздался насыщенный смыслом голос прямо под ухом. Тоширо смотрел на меня, и в его бирюзовых глазах плескалась целая буря коварного удовольствия. — Так и написано? Я задохнулась. Вспыхнула, как маков цвет, и, не в силах выдержать его взгляд, стыдливо кивнула. Он не сдержал хриплого смешка, протянул руку и пощекотал меня под подбородком. Непроизвольное мурлыканье вырвалось из груди, и я зажмурилась, потянувшись к его пальцам. — Надо же, Тоширо, — заметил Какаши, положив ладонь мне на макушку. Его пальцы привычно, неторопливо взъерошили волосы, и я чуть не расплавилась на месте. — Ты усмирил настоящий ураган. — Это невозможно, — отмахнулся Тоширо, но его рука так и осталась под моим подбородком, а большой палец водил по коже лёгкими кругами. — О! — меня осенило. — А давайте отпразднуем твоё вступление в должность Хокаге, дядя Какаши? Прямо сейчас! Он обречённо вздохнул. — Прости, Арасияма, но сегодня куча дел. Деревня себя не отстроит. — Давай послезавтра? — предложила Цунаде. — Я буду свободна весь день. Сможем спокойно обо всём поговорить. — Да! — я просияла и закивала так энергично, что волосы разлетелись. — Пока-пока, — помахал Какаши, разворачиваясь. — Отдохните как следует. За спиной я слышала суетливые, быстрые движения Юу возле Итачи. Его голос звучал непривычно твёрдо, без намёка на обычную весёлость: — Итачи-сан, не шевелитесь. Всё собрано идеально. Но здесь, в месте крепления связки… Цунаде встала рядом, наблюдая взглядом хирурга, как его мягкая энергия, совсем не похожая на холодную точность Сакуры или мою буйную силу, аккуратно вплетается в повреждённые ткани Итачи. — Интересный подход, — громко произнесла Цунаде. — Не лечишь, а полируешь. — Побочные эффекты агрессивного остеосинтеза, — не отрываясь от работы, ответил Юу. — Если сейчас не сгладить, основа будет хрупкой. Её глаза, острые как скальпели, скользили по работе Юу, потом по Тоширо, который встал на стражу, скрестив руки, а затем по Итачи. Мой кошак сидел с терпением каменного льва, позволяя Юу исцелять, но его чёрный глаз был прикован ко мне. Не к лицу, не к животу, а ко мне целиком, к тому, как я возилась с Наруто, тыкала Саске в щёку, смеялась с Сакурой. Он смотрел так, будто проверял, на месте ли я. Словно пока его не было я могла исчезнуть. Я поймала его взгляд и подмигнула. — Привыкай. Он моргнул. Уголок его губ дрогнул, почти неуловимо. Как будто в глубине той выжженной шахты, где он прятал всё, что стоило прятать, кто-то чиркнул спичкой. И я поняла. Он уже привык. К этому бардаку. К моим дурацким выходкам. К тому, что я везде лезу, всё ломаю и никогда не замолкаю. И ему здесь, в этом шуме, было хорошо. — Эти двое, — Цунаде кивнула на Тоширо и Итачи, — похоже, уже приняли твою сестру как стихийное бедствие, с которым нужно мириться сообща. — Они умные мужчины, — без тени сомнения ответил Юу. — Они знают, что её буря и есть жизнь. Цунаде хмыкнула, но в уголке глаза собралась лучистая морщинка. — А ты, парень, к медицине серьёзный интерес имеешь. Юу наконец оторвался, поднял на неё взгляд. В его фиолетовых глазах горела жадная, сосредоточенная одержимость. — Цунаде-сама. Я хочу у вас учиться. — Он сделал паузу, вложив в слова весь вес. — Я хочу принять роды у сестры. Лично. Научите меня. Воздух загустел. Тоширо медленно перевёл на него взгляд. Итачи прикрыл глаз и глубоко, беззвучно вздохнул. Цунаде скрестила руки на груди, её внушительный бюст приподнялся. Она долго, молча смотрела на Юу, взвешивая. — Роды двойни у ниндзя её уровня… с её-то историей… Это не игра, мальчик. Это адская работа. На грани жизни и смерти. — Я знаю, — не моргнув, ответил Юу. — Поэтому это должен быть я. Потому что я чувствую сестрёнку лучше всех. И потому что… — он на секунду запнулся, — если что-то пойдёт не так, я не переживу. Так что я не позволю. Цунаде выдохнула. Длинный, шумный выдох, полный усталости, ответственности и… чего-то похожего на гордость. Она бросила оценивающий взгляд на двух молчаливых мужчин по сторонам. Тоширо встретил её взгляд и коротко, почти невидимо кивнул. «Разрешаю. Доверяю». Итачи открыл глаз и сделал то же самое. «Согласен. Его право». — Ладно, — буркнула она. — Закончишь с Итачи, жду в больнице. Война — это не шутки. Нам пригодится помощь. Юу расплылся в такой ослепительной улыбке, что даже сумерки посветлели. — Понял, сенсей! Спасибо! — Не благодари ещё, — она махнула рукой, но было видно, она довольна. — Сначала посмотрю, на что ты способен. Готовься к адской учёбе. Два моих хищника обменялись взглядами: «Теперь у нас ещё и личный, одержимый врач-родственник. Просто отлично».* * *
И тут на нас, словно маленький торнадо, налетел Конохамару. — Братец Наруто! Давай сразимся! Наруто, потирая новую шишку, болезненно поморщился: — Что ты… я немного занят… — его взгляд метнулся к Сакуре, потом к нам, и в голубых глазах зажглась знакомая озорная искорка. — Точно! Сенсей! Сделай его! Все взгляды разом переместились на меня. Я моргнула: — Ня? — Нет, — раздался голос Итачи. Тихо, но так, что у меня между лопаток пробежал холодок. Он всё ещё стоял на коленях перед Юу, но осанка выправилась мгновенно, а глаз предостерегающе сверлил Наруто. — Она не будет. — Ой, Итачи-сан, не шевелитесь, я ещё не закончил! — заканючил Юу. Голос Тоширо упал на площадь, как первый снег: ровный, колючий, без права на возражение: — Только попробуй, по жопе получишь. Я застыла. Потом прыснула. Плечи затряслись, я прижала ладонь ко рту. «А, вот вы какие. Один — тихий диктатор. Второй — шумный надзиратель. Сговорились». Но огрызаться не стала. Даже спорить не тянуло. Просто опустила руки и мирно выдохнула: — Ла-адно. Наруто моргнул. Почесал затылок. Внутри у него скрежетнуло что-то насчёт инстинкта самосохранения, потому что спорить он резко передумал. — А, ну… да… Конохамару разочарованно выдохнул. Его взгляд зацепился за Тоширо, за его белоснежное хаори. — Саске-кун, тебе нужно в больницу, — видимо не в первый раз произнесла Сакура. — Я ещё не закончила с твоими ранами. Я тут же оскалилась: — Слушайся Сакуру-нян, глупый мыш! Саске обернулся, и его взгляд мог бы испепелить. — Как ты достала, — прошипел он, сжимая кулак. — Спокойно, киса, — Тоширо положил руку мне на поясницу, чуть сжал пальцы, припечатывая на месте. — Не то УгрюМыш тебя покусает. Я захихикала, подалась вперёд и чмокнула его в щёку. — Я тебе такое устрою, — пообещал Тоширо, дёрнув бровью. На его угрюмый вид я только сильнее умилилась и нагло впилась в его губы звонким чмоком. Конохамару переводил взгляд с меня на Тоширо. Лоб собрался гармошкой. — Сестрица Араси… а кто это? — спросил он с неподдельным интересом. Я обняла Тоширо за шею и прижала к себе, утопив в груди, не обращая внимания на его яростное «ц» и попытки вывернуться. — Мой любимый муж, Хитсугая Тоширо! — Э-э? — Конохамару озадаченно моргнул. — Он же… моего роста? — Это временно, — отмахнулась я. Уже хотела добавить что-то про снежного барса и обещание вырасти, но взгляд сам скользнул вниз. На безымянном пальце Тоширо сверкал платиновый обруч. Кольцо было ему велико: мужское, на мальчишеской руке. Но тонкая корка инея приморозила металл к коже. Одиннадцать дней. Он мог снять, убрать в карман. Спрятать под хаори. Он приморозил. «Чтобы было». Я сглотнула. Пальцы сами коснулись моего кольца. Тонкий обруч, нагретый моим теплом. И взгляд настойчиво потянулся в сторону. Юу возился с ножницами, что-то шептал про пальцы. Правая рука Итачи была в гипсе, левая свободно лежала на колене. Пустая. На безымянном… ничего. У меня внутри что-то оборвалось. Резко, с противным хрустом. А следом затянулось тугим, горячим узлом. «У него нет кольца». «А должно быть». Я отвела взгляд. Сжала руку в кулак. Никто не слышал щелчка затвора внутри моей головы. Никто, кроме… Цунаде стояла рядом, смотрела вполглаза, но видела всё. Взгляд скользнул по моей руке. По кольцу. Потом на руку Тоширо. На мальчишескую ладонь. На иней. На платину. Короткий кивок. — Не дурак, — обронила она без насмешки. — Вот спасибо, — усмехнулся Тоширо. Он смотрел в горизонт, сканировал периметр. Рука всё ещё по-хозяйски лежала на моей пояснице, но я её уже почти не чувствовала. Потому что меня ударило. Острое, неотложное. Я резко отпустила Тоширо и согнулась пополам. Лицо залило жаром. — Т-туалет… — выдохнула я одними губами, впиваясь ногтями в собственные бёдра. — Срочно… Тоширо среагировал быстрее, чем я успела моргнуть. В одно мгновение я оказалась у него на руках, в следующее мы уже исчезли в всплеске скорости, оставив на площади лишь клочок пыли. Юу задумчиво почесал затылок: — Малыши пнули по мочевому пузырю. Да уж, сестрёнке точно нельзя острое. Итачи, оставшийся на площади, посмотрел на свою перебинтованную руку. Будто упрекал её в бесполезности. — Итачи-сан, — хихикнул Юу, — у вас на лице написано: «Чёртова рука, почему ты сломана именно сейчас?». Я почти закончил. Цунаде отвернулась, коротко бросила Сакуре что-то про больницу, и они вместе направились в сторону. — Эй, а где Саске? Ушёл? Этот гад… Он, вообще-то, пришёл сказать спасибо… — вздохнул Наруто, потирая новые синяки. — Саске! Бесполезно… Эй, Конохамару, давай как-нибудь потом повторим? — Да, братец Наруто! — Мне тоже пора в больницу. Из-за Сакуры-чан теперь ещё неделю припишут, — Наруто поплёлся за удаляющимися силуэтами. Юу закончил с гипсом, поднялся, отряхнул колени. Итачи не двигался. Смотрел в ту сторону, куда только что унеслись двое. В руке пустота. Он опустил взгляд на свою ладонь. Когда все уже расходились, Саске задержался у края площади. Не оборачиваясь, бросил через плечо: — Эй. Итачи поднял голову. — Волосы отрасти. А то смотреть тошно. И ушёл, не дожидаясь ответа. Юу проводил его взглядом и хмыкнул: — Ой, да, сестрёнка ещё не заметила…* * *
Когда мы с Тоширо вернулись, площадь была почти пуста. Остались только Юу, заканчивающий работу, и Итачи, который теперь мог стоять без фиксатора. — Что-что? Все уже разошлись? — я разочарованно огляделась, но тут же вздохнула. — Ну да. Уже поздно. А они все ранены и измотаны. — Мне пора к госпоже Цунаде! — опомнился Юу, упаковывая инструменты. — Не облажайся, — Тоширо покачал головой. — Сам знаешь, где нас искать. — Да-да! — Юу кивнул. — Итачи-сан, всё в порядке. — Благодарю, Юу-кун. — Сестрёнка, — Юу подошёл, обнял моё лицо и звонко чмокнул в щёку. — Хорошо повеселись, — прошептал он так тихо, что слова коснулись только кожи. — Сегодня последний день. Я вспыхнула и нервно икнула. — Пока-пока! — он помахал и растворился в мгновенной поступи. — Гадёныш, — беззлобно выдохнул Тоширо. — Поздно, — сказал Итачи, делая шаг. Двигался он всё ещё скованно, но уверенно. — Идёмте. — А куда пойдём? — мой голос стих. Старая грусть, притуплённая событиями вечера, снова подползла к горлу. — Моего дома… больше нет. Он посмотрел на меня, и в бездонном взгляде вспыхнула та самая тёплая искорка. Итачи приблизился почти вплотную, коснулся моей щеки, согревая. — Это не так. В Конохе у тебя всегда будет место, куда можно вернуться. Я уставилась на него, чувствуя, как жар заливает лицо, и неловко отвела взгляд, приглаживая непослушную чёлку. — Я… я хотела приготовить что-нибудь вкусненькое, — пробормотала я. — Отпраздновать конец всей этой войны. Но никто не захотел со мной быть… какие все жестокие. — А мы? — Тоширо встал рядом, задев плечом. — Мы не в счёт? Я обернулась к нему, и радость снова запрыгала внутри. — Ты прав, любовь моя! — я схватила его за руку, потом под локоть Итачи. — Значит, праздник будет! На троих! Нет, на пятерых! — я хлопнула по животу. И потащила их к вечернему рынку. — Сколько дней ты в этом виде, Хитсугая-кун? — спросил Итачи на ходу. — Одиннадцать, — усмехнулся Тоширо. — Но всё равно было весело. Всегда знал, что жена у меня без тормозов. Итачи кивнул. Небосвод становился густым и синим, витрины гасли. Внутри всё поджалось от внезапной острой несправедливости. — Как поздно! — я ахнула, увидев закрытые лавки. — А я хочу рыбки… И манго! И ананас! И всякого! Повернулась к ним. Всё внутри сжалось в тугой, обидный комок. — Мои рыбки бунтуют! — взвизгнула я, хлопнув ладонью по округлости. В ответ два чётких пинка. Тоширо, увешанный пакетами до состояния ёжика, лишь закатил глаза. Его взгляд перевёлся на Итачи. Весь вид мрачно заявлял: «Твоя очередь. Я плачу, я ношу, а с её капризами твоя вотчина». Итачи смотрел на меня. Гипс с руки сняли, обнажив бледную кожу со свежими швами, но пакеты в его руках висели неподвижно, как сбалансированные гири. Воздух загустел. Даже мои рыбки затихли в ожидании. — Будет. Одно слово. Тихое, ровное. Всё внутри мгновенно обмякло. Из горла вырвалось глубокое, довольное мурлыканье. — Мр-р-ня-я… Ну ладно, — фыркнула я, указывая вперёд. — Тогда быстрее! Домой! Я уже придумала, как мы всё это съедим! И помчалась дальше, не оглядываясь. Потому что слово было дано. И если Итачи сказал «будет», значит, так и будет. Утром на столе будут манго, ананас и варенье. А сейчас можно бежать, устраивать гнездо и командовать. — Не бегай, киса, — раздался за спиной голос Тоширо, но в нём уже не было приказа, лишь привычное предостережение. — Темно, небезопасно, — добавил Итачи. — И не нужно так много всего… — Нормально-нормально! — я засмеялась, уже кидаясь к следующему прилавку. — Еда — это самое главное! Остановилась у магазинчика, откуда тянуло сладковатым запахом рисового вина. — Будете саке? — обернулась я, сияя. Они переглянулись. — Ага, — сказал Тоширо. — Да, — кивнул Итачи. — Здравствуйте! — крикнула я, врываясь в магазин. — Мне самое лучшее саке! И побольше! И пока продавец суетился с бутылками, я стояла на пороге, глядя на двух моих могучих, искалеченных, покорных хищников. Они терпеливо ждали меня в сгущающихся сумерках, обвешанные пакетами с нашим будущим праздником. Грудь распирало странное, тёплое, гордое чувство. Они здесь. Они мои. И теперь можно было строить что угодно. Даже новый дом.* * *
Воздух над новым поместьем Учиха висел неподвижный и сырой, пропахший стружкой и глубокой, въевшейся в землю тоской. Тоширо, окинув взглядом периметр, коротко кивнул: — Понятно. Это там же, где и было. — Разве? — я завертелась на месте, пытаясь поймать хоть один знакомый изгиб крыши, щель в заборе. Ничего. Только свежее дерево и чужая геометрия. — Верно, — голос Итачи прозвучал у меня за спиной, ровно и бесспорно. — Фундамент тот же. Он уже забирал у меня пакеты со специями и зеленью, самыми лёгкими, чтобы я не ворчала про гиперопеку. Его пальцы коснулись моих на секунду дольше, чем нужно: твёрдые, тёплые, без права на протест. — Да мне же не тяжело! — захихикала я, но отпустила. И тут мой взгляд зацепился. В дальнем углу двора, у стены, стояли они. Старая яблоня. Её обугленные ветви тянулись к небу упрямыми, корявыми когтями. И клён. Всё внутри перевернулось. Я подошла, не дыша, и коснулась коры. Под пальцами шершавая, шрамовая ткань, пережившая огонь. «Ты выжила. И ты…» Горло сжало так, что зазвенело в ушах. «Вот и всё, что осталось. Два островка, упрямо вросшие в эту землю». Нос уловил знакомый, пьянящий дух. Я свернула с тропки к забору. Там, в рыхлой земле, пробивалась веточка кошачьей мяты. Живая. Несгибаемая. Слабая улыбка потянула губы. Я сорвала листок, размяла в пальцах и глубоко вдохнула. Тот самый, дурманящий, домашний запах. Мир перестал быть чужим. — Ну что, заходите, чего топчитесь? — я встряхнула головой, взбежала по новым ступенькам и рванула на себя дверь. — Домой, что ли, вернулись? В прихожей Тоширо уже ставил тяжёлые сумки. — Разве ты не хочешь в ванную, Араси-чан? С дороги. — Он смотрел на меня с привычной, усталой заботой, будто я была хрупкой вазой, а не ураганом в теле беременной женщины. — Нет-нет-нет! — я загорелась, подталкивая его к коридору, чувствуя, как энергия бурлит от желания устроить праздник, забить новый-старый дом запахами и жизнью. — Сначала наготовлю! Руки чешутся! Вы все исхудали, на вас смотреть больно! Он позволил себя толкнуть, усмехнувшись: — Вот почему столько накупила? Ладно. Как хочешь. В комнате пахло лекарствами и чем-то глухим, уставшим. Я вошла первой, привычно сканируя пространство, но не нашла ничего знакомого. Стены новые, линии чужие. И тогда взгляд упал на низкий столик у стены. Сперва я не поняла, что это. Просто смятый клочок бумаги, что-то тёмное рядом. Подошла ближе. Воздух словно вырвали из лёгких. На столе лежала фотография. Та самая, с полем нарциссов, где ветер треплет мои бирюзовые пряди, а я улыбаюсь во весь рот. Угол пропитан бурым, засохшим пятном. Кровь въелась в бумагу, смяла её, будто кто-то сжимал снимок в кулаке до боли. А рядом, прилипшая к пятну, лежала прядь. Моих волос. Тоже в крови, перевязанная чёрной лентой. Я опустилась на колени. Взяла их в руки. Бумага шершавая, прядь жёсткая от запёкшейся крови. Поднесла к носу. Пахло пылью, железом, дымом… и им. Его отчаянной решимостью нести это с собой до конца. «Моя драгоценная Араси» — его голос прошептал в памяти, тихо, с той интимной нежностью, которую он позволял лишь в полной темноте. Я замерла. Рука сама потянулась к чёлке, к уже отросшей прядке, что вечно падала на нос. Под пальцами кожа вспыхнула колючим румянцем. Всё внутри перевернулось и сжалось в дрожащий клубок. «Он носил это с собой. В самом аду. В самом пекле. Этот молчаливый дурак…» За спиной раздался лёгкий шаг. Тоширо остановился рядом, взгляд скользнул с окровавленной фотографии на прядь, потом медленно перешёл на Итачи, который стоял, не двигаясь, будто вырезанный из темноты. Уголок губ Тоширо дрогнул. Не усмешка, нет. Что-то тёплое, почти братское. В бирюзовых глазах не было ни капли издёвки, только понимание. Глубочайшее и безмолвное. Он подошёл вплотную ко мне сзади, его пальцы коснулись затылка и провели против шерсти, так что по спине побежали мурашки. — Что поделать, — тихо сказал он, и голос прозвучал прямо у самого уха. — Он же кошак. Таскает в своё логово самое ценное. Видимо, это ты. Я не ответила. Горло сжалось слишком туго. Смотрела на эти реликвии — окровавленные, немые, безумно дорогие — и чувствовала, как где-то глубоко внутри тает лёд последних недель. Итачи стоял неподвижно. Не смутился, не отвёл взгляда. Его молчание было ответом: тяжёлым, честным, как приговор. Да, это он. Да, он пронёс. Да, это было важно. Но тут что-то щёлкнуло во мне. Эмоции схлынули, будто их смыло ветром. Осталось только ясное пространство внутри. Целительницы, той, что видит не следы, а раны, не память, а долг. Я медленно оторвала взгляд от стола и повернулась к Итачи. Лицо стало пустым, гладким, как поверхность озера перед бурей. — Садись, — сказала я ровно. — Дай посмотрю глаз. Он опустился передо мной в сэйдза, как тень, подчиняющаяся солнцу. Его чёрный глаз смотрел с безграничным доверием. Я размотала повязку. Под ней глаз был мутным, мёртвым шаром. Выжженным Мангекё. Проверка чакрой подтвердила: целостность восстановлена, но свет в эту глубину не вернётся никогда. «Нет. Так не пойдёт». Прокусила палец до крови. Провела им по груди. Сложила печати быстро, почти невидимо. В ладони возник пузырёк. Маленький и холодный. Внутри мутная, густая жидкость. Мои старые слёзы. Последняя часть старой боли, которую я копила годами, не догадываясь о последствиях. Он лежал в руке тяжело, будто не стекло, а сгусток той самой ночи, из которой они были выжаты. Итачи увидел. Глаза сузились, мелькнула молниеносная догадка. — Араси, — его голос прозвучал тихо, но с твёрдостью, что рубила сомнения напополам. — Остановись. Его нельзя… Это должно быть сохранено для… Щелчок моих зубов перебил его. Восковая печать раскололась. — Молчи, — велела я. — Это необходимо. Свободная рука впилась в его волосы у затылка и жёстко зафиксировала голову. Он не сопротивлялся. Замер, как зверь, принявший волю более сильного хищника. Я впрыснула содержимое ему в рот. Солёно-горькая жидкость с медовым послевкусием и ядрёным оттенком моей чакры проскользнула в горло. Итачи подавился. Его глаза стали огромными, в них вспыхнуло дикое, леденящее понимание. Он узнал вкус моих слёз. За спиной вдруг запахло инеем. — Что это было? — голос Тоширо прозвучал тише шёпота, и оттого страшнее. — Твои слёзы? На глаз? Колба в руках исчезла. Я вытерла пальцы о кимоно, будто стирая невидимую грязь. Потом подняла на него взгляд. В моих глазах не было ни тени сомнения. — Последний, — сказала я просто. — Чтобы он видел детей двумя глазами. Всё. Точка. На его лице что-то дрогнуло. Не гнев, не ярость, что-то глубже. Осознание непоправимого. Он понял масштаб. Понял, что я потратила не просто ресурс, а последнюю часть своей старой, законсервированной боли. Не на спасение жизни. На исправление. На будущее. Он не сказал больше ни слова. Просто стоял, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Итачи сидел, склонившись вперёд, давясь кашлем. Его тело горело изнутри шоком от принятого дара. — Тебе… не следовало, — выдавил он хрипло. — Я решаю, что следует, — парировала я, отворачиваясь. — Тоширо, не смотри на меня так. Ужин не приготовится сам. Я направилась на кухню, оставив за собой звенящую тишину, натянутую между двумя мужчинами. Тоширо не двигался. Его лицо было бесстрастным, но в бирюзовых глазах замерзал буран. — Ты знал, — сказал он тихо. — Нет, — ответил Итачи. — Не знал. Пауза. Длинная, тягучая. — Я убью её, — ровно произнёс Тоширо. — Собственноручно. Итачи не ответил. Смотрел на свои руки и выдохнул: — Сначала меня. Тоширо фыркнул. Коротко, без веселья. — Договорились. Он шагнул к кухне. Остановился в проёме, прислонившись плечом к косяку. — Она… — начал Итачи. — Заткнись, — велел Тоширо с ледяным спокойствием. — И переваривай. Буквально. Тишина загустела, стала липкой и непрозрачной. В ней сидел мой кошак, чувствуя, как в левой глазнице разворачивается чудо. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и молчал. Я приказала ему быть целым. И теперь ему придётся жить с этим. И стоял мой снежный барс, пронизывая своим ледяным взглядом. Я вцепилась в нож, и он застучал по разделочной доске с таким остервенением, будто это были не овощи, а мои собственные мысли. Шипело масло, выплёскиваясь из сковороды. Тоширо вошёл бесшумно. Встал у раковины, взял морковь, которую я настрогала, и начал мыть. Его молчание висело между лопатками ледяной плитой. Я не оборачивалась. Не могла выдержать, что в его взгляде сейчас. Осуждение? Холодность? Или просто боль, которую он не знает, как высказать? Руки сами месили фарш, рубили зелень. Движения резкие, чёткие, как в бою. Нужно было делать хоть что-то, что имело начало и конец. Чтобы не видеть, не чувствовать на себе вес их немого вопроса. Чтобы в шуме воды и скрипе ножа утонуло это странное, колющее чувство в груди. — Я не ребёнок, — напомнила я, не оборачиваясь. — Уж мне ли не знать, — выдохнул Тоширо. — И не больная. — Знаю. — Ты злишься, — наконец, буркнула я. — Нет, — ответил Тоширо ровно. — Злишься. Пауза длилась дольше положенного. — Злюсь, — согласился он. — На кого? Он не ответил. Вода с шипением стекала в раковину. — Я не могу его ненавидеть, — выдохнул он. — Потому что на его месте сделал бы то же самое. Я замерла. — И ты знаешь, что я прав. Я молчала. — Поэтому я злюсь на тебя, — продолжил он. — Потому что ты не даёшь нам выбора. Ты просто берёшь и решаешь. А мы потом носим это в себе. Его голос был ровным. Без обвинения. — Ты даже не спросила, хочет ли он этого дара. Ты просто влила. — Он бы отказался, — сказала я. — Да. И ты отобрала у него право даже на отказ. Нож замер в моей руке. — Я не могу его ненавидеть, — повторил Тоширо. — Но и принять это… пока не могу. Дай мне время. — Хорошо, — тихо сказала я. Тоширо дочистил последний овощ, вымыл руки. Вдруг ледяная струя ударила мне в шею, под воротник. Я взвизгнула, подскочив на месте. Ярость вспыхнула ярким пожаром. — Нья-я! Ах ты! Капитан сосулька! Я развернулась и накинулась на него, забыв про нож, про овощи, про всё на свете. Он поймал мои запястья, легко и точно. В его глазах вспыхнула знакомая, волчья усмешка. Он любовался моей мордашкой, взъерошенной гривой, прижатыми ушами, всей этой жалкой и яростной картиной. Я пыхтела, вырывалась, пыталась дотянуться зубами до его руки. Он ловко скрутил меня, невзирая на разницу в росте, и звонко, по-хозяйски шлёпнул по заду. Я замерла. Потом выдохнула и… рассмеялась. Резко, визгливо, от души. Всё внутри, всё это тягучее напряжение лопнуло, как мыльный пузырь. Моё решение приняли. Дар проглотили. Теперь можно было просто… быть. — Ты! — выдохнула я, всё ещё хихикая. — Невозможный… — Ага, — согласился он. — Но ты меня выбрала. — Когда я успела? — Слишком давно. Помнишь? Я помнила. Итачи стоял у стола, молчаливый, как тень. Он не смеялся. Но в его взгляде, в обоих глазах, что-то дрогнуло. Смягчилось. Появилось то самое, глубинное узнавание: «Вот она. Моя буря. Вернулась.» Он кивнул себе мысленно и стал двигаться по кухне беззвучно, как мой личный, идеальный снабженец: подавал доску, когда я тянулась, пододвигал миску, отодвигал нож. Всё в нужный момент, точно предугадывая мои порывистые, хаотичные движения. А я, всё ещё хихикая и отдуваясь, с преувеличенным усердием вывалила на стол морковь и огурцы. Высунула кончик языка, собралась с духом и принялась вырезать мои любимые сердечки, мои залихватские звёздочки. Тоширо скрестил руки. Они оба смотрели на меня. С одним и тем же выражением на разных лицах: усталое, безмерное обожание. И облегчение. Они переглянулись, быстрый, безмолвный взгляд: «Всё в порядке. Она снова здесь. И теперь от её звёздочек и сердечек никуда не деться.» — Марш в ванну! Оба! — рявкнула я уже бодрее, не отрываясь от своего шедевра и ткнув ножом в их сторону. — Пока я тут красоту еде устраиваю! Быстро-быстро! И чтобы водички горячей побольше! Они покорно удалились, и вскоре донёсся шум воды. Я осталась наедине с кухней, с запахами и своим странным, новым спокойствием. Лук шипел, бульон кипел, а мои лапки делали знакомую работу. Никаких мыслей. Только запахи, тепло плиты и ритм.
