Глава 74. Ночная вахта
14 февраля 2026 г., 20:00
19 октября
Кухню наполнили запахи еды, а когда они вернулись, пахнуло мылом и свежестью. Тоширо, всё ещё в своём мальчишеском виде, был закутан в серую юкату, которая болталась на нём бесформенно, подол волочился по полу. Итачи стоял рядом в тёмно-синей, аккуратно запахнутой до самого горла. Я тем временем вела свою тихую войну в углу комнаты. Футон сопротивлялся, как живой. Я стояла на четвереньках, пытаясь впихнуть угол одеяла в пододеяльник, который извивался змеёй и выскальзывал обратно. После пятой безуспешной попытки я швырнула весь клубок в угол. — Всё! Ненавижу эту тряпку! Будем спать на голом матрасе! С порога раздался тихий фырк. Тоширо, прислонившись к косяку, наблюдал за моим поражением. — Драматизируешь, киса, — произнёс он беззлобно. В следующее мгновение он был рядом, его руки подхватили меня подмышки и подняли с колен. — Сама могу… — Дай мне к тебе прикасаться, когда захочу, — он вздохнул, и в глазах на миг промелькнуло что-то тёмное и властное. Я не стала спорить. Наоборот, просияла, развернулась и звонко чмокнула его в губы. — Хорошо-хорошо. Для тебя всё что угодно, любовь моя. — Посмотрим, что ты скажешь через пару часов, — он коварно ухмыльнулся, и я почувствовала, как по щекам разливается горячий румянец. Отпрянула, пряча глупую улыбку, и тут мой взгляд упал на Итачи. Пока мы препирались, он бесшумно подошёл к брошенному белью. Его длинные пальцы расправили ткань, встряхнули, и пододеяльник послушно распахнулся. Одеяло легло внутрь одним плавным движением. Ещё два точных взмаха и постель была заправлена с безупречным совершенством. Он даже поправил подушку. Вопрос был решён. Поставщиком идеальных, антиёрзательных постелей. Я отвернулась, чтобы скрыть смешок, и снова уткнулась в свой стол, ломящийся от приготовленного. — Ой, кажется, я немного перестаралась, ня-ха-ха! — засуетилась я. — Выглядит… очень аппетитно! — Да уж, — Тоширо усмехнулся, усаживаясь на подушку и подпирая голову рукой. — Перебор. Он наблюдал за моими метаниями с видом уставшего, но развлечённого дрессировщика. Юката разъехалась, обнажив ключицу, кольцо на мизинце блеснуло холодным огоньком. — Подожди, разве время не вышло? — осеклась я, жалобно разглядывая его сверху вниз. — Ты же не будешь пить саке в этом виде, любовь моя? — Ха? То есть пить мне в этом виде нельзя, а остальное можно? — он расхохотался, и звук был низким, тёплым, обещающим. Я замерла, чувствуя, как по щекам разливается горячий румянец. Мой взгляд перепрыгнул на Итачи, сидящего рядом. Он неотрывно смотрел на меня. Всевидящий взгляд заставлял кожу покрываться мурашками. Пригладив чёлку, я на секунду задержала взгляд на его чёрных, распущенных, ещё влажных волосах… и торопливо отвернулась. — Уже полночь. Иди в ванную или садись с нами. Иначе заснёшь на ходу, — заметил Тоширо, оглядывая меня с ног до головы. — Конечно, я искупаюсь! — я сорвала фартук. — Быстро! Начинайте без меня! — Или помочь тебе? — в его глазах блеснула знакомая опасная искорка. — Нет-нет-нет! — я отмахнулась, как от осы, и побежала, чувствуя, как два взгляда — ледяной и бездонный — жгут мне спину. Ванная стала убежищем. Пар запотевал зеркало, скрывая моё раскрасневшееся лицо. Я тщательно намыливалась губкой, а мысленно металась сильнее, чем физически. «Тоширо сегодня превратится… Как сдержаться? И кошак…» Но тело уже не слушалось. Руки сами скользили по коже, требуя. «Опять!» — я болезненно треснула себя по тыльной стороне ладоней. — «Дура, успокойся!» Но успокоиться было невозможно. Всё тело горело, а между ног гудела влажная, пульсирующая пустота. Я представляла их руки, их тела, их низкие голоса… И тут, сквозь шум воды, почувствовала. Всплеск. Мощный, сокрушительный вал реацу Тоширо, прокатившийся по дому. Он превратился. Сейчас. Прямо там, за стеной. Всё внутри ёкнуло и оборвалось. Я замерла, уставившись в запотевшую плитку. Нервно сглотнула. Жадно облизала пересохшие губы. «Держать себя в руках… Знаю! Буду думать о еде! Точно-точно, а не об их соблазнительных, крепких, огромных ч-чл… Ня-я-я!» Мысленно завизжав, я повалилась на прохладный кафель и принялась кататься по полу, схватившись за пылающее лицо. «Я не могу выйти в таком состоянии! Я же просто на части их разорву!» Но выйти пришлось. Обмотанная в мужскую юкату, я шлёпала по коридору, дыша как загнанный зверь. Пар от моей кожи клубился в прохладном воздухе. Ноги путались в длинном подоле. Я попыталась затормозить и с глухим «бух» не вписалась в поворот. Взвизгнув от недовольства, толкнула бумажную перегородку и, уставившись в пол, как провинившийся котёнок, вошла. На меня обрушилась тишина. И два взгляда. Воздух стал густым, сладким. Я не решалась поднять глаза, чувствуя, как они скользят по мне, по мокрым прядям, по вырезу юкаты, который сполз с одного плеча. — Вот и она. Как всегда, великолепна. Его голос. Низкий. Зрелый. От него по позвоночнику побежали мурашки, а внизу живота вспыхнул костёр. Я выдохнула, и выдох получился дрожащим, горячим. Наконец подняла взгляд. Знала, что он станет прежним, но от вида всё равно перехватило дыхание. Тоширо сидел за столом, откинувшись назад. На нём была та же юката, но теперь она обтягивала широкие плечи, вырез разошёлся, обнажая рельефную, мощную грудь и кубики пресса. Подол задрался на крепких бёдрах. От увиденного сердце заколотилось где-то в горле. Всё тело вспомнило его прикосновения, его вес, его рычание в ухе, его силу… — М-м, узнаю этот взгляд, — проурчал он. — Иди сюда, киса. Мой взгляд, скользнув по его усмехающемуся лицу, в панике перепрыгнул на Итачи, ища спасения, якоря. И тогда я увидела. Он сидел рядом, слегка развернувшись. Его чёрные волосы, распущенные и влажные, были… короткими. Мой любимый кошачий хвостик оканчивался на уровне лопаток. Моя игрушка, его гордость, его шёлковая грива была варварски укорочена. Вдвое. — Итачи… — сорвалось с губ тонко, остро. Он понял. Всё остальное: Тоширо, еда, моё собственное возбуждение... померкло, сгорело в одномоментном всплеске чистой злости. Мои шаги были тяжёлыми, пока перемещалась к нему. — Твои волосы. Кто… Кто их отрезал? В голосе была пустота, звенящая от неразведённой ярости хищницы, у которой отняли самое ценное в её добыче. Он смотрел на меня прямо, не отводя взгляда. — Кератиновый матрикс ускоряет остеосинтез в три раза, — сказал он спокойно, как докладывал бы тактическую сводку. — Это была необходимая мера. Цена. Чтобы дойти до меня. Мои слёзы в его глаз. Его волосы в его кости. — Дурак, — выдохнула я, и в этом слове сконцентрировалась вся моя боль, мой страх, моя безумная, яростная любовь. — Большой, чёрный, глупый кошак! Никогда больше! Слышишь? Никогда! Рука сама выстрелила вперёд, схватила его за ворот юкаты и дёрнула. Ткань сдалась с шуршанием, распахнулась. И там, на его животе, под пупком, в самом центре, я увидела. Неровное, звёздчатое пятно из более тёмной, будто припалённой кожи. Края рваные, неровные, как будто что-то разорвало его изнутри и заросло как попало. Всё зажило. Но зажило неправильно, безобразно. Как клеймо. В голове пронеслись пустые, белые вспышки. Что это? Каким ударом? Чьим? Я видела только результат: его плоть была изуродована. Помечена чем-то страшным и безликим. Шрам, который я не могла исцелить. В голове щёлкнуло. Последний предохранитель, скрывающий слепой, животный инстинкт. Зрачки сузились в щёлочки. Из горла вырвался низкий, вибрирующий рык. Если бы был хвост, он бы распушился. Я набросилась. Зубы впились в плечо у основания шеи. Моя метка. Рука с выпущенными когтями проехалась по его грудине, оставляя на коже красные полосы. Мои границы. Потом я пригнулась. Обнюхала кожу вокруг, провела языком по тёмному шраму. И вонзилась в его центр. Я кусала. Прямо по шраму. Пытаясь стереть, перекрыть эту чужую боль своей. Каждый укус, каждая царапина сопровождались сдавленным, хриплым шёпотом, вырывающимся между зубов: — Мой… Мой… Мой… Акт отчаяния, ярости и абсолютного обладания. Я метила его, как кошка территорию после вторжения другого зверя. Я делала его шрамы своими. Его боль моей. Его тело своей неоспоримой собственностью. Итачи не сопротивлялся. Он замер, приняв бурю. Его руки легли мне на спину и в волосы, чтобы удержать. Его дыхание стало прерывистым, и в нём слышалась не боль, а беззвучное облегчение. Он закрыл глаза. На его лице, в самых глубинах, дрогнуло что-то похожее на покой. Тоширо сидел неподвижно. Не вмешивался. Только в бирюзовых глазах, отражавших эту дикую сцену, плавала сложная смесь: усталое понимание, тень ревности и глубокая, братская солидарность. Когда я наконец оторвалась, дрожа всем телом, мой рот был солёным от вкуса кожи, а на теле Итачи красовалась новая, свежая сеть царапин и синяков, наложенная поверх старых шрамов. Я уткнулась лбом в его ключицу, тяжело дыша. Ярость ушла, оставив после себя пустоту и странное, щемящее спокойствие. Он был помечен. Снова мой. Его рука медленно, очень медленно легла мне на затылок. Пальцы запутались в мокрых волосах. — Готово? — спросил Тоширо со своего места. Голос ровный, без упрёка. Я кивнула, не отрываясь от Итачи. — Тогда, может, теперь поужинаем? — предложил он, и в его тоне прозвучала та самая, привычная усталая усмешка. — Или взять тебя прямо сейчас? Я икнула, вздрогнув всем телом. — Хочешь, киса? — Хочу… Нервно краснея под пристальным взглядом, я жалобно поджала губы, чувствуя, как на макушке взъерошиваются предательские «ушки». — Расскажешь, что там в твоей маленькой симпатичной голове? — его голос прозвучал соблазнительно урчаще. Мой взгляд метнулся между ними, как испуганный воробей. Я лишь глубже зарделась, и он рассмеялся. Коротко, весело. — Тогда покажи. Воздух в комнате, ещё недавно наполненный запахами еды и саке, сгустился до состояния сладкого сиропа, застывшего в горле. Он давил на кожу, налипал на ресницы, замедлял каждый вздох. И сквозь эту густоту жгли два взгляда. Тоширо по-хозяйски восседал с невозмутимостью леопарда на ветке. Бирюзовые глаза пылали тихим, готовым взорваться пламенем. Он выжидал. Вся его поза кричала об этом: расслабленная, но собранная в тугую пружину. Но настоящим огнём, прожигающим насквозь, было молчаливое внимание Итачи подо мной. Тлеющий уголь, нет... вулкан перед извержением. Он не просто смотрел, а сканировал, заново сверял каждую мою черту с картой в своей памяти. Тишина пантеры, замершей перед прыжком. Два охотящихся хищника. Кожа заныла под этим двойным вниманием. По спине пробежала холодная дрожь. Внутри всё затянулось тугой петлёй из желания, обиды и дикой тоски. «Не могу больше. Сейчас взорвусь». Всё моё существо, каждая клеточка, взвинченная до предела с момента всплеска его реацу, наконец сорвалась с цепи. Я соскочила с Итачи. Одно мгновение и уже была на коленях перед Тоширо. Руки, дрожащие от адреналина, впились в его лицо, пальцы вжались в острые скулы. Я вгрызлась в его губы, пытаясь вдохнуть, вырвать с корнем самую его суть. Привкус горечи саке стал опьяняющим нектаром. Его рот сомкнулся в стальную ловушку, язык ворвался внутрь, отвоёвывая территорию. Цепкие пальцы впились мне в затылок, не оставляя шанса на отступление. Я простонала сквозь поцелуй, чувствуя, как раскалённая петля внизу живота затягивается ещё туже. — Хочешь меня съесть? — он оторвался на долю секунды, чтобы прохрипеть это. — Только покусаю, — выдохнула я, и зубы сами обнажились в хищном оскале. Его пальцы нащупали небрежный узел моего пояса. Лёгкое движение и ткань с шелестом соскользнула на татами, оставив кожу обнажённой. Два взгляда ощутимо легли на неё тяжестью. В ответ я потянулась к его воротнику. Когти подцепили ткань, но он поймал мои запястья, сжимая до хруста. — Это оставь ему, — прошипел Тоширо, и во взгляде мелькнуло что-то хищное и дозволяющее. Прежде чем я успела продолжить, жгучие пальцы коснулись моей щеки и мягко, но неумолимо развернули моё лицо. Итачи прильнул к моим губам. И это было нечто совершенно иное: не вторжение, а растворение. Его обжигающие губы прижались к моим с такой невыносимой нежностью, что перехватило дыхание. Язык погрузился внутрь медленно, исследующе, будто заново изучая вкус, текстуру, саму возможность поцелуя. От этого чересчур спокойного, чересчур глубокого проникновения по позвоночнику пробежали волны дрожи, а между ног потеплело и напряглось. — Дурак… Без разрешения… Накажу… — выдохнула я, когда он отпустил. Он не ответил. Только его взгляд, неподвижный и всевидящий, держал мой. Вызов. Приглашение. Тоширо рассмеялся, низко, с наслаждением. И потянул меня назад, к себе. Снова вонзился поцелуем в тот самый миг, как пальцы Итачи начали путешествие по моей спине. Они скользили по позвоночнику, шершавые подушечки оставляли на коже огненные следы. Безумный контраст. Яростный, требовательный захват спереди и плавные, выжигающие касания сзади. Грубые пальцы Тоширо стиснули мою грудь, заставляя выгибаться, а ласковые руки Итачи скользили по позвоночнику, к пояснице, к ягодицам, выписывая на коже иероглифы давно забытого, но родного языка. Его губы находили каждую веснушку на моей спине и плечах, сверяясь со знакомой картой. Я была разорвана между двумя полюсами. И в этом сладком безумии, родилась ясная мысль. «Он вернулся. Но месяц страха и неизвестности... Он думает, что одним поцелуем всё искупит?» «Нет. Он так не думает. Итачи ждёт. Ждёт моей расплаты. Моей метки». И я с радостью её предоставлю. Я отпрянула от Тоширо, задыхаясь. Взгляд упал на явную выпуклость под тканью его юкаты. Инстинкт был сильнее мысли. Я опустилась на локти, взяла край шёлка губами и стянула. Его член освободился: твёрдый, налитый синевой от напряжения. Чистый мужской запах ударил в ноздри. — Не терпится? — его голос прозвучал сверху, хрипло, с рычащим подтекстом. — Да, — выдохнула я. Провела языком сначала, плоским, от основания к кончику, будто слизывая молоко. Потом приняла в себя, медленно, чувствуя, как он вздрагивает, как напрягаются его мышцы под моими ладонями. В это время Итачи крепко обхватил мои бёдра, его дыхание обожгло кожу сзади, прежде чем язык прочертил долгую, влажную линию прямо между ягодиц. Я вздрогнула всем телом, но упрямо не отрывалась от Тоширо. Пыталась сосредоточиться на пульсирующей во рту плоти, на вкусе, на ритме, на скольжении, на наполняющем горло весе. Моя расправа только начиналась. Пока я работала ртом, лапы поползли дальше по его ногам. Когти вонзились в его упругие ягодицы: цепко, требовательно. Он взвыл. Глухой, подавленный стон. Его рука молнией схватила меня за волосы. Твёрдо, без возможности отступить. Он погрузился глубже, заставив меня подавиться, уткнуться носом в его пах в назидание. Я ослабила хватку, но не отпустила, лишь смягчила давление когтей. Низкий смешок прозвучал где-то сверху: его это только веселило. Кисти Тоширо в моих волосах то давили, то ослабляли хватку, направляя глубину и ритм. А в это время Итачи сводил с ума. Его движения были чёткими и настойчивыми. Язык исследовал, находил, давил на какую-то точку, от которой в глазах темнело, а ноги подкашивались. Большой палец нашёл ту самую родинку на своде моей ступни и замер. Лёгкое, утверждающее давление. Его «я помню всё». Я напряглась от умелых ласк Итачи. Первый оргазм накрыл меня судорогой. Сознание гудело тихим, нетерпеливым звоном. Ладони Тоширо обхватили мои пылающие щёки и, заметно охлаждая, погладили, убирая с лица взмокшие пряди. Выдохнув с облегчением, я снова приняла его подрагивающий член в рот. — Если продолжишь так её вылизывать, всё кончится слишком быстро, — усмехнулся Тоширо поверх моей головы. — Ему можно войти, киса? Я кивнула, не выпуская его изо рта, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В следующее мгновение ощутила, как твёрдое давление упирается между ягодиц. Итачи не торопился. Начал входить бесконечно медленно, растягивая это мучительно-сладкое проникновение. Воздух свистнул в лёгких, когда он наполнил меня до предела. Тесно, глубоко, невыносимо интимно. Я замерла, разорванная надвое, насаженная на них обоих, будто добыча, попавшая в ловушку. — Твоя мордашка просто прелесть, — разглядывая моё пылающее лицо, промурлыкал Тоширо и погладил по затылку. Он начал двигаться первым, входя глубоко в моё горло. Итачи ответил ему синхронным толчком сзади. Ритм был безумен. Каждое движение одного отзывалось движением другого, создавая петлю непрерывного, давящего наслаждения. Я была проводником между двумя бурями. Итачи, этот стратег, синхронизировал нас, превратив в единый механизм экстаза. Слёзы выступили от напряжения, слюна капала на татами. Всё горело и трепетало, сжималось в раскалённый клубок. И тогда оргазм накрыл с неожиданной, сокрушительной силой. Спазм, рвущийся из самой глубины, сжал внутри так, что перехватило дыхание. Я кончила с глухим воплем, сжимая губами член Тоширо. Тело беспомощно затрепетало в их хватке. Ощутив мои судороги, Итачи на мгновение замер, продлевая мучительную сладость. Влажный поцелуй выжег метку прямо на моей холке. Не успела перевести дух, как Тоширо грубо высвободил себя из моего рта. — Моя очередь, — его голос звучал как скрежет льда. Он опрокинул нас на спину одним движением. Итачи остался внутри, мой вес прижал его к татами. Тоширо раздвинул мои ноги и ворвался спереди одним резким, вышибающим дух движением, пока я ещё дёргалась в остаточных спазмах, растянутая, заполненная до немыслимого предела. — Понравилось, киса? Теперь я сверху. Он не давал передышки. Его толчки были жёсткими, бьющими в уязвимую, гипервосприимчивую после оргазма точку, превращая каждое движение в пытку и блаженство. Я цеплялась за его плечи, закинув ноги выше, пытаясь принять глубже. Его это только подхлёстывало. Тоширо долбил в самую сердцевину наслаждения своим изгибом, пока Итачи подо мной удерживал на краю. Его грудь обжигала спину, губы и язык жгли мою шею, ладонь проскользнула между ног, лаская с невыносимой, выверенной точностью. Пот стекал по вискам, смешиваясь с его жаром. Я лежала на нём, на этой печи, и таяла. — Не… больше не могу… — хрипела я. — Можешь, — прошептал Итачи прямо в ухо. Бархатный голос добил. Оргазм вырвался взрывом. Я кричала, тело выгнулось дугой, ногти впились в кожу Тоширо. Чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него, он ускорился с животной яростью, а потом замер, погрузившись в самую глубину, и кончил, заполняя меня пульсирующим выбросом. Я приходила в себя постепенно, ощущая лишь тяжесть их тел и оглушающее биение сердца в ушах. Но желание не схлынуло. Из глубин усталости поднялась новая волна. Мне захотелось править. Не открывая глаз, я слабо толкнула Тоширо, и он с понимающим смешком откатился в сторону. Итачи мягко и трепетно перевернул меня, безвольную, к себе лицом. В его глазах не было и тени усталости, только горела тёмная, сосредоточенная жажда. Я потянулась к нему, обвивая шею, наваливаясь, требовательно целуя в уголок губ, в скулу. — Дай, — прошептала. Он понял. Его ладони легли на мои бёдра, помогая усадить сверху, придерживая, чтобы не придавила живот. Член, всё ещё влажный и тяжёлый, скользнул между моих разгорячённых ног, упёрся, найдя вход. Сладкий стон вырвался, когда я плавно, с наслаждением потягивающейся на солнце кошки, опустилась на него, ощущая, как он плотно растягивает изнутри. Он наполнил собой ту пустоту, что оставил Тоширо. Это было другое ощущение: обволакивающее, глубинное. Он не спешил, целуя меня. Касался с бесконечной нежностью, движения были затяжными, будто хотел растянуть этот момент на вечность. Пока Итачи томно двигался внутри, я впивалась когтями в его грудь, в плечи. Царапала, кусала его губу, когда он пытался затянуть в поцелуй. Он принимал всё. Его дыхание лишь становилось глубже, а движения... точнее. Он ждал этой расплаты. Его оплавляющие руки гладили мои бока, и в этой ласковости была сладость, от которой навернулись слёзы. «Он скучал. Он просто хочет чувствовать, что я здесь, что я жива. Что он вернулся». Мысль растопила последние остатки контроля, сломала все защиты. Я обвила его шею руками теснее, до хриплого дыхания, впуская его глубже, отвечая на поцелуй всей той нежностью, на которую была ещё способна. Бёдра непроизвольно дёрнулись, я ёрзнула, пытаясь найти идеальный угол. А в это время Тоширо, уже восстановившись, наклонился сзади. Ледяная ладонь легла на копчик. — Думала, конец? — его дыхание коснулось моего уха, голос был хриплым от едва сдерживаемого желания. — Я только разогрелся. Я почувствовала, как он надавил на то самое, ещё влажное и пульсирующее место, где недавно был Итачи. Влажный кончик его члена коснулся и напористо скользнул внутрь. Ощущение было тесным, почти болезненным, но и безумно возбуждающим. — Сама… хочу… — М-м, вперёд, киса, — оскалился Тоширо за моей спиной. И громкий, звонкий шлепок его ладони обжёг мою ягодицу, заставив непроизвольно сжать их сильнее. Я пискнула. От неожиданности, от жгучего удовольствия, от унижения, которое сводило с ума. И начала двигаться так, как хотела. Но моё царствование длилось недолго. Ладонь Тоширо обхватила мою шею. Как ошейник, как поводок. Давление было лёгким, почти символическим, но оно мгновенно перекрыло доступ воздуха, превратив стон в хриплый вздох. Мне безумно нравилась эта грань, эта тень удушья, что делала каждый вздох осознанным, каждое движение вызовом. Он притянул меня спиной к своей груди, отрывая от Итачи. Его тело, прохладное и влажное, прилипло ко мне. Зубы впились в мочку уха с обещанием боли. Вторая рука нашла мою грудь, смяла, заставив выгнуться и стонать. А Итачи подо мной беспощадно обволакивал меня своими нежными прикосновениями. Одна его ладонь приподняла вторую грудь, большой палец выписывал медленные круги вокруг соска, доводя до исступления. Другая скользила вдоль моего бока, сверху вниз, будто запоминая новую форму, а затем накрыла то место на ягодице, которое прожёг шлепок Тоширо. Он не гладил, а владел. Знал. Отмечал. Я стала игрушкой в собственной игре. Двигалась, но мой ритм теперь диктовали они оба: Тоширо хваткой на шее, Итачи взглядом снизу и выверенными прикосновениями. — Умница, — с одобрением прохрипел Тоширо мне в ухо, толкаясь глубже. — Кончай, когда захочешь. Мы тебя держим. И в этой невозможной смеси нежности и жёсткости, контроля и разрешения, моей ярости и их абсолютного принятия я и нашла свой следующий финал. Он пришёл глубокой, долгой дрожью, как выдох после бесконечной задержки. Я простонала, чувствуя, как ритм Итачи сбивается, и он, наконец, находит свою тихую и мощную разрядку. По внутренней стороне бедра потекла наша смешанная влага. Мы были сплетены, дышали в один ритм. Моё мутное сознание медленно всплывало из тёплых глубин, обмякшее тело ощущало приятную, разлитую по жилам истому. Но Тоширо, этот ненасытный, уже сдвинулся. Снял меня с Итачи и уложил спиной на татами. Раздвинул мои подрагивающие бедра. Я не сопротивлялась, не могла. Лишь пискнула, чувствуя, как он проникает, растягивая нежную, уже перевозбуждённую плоть. Итачи приподнялся на локте. Тёмный взгляд стал пристальным. Он наблюдал, как Тоширо овладевает мной с этой предельной интимностью. Он наклонился и заглушил стоны поцелуем. Глубоким, обжигающим, в такт толчкам. Словно помечая своей лаской то, что происходило между ног. Инстинкт хищницы, уснувший на миг, проснулся с новой силой. Я прикусила губу Итачи. Он понял по взгляду, придвинулся. Я с жадностью погрузила его уже полувозбуждённый член в рот. Обхватывала языком и горлом в такт яростным толчкам Тоширо, чувствуя, как тело Итачи отзывается, как напрягается его живот, как дыхание сбивается, как пальцы вплетаются в мои волосы. Я захлёбывалась, по подбородку текла влага, слёзы от напряжения застилали глаза, но я не отпускала. Я чувствовала, как он напрягся до предела, как мышцы его бёдер окаменели под моими пальцами, и в следующий миг его глубокий, сдавленный стон вибрацией отдался у меня в горле, когда он излился мне в рот горячими, солоноватыми толчками. Я глотала, не в силах остановиться, помечая его своим принятием. Мои пальцы вцепились в его бёдра, когти вонзились в плоть. И тут я почувствовала паузу. Толчки Тоширо замедлились. Сквозь пелену увидела, как он наклонился к Итачи. Его губы коснулись кожи на стыке шеи и плеча — места, обнажённого, уязвимого. Итачи замер. Всё его тело, и так находившееся на пределе, натянулось струной. Пальцы, лежавшие в моих волосах, непроизвольно сжались. И Тоширо впился. Мощно. Глубоко. Без пощады. С тем мякотным хрустом, когда зубы встречают сопротивление живой плоти. Кожа под его зубами побелела, затем наполнилась тёмно-багровым цветом. Из горла Итачи вырвался звук. Сдавленный, низкий выдох, в котором было всё: шок, боль и... принятие. Полная капитуляция перед этим жестом. Его глаза, чёрные и огромные, уставились в потолок. — МОЙ! Рёв вырвался прежде, чем я осознала. Я сорвалась, словно кошка, летящая на шторы. Ярость, горячая и слепая, ударила в виски. Слюни и слёзы брызнули во все стороны. Он посмел пометить моё! Моё, которое только что вернулось! Сперва я обрушилась на Итачи. Его взгляд оставался спокойным, выжидающим, полным той самой всепонимающей глубины. Мои зубы сомкнулись на том же месте его шеи, рядом с тёмным отпечатком челюсти Тоширо, пытаясь перекрыть его, стереть, заместить своей меткой. Это был акт не только мести, но и отчаянного утверждения: «Ты мой первый. Ты мой навсегда. И никто, даже он, не перекроет этого». Я впивалась, пока не почувствовала солёный привкус крови на языке, пока он не издал сдавленный, глубокий стон, от которого содрогнулось всё моё существо. И только тогда, залитая его кровью и своим гневом, я развернулась на Тоширо. С шипением разъярённой тигрицы я метнулась на него, пытаясь вцепиться в горло, оседлать, прижать. Подчинить, как он всегда подчинял меня. Мои пальцы искали хватку в его коротких волосах, ноги пытались обвить его бёдра, зубы целились в губы, в скулу, в любое место, где можно оставить свою отметину. Но он был готов. Поймал меня, скрутил, прижал к своей груди спиной, и мой укус обрушился на его предплечье. Я вгрызлась в мясистую мышцу до вкуса железа, до хриплого предупреждающего рыка, вырвавшегося из его груди, пророкотавшего по лопаткам. Но он не оттолкнул. Только засмеялся. Низко, победно, с тем издёвчатым удовольствием, которое сводило меня с ума. — Шипи, шипи, красавица, — хрипел он мне прямо в ухо. — Всё моё. И твоя злость тоже моя. Его руки, быстрые и невероятно сильные, перехватили мои запястья. Мы свалились на бок, в клубок из конечностей, шипения и приглушённых рыков. Я захлёбывалась яростью, пыталась вывернуться, укусить его, полосовала ногтями всё, до чего могла дотянуться. Он использовал мой импульс. В момент, когда я попыталась вскочить сверху, он рывком перевернул меня, прижав спиной к влажным от нас татами. Его вес обрушился на меня, выбивая воздух. Запястья оказались зажаты в его ледяных тисках и придавлены к полу по бокам от головы. Я трепыхалась под ним, как пойманная птица, но он был неумолим. И тут, сквозь пелену бешенства, я почувствовала другие прикосновения. Плавные. Итачи пристроился сбоку, не мешая Тоширо, не оспаривая его контроль. Его длинные пальцы коснулись моего разъярённого лица. Он провёл по моему вздрагивающему подбородку, сметая взмокшие пряди. Касание было успокаивающим, но в нём не было снисхождения. Оно было… утверждающим: «Я здесь. Я вижу твою злость. Я принимаю её». В бессильной ярости я резко повернула голову и сомкнула зубы на мякоти под его большим пальцем. Он не дёрнулся. Не отнял. Лишь резче выдохнул, что приравнивалось к дикому смеху. И тогда наклонился. Его губы коснулись моего уха, а оплавляющий, влажный язык провёл по самой чувствительной части, от мочки до завитка. Запрещённый приём. Я вздрогнула всем телом, и стон, смешанный с рычанием, вырвался из горла. В этот самый миг, пользуясь моим замешательством, отвлечённостью на нежность посреди бури, Тоширо одним движением бедра раздвинул мои ноги и ворвался. Глубоко, напористо, заполняя до предела, вытесняя из лёгких последний шип и превращая его в долгий, надорванный стон. И вот тогда началось истинное соединение. Физическое насилие Тоширо, подчиняющее мою ярость. Нежные, всепроникающие ласки Итачи, растворяющие моё сопротивление. Их контраст, их дуэт власти разрывали меня на части и собирали заново. Я уже не дралась. Принимала их обоих. Их право на меня. Моё право на них. Нашу общую, помеченную кровью, слюной и спермой территорию. Это было слишком. Оргазм снёс меня как цунами. Всё тело забилось в немой судороге, из горла вырвалось что-то надорванное между скулежом, хрипом и рыданием. Слёзы хлынули градом, смешиваясь с потом, слюной и кровью на коже. Сознание поплыло, потемнело в глазах. Я чувствовала, как Тоширо кончает со сдавленным рыком, заполняя меня через край, а затем всё погрузилось в тёплый, липкий, бесконечно удовлетворяющий мрак. Сквозь этот мрак я чувствовала, как пальцы Итачи всё ещё гладят мои волосы. Просто чтобы убедиться, что я здесь.* * *
Мир вернулся обрывками. Сначала тяжёлая лапа на моей груди. Напротив, Итачи, его пальцы неторопливо перебирали прядь моих волос в его искусанной ладони. Потом звук низкого, довольного урчания Тоширо прямо над ухом. Он лежал сзади, всем своим весом пригвоздив меня к татами. — Ну что, киса? — его голос был хриплым от удовлетворения и привычной издёвки. — Усмирилась? Попыталась что-то буркнуть, но из горла вырвался лишь бессильный хрип. Все мышцы отказывались слушаться, будто меня вывернули наизнанку и вытряхнули досуха. Он рассмеялся: тихо, про себя. Этот смешок заставил меня зажмуриться от новой волны стыда и ярости. Он наслаждался. Наслаждался моим полным поражением, моей беспомощностью, следами своих побед. — Какая ты, — протянул он, и его палец провёл по моей мокрой от слёз щеке. Я собрала последние силы и слабо ткнула его локтем в бок. Удар был жалким, как у сонного котёнка. Тоширо фыркнул: — О, смотри-ка, ещё шевелится. Его ладонь скользнула на мою шею, просто обхватывая. Холодные пальцы легли на горячую кожу. А потом он начал… чесать мне за ухом. Медленно, круговыми движениями большого пальца. Это было невыносимо. Унизительно. И чертовски приятно. По спине пробежала предательская дрожь, и я бессильно обмякла, подавив стон. Он почувствовал это, конечно, почувствовал. Его урчание стало громче, вибрация проходила сквозь его грудь прямо в меня. — Вот видишь, — прошептал он. — Всё, что тебе нужно — это чтобы тебя хорошенько поймали и приласкали. Правильно, киса? Я повернула голову и, не открывая глаз, впилась зубами в его предплечье. Лёгкий, капризный укус, полный немого протеста: «Отстань. Я ещё зла на тебя.» Он замер на секунду, потом его грудь снова затряслась от беззвучного смеха. Он не убрал руку. Наоборот, прижал мою голову к своему предплечью, поймав меня в ловушку, и продолжил чесать за ухом другой рукой. — Злюка, — в его голосе сквозила неподдельная нежность. — Всё кусаешься. — Ты ужасный… продолжай… Рядом послышалось движение. Приоткрыла один глаз и увидела Итачи. Его взгляд был тяжёлым, тёмным, но в нём не было ни гнева, ни ревности. Была усталость, покой и понимание. Он наблюдал за нашей кошачьей вознёй, и уголок его рта дрогнул в почти неуловимой улыбке. Его тело украшали свежие, тёмные следы: мои и Тоширо. Он был помечен. Принят. И, казалось, это его совершенно не беспокоило. Тоширо, заметив его взгляд, оскалился: — Что, Учиха? Ревнуешь? Итачи ничего не ответил. Он просто медленно протянул руку и положил свою ладонь поверх моей головы, поверх руки Тоширо. Тёплая, утверждающая тяжесть. Его большой палец провёл по моему виску. Молчаливый альянс. Два хищника, положившие лапы на свою общую, вымотанную, но бесконечно дорогую добычу. Тоширо фыркнул, но не стал убирать руку. Вместо этого он наклонился и толкнул меня носом в затылок, грубовато-нежный жест, как кот, тыкающийся мордой в сородича. — Расслабься, киса. И, словно по команде, последние остатки энергии покинули меня. Я провалилась в забытие, зажатая между его прохладной, твёрдой грудью и тёплой, тяжёлой ладонью на голове. Под аккомпанемент ровного дыхания Итачи и довольного урчания Тоширо, которое, казалось, говорило: «Моя. Наша. И никуда ты не денешься.».* * *
Звук воды где-то на периферии моего распадающегося сознания. Глухой, убаюкивающий плеск. Тепло, обволакивающее тело со всех сторон. Сквозь щель между ресницами я видела расплывчатый контур торса Тоширо. Его колени выступали по бокам от моих бёдер. Свет лампы выхватил из полумрака его влажную кожу, покрытую свежими царапинами и тёмными, уже наливающимися синевой следами моих зубов. Его руки двигались под водой. Медленно. Властно. Ладони скользили по животу, смывая липкую застывшую смесь, пальцы прошлись между грудями, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно для простого мытья. Я бессильно застонала, когда он принялся оттирать внутреннюю сторону бёдер. — Монстр, — выдохнула вязко, беззвучно. — Мурчи и терпи, — его голос прозвучал низко, без привычной издёвки. Он не смотрел на меня. Бирюзовые глаза были прикованы к тому, что делали руки: тщательно, сосредоточенно. В его прикосновениях не осталось прежней хищной жадности. Только странная, глубокая удовлетворённость сытого зверя. Сзади был Итачи. Я чувствовала его всей спиной, каждой клеткой. Его дыхание обжигало шею, спускаясь к ключицам. Пальцы двигались в моих волосах с мучительной медлительностью. Он не мыл, а распутывал каждый узелок, каждый слипшийся колтун. Его губы касались моего плеча, проверяли температуру, подтверждали присутствие. Я сидела на его бёдрах, тяжёлая, варёная, полностью обессиленная. Голова клевала вперёд, но между нами было что-то ещё. Давление. Твёрдое. Горячее. Упёршееся мне под ягодицы. Я замерла. Вспыхнула до корней волос, и жар этот прокатился вниз, к самому нутру, которое ещё помнило его. Итачи не двигался. Не требовал. Просто смотрел своим чёрным, бездонным взглядом, в котором не было ни просьбы, ни мольбы, только ожидание: «Я подожду. Я всегда жду». Тоширо ухмыльнулся. — Ожил, Учиха? — протянул он, разглядывая нас. — А то я уж думал, ты там совсем замёрз. Месяц без неё не шутка. Итачи не ответил. Смотрел только на меня. — Дурак, — выдохнула я, запрокидывая голову ему на плечо. — Думаешь, я откажу? Мои пальцы дрожали, когда я заёрзала, пытаясь то ли отстраниться, то ли прижаться плотнее. Тело не слушалось, но где-то в самой глубине усталости зажёгся крошечный, упрямый огонёк. Не видела его лица, но почувствовала, как изменилось дыхание: стало глубже, прерывистее. Его пальцы сжались на моих волосах, и в этом жесте не было контроля. Была мольба, которую он никогда не произнесёт вслух. Я сместилась, развернулась. Мои бёдра приподнялись сами. Вода плеснула, расходясь кругами. Медленно, со стоном, я опустилась на него, впуская. Он вошёл плавно, до самого конца, до предела. Его пальцы твёрдо впились в мои бёдра. — Не сдерживайся, — прошептала я, ловя его губы. Впервые за ночь Итачи двигался не как стратег, не как наблюдатель. Он двигался как голодный. Как тот, кто месяц назад ушёл и не знал, вернётся ли. Его толчки были глубокими, почти отчаянными. Он просто брал, заполнял, вжимал меня в себя. Я принимала его. Сжималась вокруг него, чувствуя, как его дыхание сбивается, как хватка на талии становится невыносимо сильной. Позади послышался смешок. Но в нём не было издёвки. Было что-то другое. Гордость? Удовлетворение? Тихая, братская сдача перед очевидным? — Ну наконец-то, — пробормотал Тоширо, и его ладонь легла мне на затылок. Просто поддерживая, не давая упасть животом вперёд. Итачи кончил тихо. Просто замер, прижавшись лицом к моей шее, и я почувствовала, как его мокрые ресницы касаются моей кожи. Его пальцы всё ещё сжимали мои бёдра, будто я могла исчезнуть, раствориться в воде, если он ослабит хватку. Я обняла его. Прижала к себе до хруста, до границы, где заканчивается тело и начинается просто тепло. — Дурак, — выдохнула я ему в висок. — Я же никуда не денусь. Он не ответил. Только выдохнул. Долго, содрогаясь. И его тело обмякло. Тишина стала тяжёлой, влажной, живой. Но внутри меня всё ещё гудело. Неудовлетворённое. Натянутое до звона. Я зависла где-то на полпути, между небом и землёй, и не знала, как упасть. Думала, никто не заметит. Я почти убедила себя в этом. — Эй, — голос Тоширо прозвучал прямо у виска. — Ты чего застыла, киса? Я не ответила. Не могла. Стыд и желание сплелись в горле в один беззвучный скулёж. Он понял раньше, чем я успела моргнуть. — М-м, — протянул он с той самой кошачьей, довольно-хищной интонацией. — Он своё получил, а ты нет? Как натренировалась твоя выносливость. Его ладонь скользнула с моего затылка вниз, по позвоночнику. Пальцы нырнули под воду, и я выгнулась, когда прохладные, уверенные подушечки накрыли меня спереди. — Не трогай… — выдохнула я без голоса. — Я сейчас… — Ага, — согласился он. Но не успел. Потому что Итачи поднял взгляд. Тёмный. Мутный. Но уже сфокусированный, как прицел. Он всё ещё был во мне, и когда его пальцы сжались на бёдрах снова, я поняла: он твердеет. — Т-ты… — я ахнула, чувствуя, как он наполняет меня заново. — Ты же только что… — Ты не закончила, — его голос прозвучал с хрипотцой, которой я никогда не слышала. Он никогда не оставлял меня неудовлетворённой. Ни разу. И сейчас он двигался во мне с той самой выверенной, убийственной нежностью, от которой плавились кости. Его пальцы нашли мою грудь: обе, сразу, жадно. Большой палец выписал медленный, давящий круг вокруг соска. Я застонала ему в рот. — Умница, — выдохнул он. И поцеловал меня. Глубоко. В такт толчкам. Сзади раздался смешок. Тёмный, удовлетворённый. Тоширо не мешал. Его пальцы переплелись с моими, когда я инстинктивно сжала бёдра, пытаясь поймать ритм Итачи. — Не мешай ему, — голос Тоширо стал ниже, почти мурлыкающим. — Будь послушной. Губы Итачи нашли мой сосок. Обвели, втянули, заставили выгнуться так, что я почти сорвалась с него. Почти. Он придержал меня за бока, мягко, но неумолимо. И продолжил. Я текла. Плавилась. Растекалась по нему бесформенным воском. И когда оргазм накатил не волной, а обвалом, вышибая воздух из лёгких, я закричала. Звук вырвался из горла: высокий, надорванный, почти жалобный. Моё тело свело судорогой, мышцы пульсировали вокруг него в диком, неконтролируемом ритме, и я чувствовала, как Итачи замер, принимая эту бурю, давая ей пройти сквозь себя. Но это было не всё. Потому что Тоширо не был бы Тоширо, если бы остался в стороне. — Красиво, — прошептал он мне в ухо. — Но я тоже голодный, киса. Я почувствовала давление. Твёрдое, упёршееся туда, где Итачи всё ещё был во мне. — Нет... Там же… — выдохнула я. — Мы не... — Мы да, — его голос прозвучал как скрежет льда. — Предупреждал ведь. Такое с тобой сделаю. Итачи не возразил. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде было только одно: «Я держу тебя. Ты не упадёшь». Я кивнула. Тоширо вошёл медленно, неумолимо. Я чувствовала, как он раздвигает меня изнутри, как заполняет то, что уже было заполнено. — Ч-чёрт… — выдохнул он мне в затылок. И замер, давая привыкнуть. Тишина длилась вечность. — Д-да… — выдохнула я наконец. — Дай минуту… — Не сжимайся так, — его голос прозвучал напряжённо. — Иначе я и минуты не продержусь. Он начал двигаться вдумчиво, осваивая территорию, а Итачи не отпускал меня. Его руки скользили по бокам, губы находили каждый миллиметр кожи, до которого могли дотянуться. Он целовал меня так, будто запоминал на случай следующей разлуки. Тоширо вбивался сзади: жёстко, яростно, с голодом одиннадцати дней, запертых в мальчишеском теле. Его зубы впивались в плечо, оставляя тёмные метки, и каждый укус отдавался пульсацией между ног. — Ещё… — хрипела я. — … ещё… — Жадная, — выдохнул Тоширо, но в голосе его было не издевательство, лишь восхищение. Он ускорился. Итачи вцепился в мои бёдра, притягивая глубже. Пальцы скользнули между ног, нашли сверхчувствительную точку. Медленные, размашистые круги, сводящие с ума. Я кончила, не успев вдохнуть. Оргазм ударил наотмашь, выворачивая наизнанку, выжимая до дна. Я захлёбывалась криком, царапала спину Итачи, кусала его ключицу, чувствуя, как Тоширо в последнем рывке входит на глубину и замирает, изливаясь внутрь пульсирующими толчками. Итачи закончил следом беззвучно, сотрясаясь, уткнувшись лицом мне в шею. Тишина. Я обмякла. Полностью. Бескостно. Если бы они не держали, я бы стекла бесформенной лужицей. — И-изверги, — выдохнула я в пространство. — Вы меня убили... Тоширо хмыкнул. Его пальцы уже не ласкали, просто охлаждали. — Воскреснешь. Мы недолго. Кстати, сколько раз мне его ударить? — уточнил он. — Разочек, — обиженно пробубнила я и сонливо потёрла глаза. — И не сдерживайся. — Не собирался, — усмехнулся он, коснулся пальцами передней пряди моих волос, убрал за ухо и погладил по щеке. — Она плакала? — спросил Итачи и неторопливо гладя выпирающий живот, внутри которого кто-то трепетно шевелился. — Ага и снова из-за тебя, так что готовься. Итачи молчал. И смотрел. Тем же взглядом, каким ждал моего «да». Только теперь в нём не было ожидания. Было то, что я не могла назвать иначе, чем дом.* * *
Они снова мыли меня. Их движения были синхронны, как у существ, давно привыкших друг к другу. Это был немой диалог, баланс, который они выстраивали вокруг моего бессильного тела. Потом вода схлынула, унося тепло. Тоширо поднялся первым, бесшумный и мощный, с грацией сытого льва. Накинул на плечи полотенце и потянулся, хрустнув позвонками. — Кончай свою медитацию, Учиха. Она засыпает, — бросил он, с привычной издёвкой. — Погладишь, пока будем кормить. Я сидела в остывающей воде, пытаясь вспомнить, как работают мышцы. Пальцы ног безвольно подрагивали. Руки лежали на краю ванны двумя мёртвыми креветками. Итачи выключил воду и подхватил меня, не спрашивая, не предлагая. Я обвисла на его груди бескостной медузой, голова мотнулась, уткнувшись макушкой ему в плечо. — Эй, — Тоширо возник перед нами с халатом. Он смотрел на то, как я вишу на Итачи, и в бирюзовых глазах разгоралось мальчишеское, довольно-хищное веселье. — Мягкая, — протянул он, запахивая на мне полы халата. — Горячая плюшевая кукла. Развратная, до самого последнего мускула. Просто прелесть. Он оскалился и скосил взгляд на Итачи: короткий, понимающий, приправленный старой, братской насмешкой. Итачи молчал. Его руки под моими бёдрами и спиной даже не дрогнули. Но уголок губ, разбитый и припухший после моего укуса, шевельнулся. — Да. Милее некуда. Я попыталась буркнуть в ответ. Что-то про то, что они оба демоны, а я грозная хищница. Из горла вырвалось только слабое, сиплое мурлыканье. Тоширо фыркнул. Итачи прижал меня чуть плотнее. И мир поплыл. Кухня встретила запахом остывшей еды. Я не помнила, как мы там оказались, вдруг ощутила под собой Итачи. Сидела у него на коленях, спиной к его груди, обжигающей даже сквозь мокрую ткань. Моргала через раз, веки были свинцовыми. Но ощущения доходили сквозь сонную вату: его рука, обнимающая вокруг живота; его щека, медленно ластящаяся о мою взъерошенную макушку. — Открывай, киса, — голос Тоширо вырвал меня из вязкого забытья. Он сидел напротив, черпал ложкой остывшую рыбу. Когда ложка приблизилась к моему лицу, запах ударил в ноздри, и мозг послушно среагировал: «Вкусно. Наше. Безопасно». — Инстинкты-то ещё работают, — беззлобно проворчал Тоширо, легонько постукивая ложкой о мои истерзанные губы. — А я уж думал, совсем отключилась. Я автоматически открыла рот. Прожевала. Проглотила. — М-м-мр-р, — вырвалось само. Тоширо усмехнулся. Его глаза, лишённые дневной ярости, смотрели на меня с тем хозяйским выражением, от которого внутри всегда затягивался сладкий узел. — То-то же, — сказал он и поднёс следующую ложку. Я жевала, пока Итачи гладил мой живот. Его пальцы двигались медленно, вычерчивая на ткани невидимые иероглифы. Большой палец ходил кругами вокруг пупка. Моргала через раз. Ресницы слипались, голоса плыли, сплетались в убаюкивающий гул. Тоширо ворчал, Итачи отвечал коротко, ровно, и его голос — бархатный, низкий — вибрировал где-то у меня в затылке, проходя сквозь его грудь, мою спину, и дальше, в самую серёдку, где затихали редкие толчки. Я проваливалась. До спальни меня донесли на руках — чувство полёта, будто подхватил тёплый, уверенный поток. Запах Итачи заполнил ноздри. Я бессильно бухнулась носом в складку его юкаты на груди и прошептала что-то невнятное. Протест? Благодарность? Не важно. Меня несли. На футон уложили, как котёнка в гнездо. Тоширо рухнул сзади. Дыхание было освежающим и ровным в мои влажные волосы. Итачи лёг напротив. Его рука мягко откинула с моего лица мокрые пряди. Я задвигалась, пытаясь устроиться удобнее, повернуться на бок. — М-мрф… — промычала в подушку. — Жарко… И тут на меня опустилась гора. Нет, не гора: знакомое, тяжёлое, властное бедро Тоширо. Он прижался грудью к моей спине и накрыл мои бёдра своим, точно пригвоздив к месту. Рука обвила живот, пальцы вцепились в складки халата. — Не ёрзай, киса, — выдохнул он мне в затылок. — Шевельнёшься — съем. От него исходила благодатная, живительная прохлада, как от речного камня в летнюю ночь. Я фыркнула, но затихла. А внутри… началась возня. Малыши, будто возмущённые сменой обстановки и ночными похождениями, заворочались, забили лапками. Я крякнула. Попыталась вывернуть таз. Бесполезно. И тут движение спереди. Плавное, как скольжение тени. Длинные пальцы Итачи обхватили колено Тоширо, лежавшее на мне, приподняли. На долю секунды тяжёлая гора зависла в воздухе, а затем её вес лёг не на меня, а на бок Итачи. Он бесшумно проскользнул ко мне ещё плотнее, приняв всю тяжесть Тоширо на себя. Тоширо даже не пошевелился. Только вздохнул глубже. Итачи не двигался несколько секунд. А потом уткнулся лбом мне в грудь. Губы прижались к натянутой коже там, где разошёлся халат. Он не целовал. Он прислушивался. И внутри толкнулось. Маленькая, настойчивая пятка впечаталась прямо в его щёку. Итачи вздрогнул. Всё его тело — каждая мышца, каждая клетка — натянулось струной. А потом он заговорил. — Статья седьмая. О полномочиях капитана в зоне боевых действий при отсутствии связи с Центральным управлением. Пункт первый: приоритетом является обеспечение безопасности гражданского населения в радиусе поражения… Голос его был тихим. Ровным. Бархатным. И абсолютно, безумно монотонным. Он цитировал. Словно читал с невидимого учебника. — …пункт четвёртый: использование кидо в пределах жилых секторов требует предварительного согласования с отделом логистики, за исключением случаев прямой угрозы жизни… Его губы шевелились у моей кожи, вибрация проходила сквозь ткани, сквозь мышцы и уходила внутрь, к двум маленьким существам. Это был гипнотический поток структурированной информации. В пузе сначала недоумение, ещё один вопросительный пинок: «Что это? Кто это? Почему не мама или урчащий ледяной кот?» Потом прислушивание. Ритм, порядок, логика. Белый шум из структуры и правил, окутанный низким бархатом. Самая странная, самая невозможная колыбельная в мире. Но котята притихли и внутри всё замерло, убаюканное этим ровным, неумолимым потоком. — …подпункт 3.2: принципы построения периметра при численном превосходстве противника… процедура карантина при духовном заражении… — Ненормальный, — голос Тоширо прозвучал как сквозь вату. — …весь устав наизусть… спи уже… Его дыхание стало ровным. Грудь мерно вздымалась, упираясь мне в лопатки. Его рука, лежавшая на нас, обвисла. Тело окончательно обмякло. Тоширо отключился. Мгновенно. Как зверь, который наконец дорвался до логова после долгой, изматывающей охоты. Как мужчина, который одиннадцать дней в мальчишеском теле носил в себе страх, войну, напряжение… и наконец выплеснул всё это до последней капли. Передал ночную вахту самому надёжному дозорному. Доверил периметр. Уголок губ Итачи, прижатый к моей коже, дрогнул. Он сделал паузу, прислушиваясь. И снова начал: тише, теплее, с той хрипотцой, которая бывает только перед самым глубоким сном. — …источник заражения считается нейтрализованным. Периметр защищён. Объект в безопасности. Перед самой пропастью сна я почувствовала едва заметное движение. Под одеялом ладонь Итачи нашла мою ступню, и его большой палец медленно провёл по своду, остановившись на той самой родинке. Лёгкое давление. Его личная, никому не видимая метка. Его «ты моя». Его «я здесь». Я пахла ими: смесью снега, металла, кожи и чего-то глубоко интимного. И это был самый правильный, самый желанный запах на свете. Тело ныло приятной болью в тех местах, о которых даже думать было стыдно. Внутри всё ещё пульсировало смутным эхом последних спазмов. С блаженной улыбкой на опухших губах, потрёпанная, заляпанная, безоговорочно их, я провалилась в бездонную черноту. Где не было ни мыслей, ни образов. Только его голос, абсолютная усталость и чувство полной безопасности.* * *
Глубокая ночь.
Итачи не спал. Лежал неподвижно, уткнувшись лицом во взъерошенную бирюзовую макушку, и пальцы сами вычерчивали круги на её животе. Там, под ладонью, было тепло. Два маленьких источника пульсировали в ритме, который он считал, не отдавая себе отчёта. Сбивался и возвращался, сбивался и снова ловил. Луна сочилась сквозь сёдзи, разливаясь по татами молоком. Хитсугая за её спиной дышал ровно, глубоко. А потом она пискнула. Жалобный, по-кошачьи тонкий звук вырвался из горла. Тело дёрнулось во сне, пытаясь выскользнуть из-под тяжёлой хватки Хитсугаи. Новый писк короче, отчаянней и он открыл глаза. Мгновенно. Диагноз Итачи поставил за полсекунды. Но взгляд задержался на её искажённом полустоном-полуплачем лице на лишнее мгновение. На то, как губы поджались от беспомощности. Как ресницы дрожат, не в силах подняться. Рука скользнула под спину, вторая под колени. Плавно, аккуратно он приподнял её, высвобождая из расслабленной хватки. Нога Хитсугаи соскользнула и тяжело упала на матрас. Тот только вздохнул во сне и оккупировал освободившееся пространство вместе с одеялом. Итачи замер на секунду, ожидая сигнала. Ответом был выдох: горячий, сбивчивый, уткнувшийся ему в плечо. И слабый жест головой — неопределимый, но считанный мгновенно. Он кивнул сам себе. Поднялся. Когда-то она была невесомой. С каменными мышцами, торчащими рёбрами, нагишом. Не хотела просыпаться из-за него, не могла идти. Он одевал её, как куклу продевал тонкие пальцы в рукава кимоно, заплетал пряди и носил на предплечье, как птицу. Чувствовал вину: острую, сладкую, пьянящую. Его ноша и тайная гордость. Сейчас она была тяжёлой. Не физически, хотя живот округлился, бёдра раздались. Тяжесть была другой. Он держал на руках всё, что случилось после. Войну, которую проиграл. Клятвы, которые нарушил. Дорогу, которую она прошла без него. Недели разлуки. Всё это осело в её теле. И он держал этот груз. Без вины. Без гордости. Без того тёмного торжества, которое когда-то кружило голову. Только неоспоримый долг. В тесной кабинке он поставил её на ноги и тут же поймал, когда колени подогнулись. Руки сжались крепче, фиксируя. Отвернулся. Смотрел в стену, в пустоту, куда угодно, только не на неё. Когда её пальцы вцепились ему в предплечья больно, до синяков, он даже не шелохнулся. Только перенёс вес, давая больше опоры. Из её горла вырвался сдавленный всхлип-выдох, ударившийся в ключицу. Стыд и облегчение. Он промолчал. Только пальцы на миг сжались подмышками чуть крепче. Не утешали. Подтверждали: я здесь, я держу, продолжай. Кухня встретила лунным светом и длинными тенями. — Что будешь, Араси? — спросил он тихо. В ответ лишь невнятный звук, не имеющий значения. Он кивнул. Решил сам. Опустился у стены, устроил её на коленях. Голова легла на правое бедро, ноги на левое. Живот требовал пространства, он раздвинул колени шире, подстроился, принял эту новую географию как данность. Поднёс кошачий онигири к её губам и замер. Рот приоткрылся в темноте доверчиво, беспомощно. Итачи не отрываясь следил, как она жуёт медленно, с паузами. Как язык скользит по губе в поисках крошек. Как влажные ресницы тяжело легли на щёки. Проглотила. Он отломил следующий кусочек. Хитсугая кормил иначе: быстро, привычно, чуть раздражённо. Итачи кормил как жрец, творя сакральный ритуал. Он не просто подносил еду, он вбирал в себя процесс. Видел, как с каждым глотком в неё возвращается жизнь, как плечи теряют напряжение, как дыхание становится глубже. Она замурлыкала. Вибрирующее грудное урчание родилось в диафрагме, прокатилось по гортани и вырвалось наружу. Она тёрлась лицом о его ладонь, щека скользила по коже, нос утыкался в запястье. Бессознательно, по-кошачьи. Его пальцы сами углубились в волосы, находя за ушами, под затылком, те точки, от которых мурлыканье становилось громче. Вторая рука лежала на животе. Большой палец вычерчивал бесконечные круги. Не массируя, не успокаивая, просто обозначая присутствие. Внутри было тихо. Малыши спали. Или чувствовали то же, что и он: опасности нет. Хищник свой. Очередной кусочек у её губ. Медленный отворот головы — отказ. Он убрал руку. Щека прижалась к её колючей макушке. И только когда дыхание выровнялось окончательно, он позволил себе закрыть глаза. На секунду. Чтобы запомнить. Время перестало существовать. Луна ползла по небу, тени удлинялись. Хитсугая бормотал во сне, не найдя тепла. А Итачи сидел. Не охранял, не просчитывал. Просто держал её на руках в темноте кухни. И не хотел отпускать. Он чувствовал её пульс под щекой. Её дыхание, сбивающее ритм его собственное. И где-то глубоко в груди что-то огромное и многолетнее, сжатое, как пружина, начало медленно распускаться. Раньше он был орудием войны. Мечом. Щитом. Клинком, который бросали в пекло. Теперь он ложе для мира. Воздух входил медленно, глубоко. Впервые за годы не для битвы. Просто чтобы наполнить лёгкие. Просто чтобы вытолкнуть обратно. Просто чтобы чувствовать под собой её дыхание. Итачи унёс её обратно. Матрас прогнулся под весом, её раскалённое тело прижалось вплотную. Она выгнулась, волосы рассыпались по подушке. Прижалась щекой плотнее. И заурчала. Глубокое, моторное урчание полной капитуляции: «Я твоя. Я дома. Я в безопасности». Она теряла форму, растекалась по нему тестом. Лицо тёрлось о ключицу, нос утыкался в шею. Она вдыхала его запах и расслаблялась до состояния первозданной, бесформенной массы. Хитсугая почувствовал её жар даже сквозь сон и тут же закинул ногу и руку поперёк них обоих. Рука Итачи легла на живот. Ладонь прижалась плотнее. Он ждал. И в этот момент толчок. Сильный, уверенный. Прямо в центр ладони. Он замер. Даже сердце, казалось, пропустило удар. Толчок повторился. Медленнее. Спокойнее. Будто маленькое существо внутри, что всю ночь пиналось, требуя пространства, наконец признало: «А, это ты. Хорошо. Я тебя запомнил». Пальцы дрогнули. Совсем чуть-чуть, только подушечки. И замерли снова, но иначе. Не охраняя, а принимая. Он выдохнул. Длинный, содрогающийся выдох, который выносил из него всё сразу: напряжение многих лет, тяжесть убийств, груз вины, страха, одиночества. Воздух выходил толчками, волнами, унося с собой то, что держало его в узде всё это время. Потом пауза. Тишина. И новый вдох. Медленный. Глубокий. Без расчёта. Просто чтобы жить. Просто чтобы остаться здесь, в этой комнате, где под ладонью бьются два маленьких сердца, а у груди дышит та, что стала целой вселенной. Он смотрел в темноту потолка, ощущая ритм её пульса. Чувствуя тяжесть Хитсугаи: прохладную, доверчивую, бессознательную. Эти ощущения не были помехой. Они становились новыми сенсорами покоя. Тепло Араси — ориентир. Вес Хитсугаи — защита. Толчки под ладонью — доказательство. Его контроль не исчез. Он трансформировался. Итачи перестал контролировать угрозы извне, потому что доверил это Хитсугае и стенам дома. Он перенаправил контроль внутрь. На то, чтобы удержать это состояние. Чтобы не дать старой паранойе, привычке быть начеку, отравить этот момент. Он слушал не скрип половиц, а её дыхание. Анализировал не посторонние запахи, а смесь своего шампуня на ней и домашней еды. Его тактильные ощущения стали главным каналом: её жар, пульсация жизни в животе, прохлада ноги Хитсугаи у своих щиколоток. Итачи прижался лбом к её лбу, губы коснулись её кожи в лёгком, бессознательном движении. И где-то на границе сна и яви, когда сознание уже начало уплывать, он понял, что дома. Он закрыл глаза. Чтобы наконец позволить себе быть. Человеком, который держит на руках свой дом. Мужчиной, который нашёл своё место. Отцом, которого только что поприветствовал собственный ребёнок. Последним осознанным ощущением перед тем, как провалиться, стала география их ложа: жар её мягкой груди, прохладная тяжесть Хитсугаи поверх них обоих. И два тихих, уверенных удара под ладонью. Пульс нового мира, который он обрёл и который теперь будет охранять. Не как страж у входа. А как фундамент в самом его сердце. Он отключился. Не в полусон боевого дежурства, а в бездонную пустоту настоящего отдыха. Впервые тело отпустило напряжение волнами: от кончиков пальцев ног к шее, от шеи к затылку, от затылка в никуда. Итачи спал. Впервые по-настоящему.
