Араси — новый герой?

      20 октября

      Меня разбудило не время. Сначала пришли запахи. Тоширо пах холодной свежестью: мятой, утренним снегом и едва уловимой солоноватой кожей. Мой личный кислород. Итачи пах иначе: тёплым сандалом, дымным и древним, как корни векового дерева. Его запах не будил, он обволакивал, обещал покой. Мой мир.              Потом пришла тяжесть. Прохладная нога Тоширо по-хозяйски придавила моё бедро к футону. И жар Итачи за спиной. Его дыхание касалось волос с тихой, убаюкивающей ритмичностью. Щекотно. Нежно.              Я лежала, не двигаясь, и слушала. Тоширо дышал чуть громче, с лёгкой хрипотцой, как крупный зверь, довольный своей добычей. Итачи бесшумно, как и всё, что он делал. Даже во сне он оставался тенью.              Сквозь сомкнутые веки пробивался золотистый свет. Я приоткрыла один глаз. Солнечный луч, найдя щель в сёдзи, прочертил сияющую полосу через всю комнату. Пылинки танцевали в нём, кружились в медленном утреннем вальсе, как единственные свидетели этой тишины.              «Как же хорошо...»              Я вдохнула глубже, позволяя моменту пропитать меня до последней клеточки. Тело ныло приятной, глубокой ломотой. Мышцы бережно хранили память: прикосновения их рук, жадность их губ, тяжесть их тел. Где-то в самой глубине живота всё ещё пульсировало сладкое, томное эхо.              «Ещё чуть-чуть полежу…»              Но мой желудок, этот вечный предатель, взбунтовался громко и протяжно, разрывая утреннюю идиллию в клочья.              Я простонала в подушку.              Рука Тоширо, лежавшая на моём животе, тут же сжалась. Не просыпаясь, он притянул меня ближе, шумно вдохнул, уткнулся носом в макушку и снова затих.              А я поняла: если не встану сейчас, пролежу так до обеда. А мне сегодня к Цунаде.              Операция «Высвобождение» начиналась.              Медленно, миллиметр за миллиметром, сдвинула тяжёлую ногу Тоширо. Он во сне недовольно дёрнул бровью, но не проснулся. Затаив дыхание, я выскользнула из-под руки Итачи.              Замерла, прислушиваясь. Только их мерное дыхание и бешеный стук моего собственного сердца. Будто я совершала побег из вражеского плена, а не из супружеской постели.              Встала на четвереньки. Татами приятно холодил ладони и колени. Оставался какой-то жалкий метр до свободы, до двери, когда…              Хвать!              Рука сомкнулась на моей лодыжке, как стальной капкан. Сердце подпрыгнуло к самому горлу и застряло там колючим комком.              — Куда, киса? — голос Тоширо прозвучал как урчание пробудившегося хищника.              Я обернулась. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и лениво щурился на меня.              — В туалет! — пискнула я, дёрнув ногой. Бесполезно.              — Успеешь, — в интонации проступила интимная хрипотца. — Я отнесу.              — Неть! — я упёрлась свободной ногой и руками в пол. — Пусти! И вообще, ты обещал быть паинькой!              — Я? — притворное удивление выглядело комично в сочетании с железной хваткой. — Ничего такого не обещал.              И тут я почувствовала, как обжигающая рука Итачи легла мне на поясницу. Он просто обозначил своё присутствие. Как надёжная стена за спиной, которая не отпустит, что бы я ни задумала.              Я покосилась на него. Солнечный луч скользил по его лицу, выхватывая из полумрака резкие черты и белую повязку на щеке. Вчерашняя стычка с Тоширо оставила след. Пластырь, под которым угадывалась опухоль и синяк, расползающийся лиловым пятном. Он был всё так же прекрасен, даже с этой отметиной. Наверное, даже прекраснее. По-своему, уязвимо.              — Ах, — выдохнула я, и паника вдруг отступила. — Привет-привет, красавчик. Шикарно выглядишь.              Не в силах сдержаться, я нежно погладила его здоровую щёку тыльной стороной ладони. Кожа была тёплой, и под моими пальцами пробежала едва заметная дрожь.              Его веки дрогнули, прикрылись с наслаждением. Уголок губ тронула тень улыбки.              — Приятно слышать.              В тихом голосе проступила бархатистая нота, от которой у меня сладко ёкало внутри.              «Лечить не буду, — мелькнуло в голове с внезапной, тёплой злостью. — Это тебе наказание за то, что напугал меня до смерти. Пусть походит, покрасуется. Тем более Тоширо постарался на славу. Снежный барс явно пометил свою территорию».              — Отпустите, — я перевела умоляющий взгляд с одного на другого. — Я быстро! Честное кошачье!              Они переглянулись. Короткий, безмолвный диалог, полный абсолютного понимания.              Тоширо вздохнул, как лев, которому лень вставать.              — Иди, — пальцы разжались. — Но если завтрак остынет…              — Не остынет! — выпалила я и, не оглядываясь, рванула к двери.              У самого порога обернулась.              — И не вздумайте за мной подглядывать! — пригрозила я, оскалив клыки, и юркнула в коридор.              Из-за двери донёсся тихий, довольный смех. Лучшее начало дня.              В ванной я пустила воду горячее, чем обычно. Струи хлестали по спине, смывая остатки сна, чужие прикосновения, их запах. Всю эту дурманящую смесь мяты и сандала, от которой я так легко теряю голову и забываю собственное имя.              Пар быстро заполнил пространство, затянул зеркало белой пеленой. Я осталась одна в этом тёплом, влажном коконе. Только я и шум воды.              И тут я заметила.              На полочке, рядом с их строгими флаконами, стоял новый. Та же форма, та же марка, но этикетка… Сочная, спелая клубника. А рядом, прислонившись к нему бочком, тюбик зубной пасты. Тоже клубничный.              Пальцы разжались, мочалка шлёпнулась на кафель. Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, разгоняя по телу пушистую волну.              Прижала холодный флакон к груди, и, кажется, заурчала на всю ванную. Низко, довольно.              «Мои хищники… Знают, чем задобрить…»              Я поставила флакон на место, но тепло от его прикосновения осталось на коже. Помещение заволокло приторным, сладким ароматом, который перебивал даже запах их власти.              Руки сами заскользили по телу. Медленно, с наслаждением, изучая изменения: по животу, который с каждым днём становился всё круглее; по груди, требующей поддержки; по бёдрам, сделавшим походку плавной и вальяжной. Поступь сытой кошки, носящей под сердцем сокровища.              Мысли потекли дальше, вязкие, как патока.              «Скоро домой. В Сейрейтей. К маме, к папе, к братикам. К карпам и курочкам…»              Образы дома проплывали перед глазами: сад в снегу, пруд, покрытый льдом, возмущённое кудахтанье из курятника.              «Интересно, братик Юу поедет с нами? Или останется учиться? Один? А Итачи? Тоширо вечно ворчит, что мой кошак нужен ему для политических игр… Переговоры с Каге…»              Я фыркнула, представив их вдвоём за столом переговоров. Тоширо рычащий, замораживающий возражения одним присутствием. Итачи тихий, смертоносно-вежливый. Идеальные переговорщики. Интересно, кто из них кого переиграет?              Впрочем, я знала ответ. Они не играли друг против друга. Они играли вместе.              «Они справятся. Они же у меня гении».              Я выключила воду.              Тишина обрушилась на уши внезапно, как падение в пропасть после шума водопада. В этом белом паровом коконе, я вдруг осталась наедине с собой. Без их запахов. Без их дыхания. Без их защиты.              Страх подкрался не сразу. Сначала просто холодок под сердцем, там, где бились две маленькие жизни. Потом царапанье. Мелкое, колючее.              «А я? Я справлюсь? Двое малышей… Два моих хищника… Новая жизнь…»              Коготки царапнули сильнее.              Я посмотрела на своё отражение в запотевшем зеркале. Расплывчатое, нечёткое. Увидела только силуэт. Очертания женщины, которую они любили.              Глубоко вздохнула, наполняя лёгкие влажным паром до самого дна. Задержала дыхание. И выдохнула, прогоняя прочь липкую паутину сомнений.              «Справлюсь. Я же Буря».              Клятва. Себе. Им. И двум малышам.       

* * *

      На кухне пахло так, что слюнки потекли раньше, чем я переступила порог. Запах свежего риса, жареной рыбы, омлета и сладкого, обещанного манго, ударил в ноздри густой волной. Желудок отозвался громко и требовательно.              Я вошла, завёрнутая лишь в полотенце. Мокрые волосы тяжёлыми прядями липли к спине.              И замерла.              Тоширо и Итачи сидели за низким столом. Рядом. И смотрели на меня. Оба. Не отрываясь. В их выражении не было пошлости. Там было что-то глубже. Собственническое, тёплое, голодное в самом первозданном смысле, голодное по мне.              Внутри тут же затянулся знакомый, сладкий узел.              — Наплескалась, киса? — Тоширо оскалился, задерживая взгляд ниже подбородка.              — Мр-ня-я, — выдохнула я скорее рефлекторно.              Лёгкое движение рук и передо мной материализовалось бельё и моё любимое бирюзовое кимоно. Я начала одеваться… и застыла.              Кружево предательски жалось. Давило на грудь, впивалось в округлившийся живот, отказываясь сидеть как надо, съезжало, натягивалось до угрожающего скрипа.              Я дёрнула лямку — бесполезно. Провела рукой по животу, пытаясь расправить ткань, и почувствовала, как внутри шевельнулось что-то крошечное.              Подняла голову.              Две пары внимательных, пристальных глаз. Они наблюдали. Ждали.              Щёки залило жаром. Я замерла, разрываясь между желанием прикрыться и сделать вид, что так и задумано. А потом во мне что-то щёлкнуло. Та самая кошачья вредность вперемешку с упрямством.              Я медленно, с нарочитой, ленивой грацией, поправила лямку, которая всё равно врезалась в кожу. Провела ладонью по животу, обтянутому тугим кружевом: изящно, с чувством, давая им насладиться зрелищем. Вздохнула демонстративно, театрально, так, чтобы грудь приподнялась ещё выше.              — Кажется, — протянула я, мурлыкая, — моё бельё мало. Мы с котятами переросли его. Придётся покупать новое.              Пауза повисла в воздухе.              Я облизнула губы, глядя прямо на них. В упор. Вызов был брошен.              Тоширо хмыкнул. Коротко, сдавленно. В ледяных глазах вспыхнул охотничий азарт.              Итачи моргнул. Один раз. Медленно. Как притаившаяся пантера. Уголок его губ дрогнул.              — Обязательно, — голос Тоширо стал ниже, гуще, с той урчащей ноткой, которая не сулила ничего, кроме проблем. Сладких, долгих, изнурительных проблем. — Всё, что пожелаешь.              Он потянулся куда-то за пазуху своего чёрного косоде. Через мгновение мелькнул знакомый кожаный кошелёк. Потёртый, видавший виды, набитый до отказа. Тот самый, который я столько раз опустошала, обустраивая наше логово.              Кошелёк с увесистым стуком приземлился на татами рядом со мной.              — Бери, — сказал Тоширо просто. Без условий, без шуток. — И купи всё, что нужно. И чего не нужно тоже купи. Потом покажешь. В деталях.              Я моргнула, глядя на него. Потом перевела взгляд на Итачи. Тот молчал, но в его бездонных глазах плескалось то же самое: тепло, забота, обещание.              — Налюбовались? — пискнула я, чувствуя, как краска снова заливает щёки, сводя на нет всю мою напускную смелость.              — Нет, — в голос ответили они. Бессовестно.              Я фыркнула, пряча улыбку, и демонстративно отвернулась. Сосредоточилась, направила чакру по волосам. Пряди послушно завивались, сохли, укладываясь в привычную «ёлочку», а короткие прядки на макушке, как назло, топорщились, вставая торчком, выдавая моё настроение.              Итачи плавно поднялся и подошёл. Его пальцы коснулись моей шеи, поправляя воротник кимоно, разглаживая складки на груди. Задержались на поясе дольше, чем следовало. Осторожно, почти благоговейно, обвели округлость живота.              Я замерла, боясь дышать.              Завтрак был великолепен.              Тоширо наготовил гору: омлет с курицей и помидорами, рис, рыба, мисо-суп. Итачи уже расставил всё, о чём я мечтала, в правильном порядке: нарезанные манго и ананас, варенье, маринованные огурцы.              Я воровала у обоих с тарелок самые лучшие кусочки рыбы. Нагло и дерзко. Тоширо делал вид, что не замечает, но в уголках его губ пряталась довольная усмешка. Итачи специально отодвигал на край тарелки самые жирные куски, чтобы мне было удобнее их… заимствовать. Я уплетала всё за обе щёки, жмурясь от удовольствия.              Дождавшись, когда я доем и довольно откинусь назад, Тоширо подкрался сзади. Его руки обхватили меня за талию, притянули к себе.              Я зажмурилась, чувствуя, как по телу разливается истома. Из груди само собой вырвалось низкое, вибрирующее, совершенно неприличное урчание.              — Слышишь, Учиха? — усмехнулся Тоширо мне в макушку. — Кошка довольно мурчит.              — Слышу, — в голосе Итачи тоже звучала улыбка. — Значит, всё делаем правильно.              — Мне нужно привести себя в порядок, — объявила я, нехотя выпутываясь из объятий. — Не идти же к Цунаде с сонной мордашкой.              Сложила печати. Лёгкий хлопок и передо мной на низком столике материализовался небольшой свиток. Я развернула его, и выкатились мои сокровища: баночки с тональным кремом, тушь, румяна, кисточки и маленькое зеркальце.              Я устроилась, поджав под себя ноги, и принялась колдовать. Зеркальце лежало на столике, но я то и дело подносила его к лицу, щуря то один глаз, то другой, выискивая изъяны. Кисточки порхали в руках, тени ложились ровным слоем, тушь удлиняла ресницы. Я даже высунула кончик языка от усердия.              Краем глаза заметила, как Тоширо и Итачи переглянулись. Безмолвный диалог, которому я давно перестала удивляться. В их лицах читалось что-то странное. Смесь умиления и заговорщицкого блеска.              — Что? — спросила я, замирая с кисточкой у рта.              — Что? — Тоширо отвернулся, но на его губах уже играла хитрая усмешка. — Продолжай, киса. Очень… познавательно.              Итачи промолчал, но в его чертах мелькнуло предвкушение.              «О чём это они? Ладно, потом разберусь. Сейчас главное — губы. Контур должен быть идеальным. А то Цунаде засмеёт».              Я вернулась к занятию, не замечая, как два моих хищника обмениваются планами у меня за спиной. Скорее всего, опять что-то про политику. Или про то, как лучше спрятать меня от мира на ближайшие месяцы. Пусть думают. Пусть планируют.              Закончив, я подхватила кошелёк, прижала к груди и, уже не скрываясь, довольно заурчала, пряча его в складки пояса.              «Всё, что пожелаешь».              Энергия кипела в венах, , не давая покоя. Каждая клеточка требовала движения, прыжка, бега. Оставаться в неподвижности было невыносимо.              — Ну всё, я готова! — объявила я, крутанувшись на пятках так, что полы кимоно взметнулись, открывая на миг чёрные бриджи. — Кто не спрятался — я не виновата!              Выскочила в прихожую, на ходу нашаривая обувь. Запихнула ноги в сандалии рванула к выходу. За спиной послышался обречённый вздох Тоширо. Он только начал возиться со шнуровкой своих соломенных сандалий. И почти беззвучный смешок Итачи, растворившийся в воздухе.              — Киса, стой! — крикнул Тоширо.              — Не-а! Догоняйте, мои хищники! — весело бросила я через плечо, вылетая на крыльцо.              Солнце ударило в глаза, ослепляя. Ветер тут же подхватил мои волосы, заиграл непослушными бирюзовыми прядями. Я сбежала по ступенькам и, не сбавляя скорости, вылетела за калитку. Азарт щекотал изнутри.              Я оглянулась на ходу. Тоширо как раз выходил из дома, хмурясь и поправляя воротник белоснежного хаори. А Итачи… исчез. Растворился в воздухе. Превратился в дуновение ветра, в шорох листьев, в ничто.              «Ну конечно. Один будет догонять в открытую, тяжёлой поступью снежного барса. Второй подкрадываться незаметно, как пантера…»              Я выскочила на главную улицу Конохи, лавируя между людьми. Прохожие шарахались в стороны, провожая удивлёнными взглядами.              Ветер трепал подол кимоно, задувал за воротник, холодил разгорячённую бегом кожу. Наконец я остановилась, чтобы перевести дух и понять, куда меня, собственно, занесло.              Обернулась. И уткнулась носом в пояс Тоширо. В согнутом состоянии моя макушка пришлась аккурат на уровень его банта на талии.              Пришлось задрать голову. Выше. Ещё выше.              «Пресвятые котятки… Я и забыла, насколько он… огромный!»              Тоширо стоял передо мной, возвышаясь, как снежная гора. Рядом, чуть поодаль, бесшумно материализовался Итачи.              — Что такое, киса? — Тоширо урчал, довольный эффектом. — Забыла, какой я?              — Привыкла к тебе… маленькому, — брякнула я.              Повисла пауза. Щёки начали предательски теплеть. Вспомнила те дни, когда он был меньше, когда я могла обнять его целиком, не вставая на цыпочки.              И тут же, повинуясь внезапному порыву, я подалась к нему. Выпятив губы для поцелуя.              Тоширо удивлённо моргнул. Зрачки расширились. А потом наклонился и чмокнул меня. Коротко. Громко. Нагло. Так, чтобы все видели, все знали.              — Можешь целовать меня при посторонних? — шепнул он мне в губы, покосившись на Итачи, который стоял, наблюдая за нами с тем самым непроницаемым выражением лица, за которым, я знала, пряталась улыбка.              Я моргнула, переваривая. Вокруг действительно замерли несколько прохожих.              — Я так много раз тискала и целовала тебя в том виде… — запнулась, но было поздно, — …что привыкла.              Выпалила это и тут же залилась краской до корней волос. Осознавая, что сама поцеловала его средь бела дня. На главной улице.              Тоширо замер. На его лице отразилась сложная гамма чувств: удивление, неверие, а потом… Торжество.              — Наконец-то.              Он обхватил моё лицо ладонями. Огромные, прохладные, шершавые. И поцеловал уже по-настоящему. Медленно, уверенно, как будто наконец получил своё. Лишая воздуха, заставляя забыть об улице, о людях, обо всём мире.              Я вцепилась в его рукава, потому что ноги стали ватными.              Где-то на периферии сознания, сквозь туман, долетали приглушённые девичьи визги: «Кья-я! Какие смелые!» — но мне было всё равно. Пусть визжат. Пусть смотрят. Пусть завидуют.              — Вот умница, — выдохнул он, отрываясь. Его большой палец провёл по моей нижней губе.              Я прикрыла рот кончиками пальцев, пряча дурацкую улыбку. Сердце колотилось где-то в горле, грозя выпрыгнуть наружу.              Тыльная сторона его ладони коснулась моей пылающей щеки. И вдруг он замер. Ладонь сместилась, пальцы легли на мой нос, застыли, проверяя, изучая. Кончик носа оказался зажат между его большим и указательным пальцем.              — Мокрый и холодный, — произнёс он задумчиво. — Значит, здорова? Или замёрзла?              — Мр-р? — я удивлённо скосила глаза на его руку. Попыталась дёрнуться, но он держал крепко.              Картина, должно быть, была та ещё. Великий капитан держит меня за нос посреди улицы.              Тоширо посмотрел на моё перекошенное лицо и расхохотался. Открыто, весело, запрокинув голову.              — Пфф-ха-ха!              «Надо мной смеётся. Ну и пусть. Главное, чтобы смеялся чаще».              И в ту же секунду я почувствовала это. Горячие ладони легли на мою голень. Контраст со свежестью утреннего воздуха был настолько резким, что я подпрыгнула, будто наступила босой ногой на раскалённый уголь. По коже пробежала живая волна, от щиколоток вверх, к коленям, заставляя встать дыбом невидимую шерсть на воображаемом хвосте.              — Ледяная, — раздался тихий голос Итачи откуда-то снизу.              А через мгновение он исчез.              — Блин, дурак! — крикнула я в пустоту, прижимая ладонь к груди. — Не делай это так внезапно! Сердце чуть не выпрыгнуло!              — Не молчи, если холодно, киса, — нахмурился Тоширо.              — Нет-нет-нет! — я замахала руками. — Я не замёрзла! Правда! Просто… просто руки у него горячие, а я после душа… И ветер сильный!              Будто в подтверждение, ветер налетел вновь. Подол моего кимоно колыхнулся, приподнялся, открывая на миг бёдра, и снова опустился. По улице прокатилась волна девичьих визгов, где-то затрепыхались на верёвках забытые простыни.              — Видишь? — я развела руками, всё ещё улыбаясь, хотя пальцы ног уже начинали ныть от холода. — Всё в порядке, любовь моя. Ветер — мой друг.              В этот момент к нам вернулся Итачи. В руках он держал что-то тёмное. Чулки. Тёплые, вязаные. Я протянула пальцы, погладила нежную ткань и восторженно выдохнула:              — Как мур-мягенько…              — Коварный Учиха, — усмехнулся Тоширо. — Фетишист.              — И в мыслях не было, — спокойно ответил Итачи.              Но его внимание на долю секунды задержалось на моём животе, а потом снова опустилось на мои ноги. Он ждал разрешения. Или только делал вид.              Я огляделась в поисках скамейки. Вокруг были только люди, дома и деревья. Я раздосадованно надула щёки.              — Позволишь? — спросил он, но в его голосе промелькнула настойчивость.              — Ч-что ты такое говоришь? — пискнула я, косясь на зевак. — Вокруг столько людей…              — Мне всё равно, — ровно ответил Итачи, присаживаясь передо мной на корточки.              — А я предпочту снять их с тебя, — весело заметил Тоширо, шагнув ближе и заслоняя меня своей широкой спиной. — Стой смирно, киса.              Итачи, не дожидаясь ответа, аккуратно взял мою ступню, поставил себе на бедро и начал натягивать чулок. Аккуратно, почти благоговейно, расправляя каждую складочку.              Я вспыхнула. Вцепилась обеими руками в рукава Тоширо, прижалась пылающим лицом к его груди.              Но краем глаза, сквозь ресницы, следила.              Следила, как пальцы Итачи касаются моей кожи через тонкую шерсть. Как они скользят вверх, разглаживая ткань, как задерживаются на изгибе колена, как поднимаются выше, к бедру…              По коже бежали мурашки. Публичность происходящего делала ощущения острее, запретнее. Это было интимнее любого прикосновения в спальне. Здесь, на виду у всех, он заявлял права на каждую мою клеточку.              — Глупый кошак, — прошипела я в воротник Тоширо, — сама могу…              Но даже не попыталась вырваться. Тоширо ухмылялся, чувствуя мою дрожь. Одной рукой он обнимал меня за плечи, прижимая к себе, а второй чуть поглаживал по спине, наслаждаясь ситуацией не меньше моего. Он был стеной между мной и миром.              Итачи закончил с первой ногой, так же бережно опустил её. Взял вторую и повторил всё сначала. Медленно и тщательно, так, как только он умеет.              — Тепло? — спросил он наконец, выпрямляясь.              Я не поднимала глаз. Только кивнула и пробубнила в ткань:              — Угу… мя-мягенько и тёпленько…              Тоширо фыркнул, наклонился и чмокнул меня в макушку.              — Твоя мордашка просто прелесть, — шепнул он, добивая меня своей мягкой картавостью. — Так и продолжишь там прятаться?              Я рискнула поднять голову. Сначала на Тоширо. Он смотрел на меня с обожанием и смешинками. Потом на Итачи. Он стоял в шаге, не сводя с меня глаз. В этой неподвижности было то самое, почти невесомое, что бывает только тогда, когда он по-настоящему счастлив.              Я замерла, пойманная этим ощущением.              А потом снова спряталась, но уже улыбаясь.              — Водички мне, — пискнула я. — Водички… а лучше молочка!              Выпуталась из объятий Тоширо и, развернувшись, поспешно выскочила на середину улицы. Подальше от них. Мне нужно было срочно прийти в себя. Остыть. Перестать улыбаться как последняя дурочка.              Я прибавила шагу, чувствуя спиной их внимание, согревающее даже сквозь ветер.              На прохладном воздухе я быстро пришла в себя. Сердце успокоилось, щёки остыли. Заметила у обочины магазинчик и, не раздумывая, нырнула внутрь.              Через минуту я уже стояла на улице с литровым пакетом молока. Запрокинув голову, опустошала его залпом, довольно жмурясь.              — Ня-ха! Вкусняшка! — выдохнула я, слизывая молочный ус.              — Ох, не может быть, это же Марисе-сама! — раздался радостный крик от лавки через дорогу.              Я обернулась и просияла.              — Такехико-нян! — я кинулась к его лавочке. — Кошечки мои! Вы целы, и лавка новенькая!              Такехико окинул меня лучистым взглядом. Его внимание задержалось на моём заметно округлившемся животе, и он расплылся в тёплой, понимающей улыбке.              — Ох! Примите мои самые искренние поздравления! Сейчас, сейчас, я наберу вам всего, самого любимого! Для мамы и… для котят.              — Не стоит, не стоит, — я замахала руками, но мой взгляд уже прикипел к витрине, где в идеальном порядке были разложены мои любимые тайяки, моти и данго.              Такехико, весело улыбаясь, уже наполнял два бумажных пакета. Запах ванили, бобовой пасты и жареного теста ударил в нос. Через минуту он торжественно вручил их мне, и я едва не заурчала от предвкушения, прижимая пакеты к груди.              — Учиха-сама? — вдруг удивился он, глядя мне за спину. Его голос дрогнул от почтения.              Я обернулась. Итачи и Тоширо стояли в двух шагах. Итачи шагнул вперёд и забрал у меня один пакет. Тоширо второй.              — Ах, это мой муж, Хитсугая Тоширо! — с гордостью представила я. — А Такехико-нян — лучший кондитер в Конохе! Ты должен попробовать его тайяки, любовь моя, они просто…              Такехико перевёл взгляд на руку Тоширо, на обручальное кольцо, такое же, как у меня, только больше. Он вежливо, с достоинством поклонился.              — Позаботьтесь о нашей госпоже, Хитсугая-сама.              — Конечно, — коротко кивнул Тоширо. Он привычно растрепал пряди на моей макушке и увлёк меня за собой. — Идём.              — И почему вы забрали мои вкусняшки? — возмутилась я, семеня за ним и пытаясь заглянуть в пакет, но даже, подпрыгивая не доставала. — Это моя добыча!              — Немного позже, — загадочно усмехнулся он.              — Но я сейчас хочу!              Тоширо поднял руку вверх. Я подпрыгнула, вытянув руки. Тщетно.              — Запрещённый приём, любовь моя! — оскалилась я.              — Не удержался, — признался он.              В этот момент снова налетел сильный порыв ветра. Я, потеряв равновесие на прыжке, ткнулась лицом прямо в твёрдый, как камень, живот Тоширо.              — Хм-м, отменный ракурс, — раздалось сверху. Его тяжёлая ладонь скользнула по моей спине вниз, и ловко одёрнула задравшийся подол кимоно.              — Кха! — послышалось сзади.              Какой-то парень, проходивший мимо, мешком осел на землю. Из носа хлестала кровь.              — Беда-беда! — я кинулась к нему и присела на корточки. Чакра заструилась из пальцев, зелёным светом окутывая его лицо. — Ты в порядке? Сейчас-сейчас, я тебя вылечу…              Парень открыл глаза. Мутный взгляд уставился на меня, на вырез, на ноги. Он снова пустил фонтан крови.              — Да что ж такое! — простонала я. — Я же помочь хочу!              — Бедолага, — не сдержал смешка Тоширо. — Перегрелся.              Парень отключился. Голова упала набок.              — Придётся унести его в больницу, — вздохнула я.              — Отлично! — неожиданно просиял Тоширо. Он перехватил у Итачи второй пакет со сладостями, оставляя ему «приятную» миссию. — Я понесу это. Чтобы не помялось.              Итачи даже бровью не повёл. Подхватил бессознательное тело на плечо, как пушинку.              — В больницу, — подтвердила я, махнув рукой в направлении, откуда ощущалась мощная чакра Цунаде.              Я шагнула вперёд, чувствуя, как они замыкают кольцо вокруг меня. Тоширо справа со сладостями, Итачи слева с пострадавшим. А я посередине.       

* * *

      В холле больницы было шумно и многолюдно. Воздух здесь был другим: стерильным, пропитанным запахом лекарств, хлорки и человеческого страха. От этого запаха у меня всегда немного сжималось сердце, словно организм чувствовал угрозу раньше разума.              Я огляделась и вдруг заметила её.              — Хотака-нян! — радостно замахала я, подлетая к медсестре. — Рада тебя видеть!              Хотака подняла голову. Узнала меня, и её щёки тут же залились румянцем.              — М-Марисе-сан! Ой, то есть Хитсугая-сан, — залепетала она, косясь на моих спутников.              — Мы тут мимо проходили, — беспечно махнула я рукой, ткнув пальцем через плечо на бессознательное тело. — И в общем, такое дело… Кстати, раз Цунаде здесь, я к ней!              — Д-да, конечно, — Хотака заметно нервничала под пристальным вниманием Тоширо и Итачи. Я даже немного посочувствовала ей. Оказаться между двух таких хищников и выжить мог далеко не каждый. — Она на третьем этаже, в триста пятьдесят восьмом кабинете. М-может, мне вас проводить?              — Нет-нет-нет, — отмахнулась я. — Сама справлюсь!              Я развернулась и, задрав нос, бодро зашагала в ту сторону, куда смотрела.              — Лестница в противоположном крыле, — донеслось мне в спину.              — Конечно-конечно! — отмахнулась я.              «Какая разница, где лестница? Главное — уверенность! Уверенность открывает любые двери.»              Краем уха я уловила тяжёлый вздох Итачи и предвкушающий смешок Тоширо.              Итачи аккуратно уложил парня на кушетку и двинулся следом. Тоширо нагнал меня в два шага, его длинные ноги легко поглощали пространство.              — Точно помощь не нужна? — ухмыльнулся он, заглядывая мне в лицо. — Карта не требуется?              — Сама!              Я уверенно свернула налево, направо, потом ещё раз налево. Мимо проплывали одинаковые двери, одинаковые таблички. Коридоры ветвились, как запутанный лабиринт, специально созданный, чтобы испытать моё терпение.              Наконец впереди показалась долгожданная дверь с надписью «Выход».              — Ага! — обрадовалась я. — Я же говорила!              Толкнула дверь, шагнула вперёд и замерла.              Передо мной была улица. Другая сторона больницы.              Сзади раздалось сдавленное фырканье.              — Нормально-нормально! — быстро нашлась я, разворачиваясь. — Здание же новое! Я просто… проверяю пути эвакуации!              И снова нырнула в коридор. Через пять минут блужданий наткнулась на лестницу и понеслась вверх.              После очередного пролёта Тоширо снова хмыкнул. Я подозрительно сощурилась, толкнула ближайшую дверь и вышла… на крышу.              Ветер тут же взъерошил волосы, заставляя бирюзовые пряди хлестать по лицу. Я обвела взглядом пустую крышу, водонапорные баки и больничное бельё, которое сушилось, хлопая на ветру, как флаги капитуляции.              — Укуси меня блоха! — искренне возмутилась я. — Сколько этажей в этом здании?              — Три, — в голос ответили Тоширо и Итачи.              Тоширо стоял, прислонившись к дверному косяку, и даже не пытался скрывать удовольствие. Итачи замер в паре шагов, в глубине чёрных глаз плясали черти.              — Тогда… — я задумалась, пытаясь спасти остатки репутации, — …чуть ниже!              Я развернулась и сбежала обратно.              Выскочив с лестничной клетки, огляделась. По коридору неторопливо прохаживались пациенты в больничных пижамах, сновали медсёстры с капельницами, доктора в белых халатах сосредоточенно листали карты.              Я остановилась, прикрыла глаза, концентрируясь. Отсекла шум. Сразу почуяла мощную чакру Цунаде. Где-то здесь.              А ещё... уловила знакомый, холодный, колючий отклик совсем рядом. За одной из дверей в этом коридоре. Резко обернулась и ткнула пальцем в белую табличку:              — О, твой братик! — выпалила я, сияя. — Можем зайти в гости!              За дверью отчётливо ощутилось движение. Шаги. Кое-то, услышавший нас сквозь больничную тишину: моё узнаваемое пищание, неповторимую стужу Тоширо и чакру родного брата, направился к выходу. Замер в шаге от порога. Не открыл.              Я надулась:              — Ему же в больнице скучно! Сидит, поди, и дуется как мышь на крупу! Ня-ха-ха!              Тоширо скосил взгляд на дверь, потом на Итачи. Тот лишь отрицательно мотнул головой. Чуть заметно, но достаточно, чтобы я поняла: Саске ещё не готов. Сейчас не время.              — На то и Угрюмыш, — хмыкнул Тоширо, поддакивая. — Куда дальше? Веди, киса.              Я вздёрнула нос, принимая правила игры, но напоследок махнула рукой в сторону двери:              — Выздоравливай там, Угрюмыш! Ещё увидимся!              За дверью царила тишина, но чакра едва заметно колыхнулась. Кажется, он всё-таки услышал.              — Вперёд! — скомандовала я, вскинув руку и указав направление. — Следуйте за своим капитаном!              Тоширо фыркнул, его это настолько веселило, что он сдерживался из последних сил. Итачи покосился в сторону, его брови нахмурились то ли от попыток скрыть улыбку, то ли от мыслей о брате, но он послушно двинулся следом.              А я, довольная собой, развернулась и зашагала дальше по коридору.              Уловив направление чакры Цунаде, решительно зашагала вперёд. Ощущение становилось всё ближе, ближе, вот она совсем рядом...              Я дошла до окна в конце этажа и уставилась вверх, на потолок. Чакра Цунаде пульсировала где-то там. Прямо надо мной. Будто она висела под потолком, как люстра.              — Не-ет… — выдохнула я.              Тоширо наконец перестал сдерживаться. Он расхохотался в голос, не обращая внимания на ошарашенные взгляды прохожих.              — Упрямая как чёрт! — выпалил он сквозь смех. — Ты невероятна, Араси-чан! Я тебя обожаю!              — С-сдаюсь, — насупилась я.              И тут меня осенило. Если чакра там, а я здесь… нужно просто подняться выше! Напрямую! Я решительно распахнула створки окна, закинула ногу на подоконник и ухватилась рукой за водосточную трубу.              — Куда?! — смех Тоширо оборвался мгновенно.              — Спокойно, — напрягся Итачи.              Я пискнула от неожиданности, когда меня рывком оторвали от окна.              Итачи схватил меня подмышки и одним движением унёс от карниза. Поставил на пол, вернулся к окну и закрыл створки.              — Араси, — произнёс он ровно, но в голосе послышались стальные нотки. — Позволь мне.              — Угу, — пробубнила я, пряча глаза.              Тоширо подошёл и растрепал волосы у меня на макушке.              — Идём, киса, — усмехнулся он. — Пока ты не решила проложить маршрут через вентиляцию.              Я обхватила Итачи за локоть. Он повёл меня по коридору уверенно, без колебаний. Через минуту мы остановились перед дверью с табличкой «358».              Я выдернула руку, всё ещё дуясь, но Итачи чуть заметно улыбнулся.              Тоширо открыл дверь и жестом пропустил меня вперёд.              — Прошу, — протянул он с театральной галантностью. — После такого героического квеста заслуженная аудиенция.              Я фыркнула, вскинула голову и шагнула в кабинет.              — Йо, Цунаде!              — Привет, — она даже не подняла головы. — Ну, наконец-то. Снова заблудилась? Или пришлось эвакуироваться через крышу?              — Пошли гулять! — выпалила я, сияя. — Свежий воздух нужен котятам!              Она наконец отложила перо. Быстро, профессионально окинула нас. Задержалась на Тоширо с Итачи, а потом, без всяких предисловий, будто приговор заявила:              — Раздевайся. Сначала осмотр.              Тоширо отложил пакеты на стул у входа. Короткий обмен взглядами с Итачи.              — Ч-что? — я замерла. — Я же недавно…              — Полгода назад, — отрезала она. И добавила коротко, как бросают кость голодным псам: — Мальчики!              Я даже пискнуть не успела.              Итачи и Тоширо исчезли и появились одновременно с двух сторон. Итачи аккуратно, но крепко взял меня подмышки, приподнимая над полом. Мои ноги беспомощно дёрнулись в воздухе. А Тоширо, с видом заправского палача, принялся стаскивать с меня одежду.              — Нечестно-нечестно! — вопила я, брыкаясь. — Это заговор! Это произвол! Это нарушение прав и свобод беременных кошек!              — Чулки можно было не снимать, — ехидно заметила Цунаде.              — Ха? — Тоширо даже не обернулся. — Это самое важное.              Он выпрямился, окинул меня, висящую в руках Итачи в белье, довольным взглядом.              — Не делай такую жалобную мордашку, киса, — пропел он.              Обиженно надув губы, я отвернулась, старательно глядя в стену.              «Ненавижу их. Люблю. Ненавижу. Убью. Поцелую. Потом опять убью. Обоих».              — Итачи, неси её к ростомеру, — скомандовала Цунаде.              — Нет-нет-нет, только не туда! — я снова заверещала, впиваясь ногтями в его предплечья. — Я не подопытная! Я отказываюсь!              — Прости, — виновато вздохнул Итачи.              Но послушно понёс. Поставил меня под ростомер, крепко придерживая за плечи. Я замерла, ссутулившись. Планка со стуком опустилась мне на макушку, прижимая вздёрнутые пряди.              — Выпрямись, иначе ещё меньше выйдет, — издеваясь, добавила Цунаде.              Я дёрнулась, выпрямила спину.              — 154 сантиметра, — объявила Цунаде.              — Ещё сантиметр? — я распахнула глаза. — Я ещё расту! Во сне тянусь!              Но радость была недолгой. Я развернулась и гневно зашипела прямо в лицо Итачи, насколько позволяла разница в росте:              — Дурак-дурак-дурак! Предатель! Кошак бессовестный! Почему ты меня держал?              Я сконцентрировала чакру и топнула ногой. Кабинет ощутимо содрогнулся. Шкафчики звякнули.              — Эй, здание только отстроили! — прикрикнула Цунаде. — Побереги казённое имущество!              Я ткнула пальцем в ростомер.              — Ну-ка сам встань туда! Справедливость должна восторжествовать!              Итачи послушно встал. Цунаде измерила.              — 178.              — Теперь ты, любовь моя! — я развернулась к Тоширо. — Давайте посмотрим на вашу величественность.              Он усмехнулся, но подошёл. Цунаде присвистнула.              — 182 сантиметра.              — Уо-о! — я задрала голову, разглядывая его снизу вверх. Шея затекла. — Невероятно! Какая огромная цифра!              «И как я вообще дотягиваюсь? На цыпочках, наверное… Или он наклоняется. Хороший мальчик».              Потом опомнилась, сложила руки на груди и обиженно надулась.              — Всё, я ухожу! Вы тут все надо мной издеваетесь!              — Араси, — Цунаде указала на весы. — Давай, не задерживай.              — Не-не-не, с меня хватит! — я попятилась.              Тоширо легко подхватил меня, игнорируя брыкания. Поставил на весы.              — Вы что, сговорились?! — закапризничала я, пытаясь слезть.              Цунаде подвинула рычажки.              — Сто двадцать, — невозмутимо проговорила она.              — Э?..              Я остолбенела. Цифра впилась острым когтем. Медленно, очень медленно я согнулась, прижимая грудь руками, пытаясь разглядеть циферблат. Мир вокруг исчез, потерял цвета. Осталась только эта чудовищная цифра. Сто двадцать. Сто. Двадцать. КИЛОГРАММОВ.              — Ня-я-я-я?! — вырвалось из горла не то шипение, не то вой. — Сто двадцать?! Я же не кит! Я же кошка!              Я попыталась спрыгнуть, но Тоширо держал меня, сотрясаясь от смеха. Цунаде заливалась рядом, схватившись за живот.              Я скосила глаза и заметила ЭТО. Его ступню. В сандалии. Нагло жмущую на край весов.              — Ах ты! — я набросилась на него с кулаками.              — Что, киса? — усмехнулся он, перехватывая мои руки. — Гравитация сегодня сильная.              — Смеёшься надо мной? Я тебя искусаю!              — И получишь по своей аппетитной жопе, — парировал он, и его взгляд скользнул по моей подрагивающей груди.              — Вообще-то, я сильнее! — выкрикнула я, пытаясь вывернуться.              — Хочешь проверить? — он неуловимым движением вывернул руки из моей хватки и ловко скрутил меня, снова отрывая от пола.              — Пусти-пусти! — верещала я, болтаясь в воздухе. — Верни мне мой вес! Честный вес!              — Они всегда такие? — поинтересовалась Цунаде у Итачи.              — Постоянно.              — И тебя это устраивает?              — Да, — спокойно ответил он, но в голосе явно слышалась улыбка. — Она счастлива. Я тем более.              Цунаде хмыкнула.              — Так всё, не шумите, — велела она.              — Ага, — усмехнулся Тоширо, легонько шлёпнул меня по ягодицам и опустил обратно на весы.              Цунаде подвинула рычажки снова.              — 71,8 килограмм, — уже серьёзно проговорила она. — При двойне на таком сроке идеально. Всё в норме.              Я выдохнула. Весь воздух из лёгких вышел одним долгим выдохом.              — Фуф… Ну слава кошкам… Я не бочка.              И тут во мне что-то щёлкнуло. Та самая кошачья вредность, что всегда просыпалась после того, как надо мной посмеялись. Я медленно перевела взгляд с Цунаде на Тоширо. На его довольную, сытую морду. Потом на Итачи. Бледного, осунувшегося, с повязкой на щеке. Истощённого до прозрачности. Тень вместо человека.              Я прищурилась.              — А теперь вы, — промурлыкала я тоном, не терпящим возражений. — Оба. Быстро на весы.              Тоширо приподнял бровь.              — С чего бы это? Мы не пациенты.              — С того, — я упёрла руки в боки, распушившись от собственной важности, — что вы мои мужья и я должна знать, в каком состоянии мои хищники! — Я ткнула пальцем в Итачи. — Этот вон вообще кожа да кости, того гляди ветром сдует. А ты, любовь моя, — я оглядела Тоширо, отмечая, как ладно сидит на нём одежда, как налились мышцы на плечах, — вон какой довольный ходишь. Сколько наел за три месяца моей стряпни?              Тоширо усмехнулся, но спорить не стал. Подошёл к весам. Цунаде глянула на шкалу.              — 77,2 килограмма.              Я подскочила к нему. Ладони вцепились в его твёрдый бицепс.              — Уо-о! Тяжёлый! М-м-м… — я сжала пальцы, проверяя упругость. — Ладно, засчитано. Хороший мальчик. Кушал кашу.              Тоширо фыркнул, но в глазах плясали мальчишеские искры. Ему нравилось, когда его оценивали. И хвалили.              Итачи стоял неподвижно, глядя куда-то в сторону. В его позе читалось то самое, кошачье желание раствориться, стать невидимым, когда на тебя смотрят слишком пристально.              — Итачи, — позвала я мягко.              — Араси, это необязательно…              — Иди сюда, кошак, — сказала я уже не капризно, а твёрдо.              Тоширо шагнул к нему. Положил руку на плечо и подтолкнул к весам. Итачи не сопротивлялся. Он встал, и я вдруг увидела, как свободно сидит на нём одежда. Как острые скулы проступают под кожей. Как глубоко запали глаза.              Тишина в кабинете стала густой.              Цунаде посмотрела на шкалу. Помолчала. Потом тихо сказала:              — 59,3.              Цифра ударила меня под дых. Я замерла. Смотрела на него, на своего чёрного, большого, сильного кошака, который сейчас стоял передо мной лёгкий, как высушенный лист, и чувствовала, как внутри разворачивается болезненная пружина. Страх. Злость. Боль.              — Ты… Ты что, совсем там не ел, дурак?              Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было вины. Только всепонимающая глубина. И усталость.              — Я ел, — ответил он мягко. — Просто организм работал на восстановление. Это нормально.              — Нормально? — во мне вскипела ярость. — Это нормально? Весить как котёнок? Таять на глазах, пока я тут… — я обвела рукой себя, — …пока я тут вон какая корова стою? Жру за троих?              — Ты прекрасна, — перебил Итачи тихо, но твёрдо. — Ты носишь жизнь. Это требует ресурсов. Я… восстановлюсь.              — Сейчас получишь, — вмешался Тоширо, обводя меня рукой с ног до головы. — Это всё — моё богатство. Так что не смей. Только вернули щёки. Мне нравится.              Я шмыгнула носом. Слёзы защипали глаза, но я их задавила.              — Значит так, — я подошла к Итачи вплотную. Ткнула пальцем ему в твёрдую, но слишком выступающую ключицу. — Теперь будешь есть в три раза больше. Я тебя откормлю. До отвала. Чтобы к родам ты был как… — я покосилась на Тоширо, — …как этот упитанный снежный барс. Понял?              Тоширо фыркнул. Коротко, но в этом звуке слышалось всё: и гордость, и насмешка над собой, и одобрение плана.              — Удачи, Учиха. Она теперь от тебя не отстанет. Будет кормить с ложки.              Итачи посмотрел на него, потом на меня. Уголок его губ дрогнул в той самой, едва заметной улыбке, ради которой я готова была свернуть горы.              — Я не против, — сказал он просто.              Я выдохнула.              — Вот и отлично, — я взяла его за руку. Ладонь была горячей, но слишком худой.              — Тоширо, — Цунаде перевела на него внимание. — Раз ты можешь так легко её удержать, поможешь мне кое в чём. Нужно взять кровь для анализа.              У меня внутри всё оборвалось. Холодный шар страха упал в желудок, сжимая внутренности в узел. Запах спирта вдруг стал невыносимо резким, въедливым.              — Нет, — выдохнула я, пятясь к выходу. Инстинкт кричал: беги, прячься, не давай себя поймать. — Нет-нет-нет.              — Это не так легко, как кажется, — вздохнул Тоширо. Но в его глазах уже вспыхнул охотничий азарт.              Он исчез из вида. Я резко кинулась в сторону, но передо мной бесшумно появился Итачи. Тень стала стеной. Я перехватила его руку, развернулась, попыталась перекинуть через себя. Приём сработал, он отлетел к стене, мягко приземлившись на ноги.              «Есть! — мелькнула мысль, даря секунду ложной свободы. — Я ещё хоть куда!»              Я выдохнула с облегчением и снова кинулась прочь. Но дорогу мне перегородила Цунаде. Её аура давила. А сзади навис Тоширо. Ловушка захлопнулась.              — Араси, я оторву тебе уши, если не успокоишься! — прикрикнула она, сжимая руку в кулак.              Испуганно пискнув, я запрыгнула на Тоширо. Крепко прижимая его лицо к своей груди.              — Ну, пожалуйста, Цунаде, — жалобно заскулила я. — Не хочу, только не иголки…              — Да почему ты их так боишься? — спросила она, опуская кулак. — Это просто укол.              — Ну… — я сглотнула ком. — Я вспомнила, как Игараси держал меня под… успокоительным. Там постоянно были эти иголки… Трубки… Холод… Прошу тебя…              Имя упало в тишину, как камень.              Я не видела их лиц. Но почувствовала. Воздух в кабинете изменился.              Тоширо подо мной превратился в статую. Его грудная клетка замерла на вдохе. Мышцы окаменели так, что, казалось, сейчас лопнут, разрывая ткань. И холод… не тот, привычный, живительный, от которого я млела, а настоящий, глубинный мороз начал расползаться от него волнами.              Рука Итачи, бесшумно очутившегося рядом, на моём плече дрогнула. Его пальцы на секунду сжались с такой силой, что я почувствовала, как ногти впиваются в кожу. А потом хватка ослабла, вернулась к прежней бережности.              Они молчали. Но их тела кричали. Их чакра вспыхнула и тут же была загнана обратно.              «Они знают. Они помнят. Они ненавидят его так же, как я».              И от этого странного, пугающего единства вдруг стало… легче. Я была не одна в своей боли. Мои хищники готовы были растерзать любого, кто напомнит мне об этом.              Цунаде мгновенно сменилась в лице.              — Хорошо, — сказала она, поднимая руки. — Я понимаю. Обещаю, сделаю это без иголки. Я умею брать кровь чакрой. Помнишь, я учила тебя?              Я кивнула, ослабляя хватку на шее Тоширо. Но он уже сам подхватил меня поудобнее. Его руки постепенно возвращали привычную прохладу.              Тоширо пошёл за Цунаде к столу. Сел на стул и усадил меня к себе на колени, обнимая за талию. Я старательно смотрела в сторону, не желая видеть медицинских приборов.              Итачи подошёл и встал рядом, положив руку мне на плечо:              — Я здесь. Мы оба здесь.              — Ты цел? — поинтересовался Тоширо, косясь на него.              — Прости, — виновато промямлила я. — Моё тело само среагировало… Инстинкт.              — Всё в порядке, — заверил Итачи, и его пальцы чуть сжали моё плечо. Массируя, успокаивая.              — Хватит дрожать, трусишка, — вздохнула Цунаде. — Я быстро.              Я отвела правую руку в сторону и напряглась, чувствуя прикосновение её пальцев к сгибу локтя. Странное тянущее жжение, чакра проникала в вену.              — Не больно? — спросил Итачи. Его внимание было приковано к моим глазам, считывая малейшую гримасу.              — Не-а, — улыбнулась я, удивляясь самой себе. Страх отступал, оставляя после себя пустоту. — Просто странное чувство. Как будто вытягивают нитку из клубка.              — Выглядит впечатляюще, — заметил Тоширо.              — Готово, — Цунаде запечатала пробирку. — Жива, цела.              Я обернулась. В руке у неё была пробирка с моей кровью, а на моём локте ни следа.              — Всё? — спросила я с надеждой.              Цунаде изогнула бровь.              — Ладно-ладно, — вздохнула я, слезая с колен Тоширо. — Давай поскорее с этим закончим.              Увидев в руке Цунаде сантиметровую ленту, я раскинула руки и выпрямилась.              — 104-97-114, — проговорила Цунаде, записывая. — Пятый размер. Немного до шестого не хватает.              — Издеваешься? — нервно дёрнула я бровью.              — Большая грудь — это дар небес! — заверила она.              — Нет, спасибо, заберите этот чёртов дар назад, — вздохнула я. — Ещё немного, и мои плечи… А, не важно.              Цунаде оглядела меня, взяла листок и пробежала по нему взглядом.              — Хм-м, — она подозрительно сощурилась. — Твой живот немного мал, но в пределах нормы. Дай угадаю: спишь больше двенадцати часов, ешь слишком много за раз и не по расписанию?              — О, — я восторженно просияла. — А ты хорошо меня знаешь!              Гневно цыкнув, она подскочила и схватила меня двумя пальцами за нос.              — Нья-я! Больно же!              — Я оторву твой маленький нос, если не будешь хорошо себя вести! — прорычала она, слегка покрутив пальцы. — Ты носишь двойню, а не хомяка!              — Поняла-поняла, больно! — гнусаво запищала я.              — Сон десять часов, — диктовала она, продолжая держать меня за нос. — Питание равномерно пять раз в день. Не переедать. Больше пить. Гулять на свежем воздухе. И не забывать про упражнения. Лёгкие.              — Поняла я, поняла! Прошу тебя, Цунаде! Нос отвалится!              Она отпустила меня, и я понуро поплелась к кушетке, потирая бордовый кончик носа.              Цунаде сконцентрировала чакру в ладони и принялась осматривать мою правую руку у плеча.              — Не болит?              — Только в дождь, — буркнула я. — Сейчас болит только носик. И самолюбие.              — Не хнычь, — отмахнулась она.              Цунаде взяла фонарик, посветила мне в глаза. Её внимание на секунду задержалось на моём лице дольше, чем нужно. Будто видела что-то, чего не должно быть.              — Всё ещё не дашь посмотреть твою голову? — спросила она, с настороженностью.              — Только через мой труп, — улыбнулась я натянуто.              У Цунаде дёрнулась бровь. Она поднесла руку к моему лбу и звонко щёлкнула.              Я отдёрнулась назад, схватившись за лоб.              — За что?              — За всё хорошее, — беспечно улыбнулась она.              Слишком беспечно.              — Кстати, — она ловко перевела тему. — Как твоя печать Бьякуго?              Я выдохнула. Про печать — это безопасно. Это не про голову. Не про то, что она там увидела. Не про мои секреты.              — М-м-м… — я замялась. — Я всё потратила… Всю чакру…              — Ну я так и думала, — радостно сияя, заверила она.              Подозрительно радостно.              Тоширо нахмурился. Итачи перевёл взгляд с Цунаде на меня. Напряжение повисло в воздухе.              Но никто ничего не сказал.              Цунаде перехватила обе мои руки одной. Её хватка была увесистой. Подняла указательный палец и болезненно ткнула меня в лоб.              — Ой! — пискнула я, зажмурившись.              Итачи и Тоширо шагнули ближе.              — Я же говорила, — чеканила Цунаде, тыкая меня в лоб. — Копить чакру в печати на лбу. Три года. Каждый день. — Она водила пальцем, рисуя невидимый ромб. — Печать Бьякуго — это наследие Пятой Хокаге. Ты, как и Сакура, моя ученица. И должна освоить эту технику. Но почему тогда ты не следуешь моим указаниям? Араси, мне тебя прибить?              — Прости-прости, Цунаде! — взмолилась я. — Я всё сделаю! Только перестань! Прошу тебя! Мой лобик больше не выдержит!              Она отпустила меня. Сложила руки на груди.              — Давай, начинай, — велела она, усаживаясь напротив.              — С-сейчас? — я моргнула.              — А что? Сакура смогла, использовала Бьякуго на поле боя и легко призвала Кацую. И ты справишься. Дисциплина не помешает.              — Н-но… — я нервно сглотнула. — Три года без чакры… Это долго. Я не усидчивая.              — Я же с тобой, киса, — тихо сказал Тоширо. — Тебе нечего бояться. Я рядом.              Итачи согласно кивнул. Положил руку мне на макушку, приглаживая хаос.              — Мы поддержим, — сказал он.              Я накуксилась, но кивнула. Уселась на кушетку в позу лотоса, выпрямила спину, закрыла глаза. Глубокий вдох. Запах лекарств, их запах. Начала направлять чакру в представляемый резервуар в голове, в печать на лбу.              Это было странно. Как будто ветер пытаешься загнать в клетку. Чакра ускользала, рассыпалась искрами по телу, щекотала кожу изнутри. Сопротивлялась.              Я стиснула зубы и продолжила. Минута, две, пять… Пот выступил на висках.              — Готово, — выдохнула я наконец, открывая глаза. На лбу зудело.              — И? — Цунаде приподняла бровь.              — Это тяжелее, чем кажется, — честно призналась я, чувствуя лёгкое головокружение. — Гораздо тяжелее, чем моя вариация. Я делала это, не задумываясь по чуть-чуть. А всё разом…              — Нормально, привыкнешь, — отмахнулась Цунаде. — Пустоту нужно заполнить. У тебя будет три года, чтобы научиться. Не забывай, твоя чакра восстанавливается после еды, но всё равно не перестарайся. А теперь ложись.              — Ты ещё не закончила? — удивилась я.              Цунаде посмотрела на меня с мягкой, понимающей улыбкой.              — Ты разве не хочешь взглянуть на малышей?              У меня перехватило дыхание.              — Хочу… Очень хочу.              Поспешно улеглась на спину и замерла. Цунаде выдавила на мой живот гель. Холодный, скользкий шок заставил меня вздрогнуть.              Я не отрывалась от монитора, на котором пока плясали только серые помехи, похожие на снежную бурю. Звук аппарата шуршал.              Итачи придвинулся ближе. Его тень накрыла меня, защищая от света ламп. Тоширо уселся на край кушетки. Положил ладонь рядом с моей. Я вцепилась в неё.              Цунаде водила датчиком по моему животу. Вдруг на экране начало проступать что-то. Сначала расплывчатое, серое. А потом контуры стали чётче.              — Вот и они, — её голос потеплел. — Девочка и мальчик.              Я смотрела на экран и не могла дышать. Там, в этом чёрно-белом, призрачном мире, лежали две фигурки. Мои котята.              Одна ворочалась, дрыгала ручками и ножками. Буйная. Как я. Вторая лежала спокойно, свёрнутая клубочком, и только изредка шевелила пальчиками. Наблюдатель. Как Итачи.              — Божечки кошечки… — выдохнула я, и голос мой прозвучал тонко, ломко. Слёзы покатились по вискам, исчезая в волосах. — Они… они настоящие…              Цунаде усмехнулась, но в усмешке этой было только тепло. Она начала водить датчиком медленнее, комментируя каждое движение. Ритмичный стук заполнил комнату. Два ритма. Быстрые, сильные.              — Головной мозг сформирован, желудочки в норме. Позвоночник целый.              Она замерла на одном кадре, увеличивая изображение.              — Сейчас посмотрим, все ли пальчики на месте. Один, два, три… — считала она вслух. — Все на месте.              — Ня… — вырвалось у меня сквозь слёзы. — У неё есть пальчики…              — А ты думала, лапы будут? — хмыкнул Тоширо. В голосе слышалась тёплая грубоватость, за которой он прятал волнение.              Я шлёпнула его по руке, даже не глядя.              — Не мешай! Я считаю! Я проверяю!              Цунаде перешла к ножкам. Девочка тут же дрыгнула ими, будто специально позируя.              — На ножках тоже всё в порядке. Полная комплектация.              — Слава кошкам… — выдохнула я, чувствуя, как огромный, давящий камень падает с души. Оставляя после себя пустоту и лёгкость. — Все целы…              — Всё в порядке, — тихо сказал Итачи.              Я повернула голову. Он стоял, склонившись. В его лице отражался свет монитора. И там не было бездны, только отражение меня. И облегчение.              — Они здоровы, — добавил он.              — Слышишь? — Цунаде прибавила звук. Гулкий стук заполнил кабинет. Тук-тук-тук. Быстро. Мощно. — Сердца бьются.              Я закрыла глаза, слушая. Лучший звук на свете.              Цунаде продолжала водить датчиком. Вдруг она замерла, наклоняясь ближе к монитору.              — О, смотрите. Девочка проснулась.              На экране малышка заворочалась. Перевернулась и засучила ручками. Беспокойная. Моя кровь.              Тоширо наклонился ближе к моему животу. Голос прозвучал низко, с урчащей хрипотцой.              — Ну привет, мелкая, — прорычал он мягко.              И вдруг девочка замерла. А потом ткнула пяткой прямо в сторону звука.              Я ахнула.              — Она… она услышала тебя! — голос сорвался на шёпот. — Она тянется к тебе…              Тоширо замер, словно поражённый молнией. Но в его бирюзовых глазах появилось что-то новое. Лёд тронулся.              — Реагирует на голос, — тише прокомментировала Цунаде. — Особенно на низкие частоты. Твоя «р» урчащая ей нравится. Всё, не поймаем, вошкается.              Я рассмеялась сквозь слёзы:              — Тоширо, это ты виноват!              — Я только голос подал, — усмехнулся он. — Это твои гены, киса.              Я повернулась к нему. Слёзы уже текли по щекам, но я улыбалась.              — Представляешь? — я сжала его ладонь сильнее. — Она будет твоей. Твоей маленькой принцессой. Твоей бурей.              Тоширо смущённо отвёл взгляд, скулы чуть порозовели. Но в голосе его звучала неподдельная, звенящая гордость:              — Посмотрим, кто кого ещё воспитает.              Цунаде сместила датчик ниже. На экране появился мальчик. Он лежал спокойно, почти не двигаясь. Только иногда чуть заметно шевелил рукой.              — А мальчик… — тихо сказала Цунаде. — Смотрите. Он как будто… слушает.              Я перевела внимание на Итачи. Он стоял неподвижно. Смотрел на экран. В глубине его глаз стояла такая острая нежность, что у меня перехватило дыхание. Маска треснула. Внутри сияло солнце.              — Он на тебя похож, — прошептала я. — Спокойный. Наблюдает. Он ждёт.              Итачи не ответил. Но его рука на моём плече, чуть сжалась. Пальцы дрогнули. Я накрыла её своей ладонью, переплетая пальцы. Передавая тепло.              — Ему нравится твой голос, — сказала я. — Просто он не показывает. Как ты.              Тишина длилась долго. Насыщенная. Важная. В кабинете слышно было только гудение аппарата и стук сердец. А потом Итачи заговорил. Тихо, будто боялся спугнуть момент.              — Здравствуй, сын.              Голос был бархатным. Тёмным. Убаюкивающим.              На экране мальчик чуть заметно повернул голову в сторону звука. Медленно. Спокойно. И ткнул рукой в сторону.              — Он… он откликнулся! — всхлипнула я, закрывая рот дрожащими ладонями. — Итачи, он тебя узнал…              Тоширо хмыкнул, но звук был мягким.              — Учиха, ты даже детей воспитываешь своим молчанием.              — Он поймёт, — спокойно ответил Итачи. — Когда вырастет. Всё поймёт.              — Лучше чаще устав пересказывай, — не сдержал Тоширо смешка.              Цунаде завершила осмотр.              — Так, всё проверили. Сердцебиение ровное, у обоих. Плацента в порядке. Развитие соответствует сроку… — она сделала паузу, всматриваясь в показатели, и чуть поправилась: — Даже чуть опережает. Никаких отклонений.              — Они… они точно здоровы? — выдохнула я.              Цунаде посмотрела мне прямо в глаза.              — Точно. Крепкие ребятишки.              — Слышите, котята? — я прижала руки к животу. — Вы здоровы.              Тоширо положил ладонь мне на голову, ероша пряди.              — А ты сомневалась?              — Немного… — шмыгнула я носом. — Всё время немного.              — Больше не надо, — успокоил Итачи. — Всё хорошо.              — А когда? — поддалась я вперёд. — Когда они родятся?              Цунаде задержалась на записях, потом на мониторе. Прищурилась.              — По подсчётам… двадцатого февраля. Плюс-минус пара дней.              Я оцепенела.              «Двадцатое февраля? Но я считала… начало марта…»              Внутри меня что-то оборвалось.              Я помнила ту ночь. Я считала недели. С того самого момента, как всё изменилось в мой день рождения.              «Две недели разницы. Они развиваются быстрее. Потому что я… Моя регенерация».              Рука сама потянулась к прядке волос у виска. Пальцы начали накручивать её, сжимать, тянуть. Привычка с детства.              «Волосы… после Игараси они отросли за месяц. Тогда, после экспериментов, когда я нацедила склад… они выросли на метр за год. Моя регенерация… она всё ускоряет. Всё. Даже их».              Внутри холод.              Внимание скользнуло по монитору. По двум маленьким силуэтам.              «Они развиваются быстрее. На две недели быстрее. Потому что я… потому что моё тело…»              Рука на пряди сжалась. Волосы больно натянулись у корней.              «Я знала. Всегда знала, что это дорого. Но не думала, что так… что это повлияет и на них».              Пальцы сжались сильнее.              «Нет. Не думать. Не сейчас. Цунаде сказала, всё хорошо. Значит, хорошо. Они здоровы. Это главное».              Я запретила себе идти дальше. Обрезала мысль, не дала ей развиться. Защитный механизм сработал мгновенно: улыбка, поток слов, который должен был смыть всё, что не имело права существовать в этом светлом моменте.              — Двадцатое февраля! — выпалила я, приподнимаясь на локтях. — Это же первый день Рыб!              Цунаде моргнула, не успев за моим кульбитом. Тоширо приподнял бровь. Итачи чуть заметно склонил голову. Он что-то уловил в моём голосе, в том, как резко сменилось настроение.              — То есть, — я затараторила, перебивая любые вопросы, — они всё-таки Рыбки?!              — Араси, сядь, — простонала Цунаде. — Боже, да какая разница?              — Большая! — я сияла и надеялась, что сияние это всех обманет. — Я же говорила! Рыбки! Мои котята — Рыбки! Как я и хотела!              — Они и будут, — мягко сказал Итачи. — Ты угадала.              Я шмыгнула носом и улыбнулась сквозь слёзы. Никто не заметил, как дрогнула моя рука. Прядь, которую я накручивала, теперь была слегка спутанной. Я расправила её.              Только Итачи, кажется, что-то почувствовал. Но он молчал.              И тут меня осенило.              — Семнадцатое февраля! У мамулечки день рождения семнадцатого!              Цунаде замерла.              — То есть, — я быстро задвигала пальцами в воздухе, — они родятся через три дня после дня рождения бабули!              Тишина стала другой. Более тёплой.              — Значит, они будут бабулиным подарком, — прошептала я. — Представляете-представляете? Мамулечка проснётся семнадцатого, а через три дня…              Я не договорила. В горле встал ком, но я улыбалась.              Тоширо притянул меня к себе, уткнулся носом в мою макушку.              — Хорошая новость, киса. Юкико-сан с ума сойдёт от восторга.              Я улыбалась, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Глянула на Тоширо. Он смотрел на меня со смесью умиления и подозрения. Перевела взгляд на Итачи. Он смотрел иначе. Глубже. Внимательнее. Он всегда видел больше, чем я хотела показать. Но он не хотел разрушать этот момент.              — Ты счастлива? — спросил он.              Я посмотрела ему прямо в глаза.              — Очень, — улыбнулась я. — Счастливей кошки в мире нет! Вы же со мной!              Он кивнул.              — Хватит валяться, — Цунаде вытерла гель с моего живота. — Одевайся. Сейчас снимок распечатаю.              Я послушно слезла с кушетки. Тоширо привычно подхватил меня под локоть, Итачи подал одежду, помогая одеться.              Через минуту Цунаде протянула мне маленькую фотографию. Два размытых силуэта в чёрно-белом мире.              Я смотрела на неё, не дыша. Внутри всё пело и плакало одновременно.              Тоширо заглянул через плечо:              — Похожи на головастиков.              — Это наши котята! — возмущённо ткнула я его локтем. — Не смей называть их головастиками!              — Рыбы же, — не сдержал он смешка.              — Красивые, — шепнул Итачи.              — Ты правда так думаешь? — повернулась я к нему.              Он посмотрел на снимок, потом на меня.              — Они часть тебя. Значит, да.              Я замерла. Потом прижала снимок к груди и отключилась от всего.              — А, чёрт, — вздохнула Цунаде. — Снова эта её способность к прострации. Мальчики, забирайте. Мы уже опаздываем.              Тоширо подхватил меня на руки.              — Чёртов Учиха снова расплавил ей мозг. Пошли, киса. Ещё викторина впереди.              Итачи забрал пакеты со сладостями и направился следом.              А я плыла где-то между явью и сном, чувствуя под щекой твёрдое плечо Тоширо, и думала только об одном:              «Двадцатое февраля. Мои рыбки. Мои котята. Всё будет хорошо».       

* * *

      Я мурлыкала себе под нос, не в силах сдержать переполнявшие меня чувства. Хихикала, не отрываясь от снимка, и сама не заметила, как заёрзала на руках у Тоширо.              — Мр-рня… — я потёрлась щекой о его щёку.              — Очухалась, киса? — в его голосе плескалась усмешка, но руки только крепче прижали меня к себе.              Я не ответила. Обняла его за шею, прильнула грудью, вжалась носом в ключицу. Ладони сами потянулись погладить его по плечам, по затылку, зарыться в короткие волосы. Не могла не прикасаться к нему.              — Ну всё, всё, успокойся, Араси, ты же посреди улицы, — хмыкнула Цунаде.              — Мне всё равно, — мурлыкнула я упрямо. — С любимым мужем я могу делать всё, что захочу.              — Снова нападение средь бела дня, — Тоширо оскалился.              — Уж прости, но придётся её отпустить, — Цунаде махнула рукой куда-то вперёд. — Мы почти пришли.              Я надулась, но послушно чмокнула Тоширо в губы и завозилась, требуя спустить меня на землю. Он поставил меня аккуратно.              — Куда пришли? — я обернулась к Цунаде, но та уже сверкала глазами так хитро, что у меня внутри всё сжалось.              — О, будет очень интересно и познавательно.              И тут я увидела Какаши.              Он сидел за длинным столом на открытой площадке, лениво листая книгу. Рядом кто-то сидел, но я не разобрала кто.              — Дядя Какаши! — заорала я так, что, кажется, вспугнула стаю воробьёв.              — Даже про еду забыла, — донеслось до меня хихиканье Цунаде.              На периферии зрения я уловила движение. Итачи медленно выдохнул, поправил пакеты в руках и шагнул в тень.              Я уже неслась к Какаши, сжимая в руке снимок.              — Дядя Какаши! — пищала я, размахивая фотографией. — Смотри-смотри, что у меня есть!              Какаши едва увернулся от тычка в лицо.              — Ох, ничего себе, — его рот под тканью изогнулся. — Поздравляю.              — Ня-ха-ха! — я сияла, тыча снимком ему в нос. — Это девочка и мальчик! Гляди, какие малюсенькие! Мои котята!              — Эй, ты даже не поздоровалась! — послышался знакомый голос.              Тишина упала на площадь, как тяжёлое одеяло. Не просто стих шум, воздух стал плотным.              Я медленно повернула голову.              Площадь была заполнена народом, но сейчас они все казались размытым фоном. А за длинным столом, тем самым, где я приметила Какаши, расположились они. Пятеро Каге. И все они смотрели на меня. Не отрываясь.              Старик Ооноки уставился на мой живот. Темнокожий мужчина застыл гранитной статуей. Женщина с рыжими волосами улыбалась чуть печальной улыбкой. Гаара молчал, но в его облике не было холода, только удивление.              Я пискнула и спрятала снимок за спину, чувствуя, как щёки заливает краской.              — Ой… я, наверное, помешала? — прошептала я.              — Нет-нет, — Какаши кашлянул, пряча усмешку. — Мы ещё не начинали. Расслабься, Арасияма.              — Арасияма? Марисе Арасияма? — голос прозвучал как раскат грома.              Высокий темнокожий мужчина с пустым левым рукавом смотрел на меня в упор.              — Это Райкаге, — шепнул мне Какаши.              Я сделала глубокий вдох. Выпрямилась. Расправила плечи.              Вспомнила «Акане». Маску, которую носила годами. Холодную, безупречную, непроницаемую. Она легла на лицо привычной тяжестью, скрывая панику под слоем идеальной вежливости.              — Рада приветствовать вас в Конохе. Меня зовут Хитсугая Арасияма, прошу, зовите Араси. С удовольствием помогу вам, чем смогу.              Голос звучал ровно. Ни дрожи, ни сбивчивого дыхания.              — Как вежливо, — выдохнула Лилинетт, подлетая ко мне.              Её внимание скользнуло вниз, упёрлось в мой живот, и глаза округлились.              — Это же… Это!              — М-м-м? — я смущённо улыбнулась, прикрывая живот ладонью. — Малыши.              — А-а! Ты знал, дядя?! — взвизгнула Лилинетт, тыча пальцем в Ооноки.              — Лили, успокойся, — старый Цучикаге нервно отвернулся, но я успела заметить, как дрогнули его веки.              — Хорошо выглядите, Ооноки-сама, — просияла я, сохраняя маску «Акане». — Рада, что вы в целости.              — Спасибо, взаимно, — буркнул он, но в его лице мелькнуло что-то тёплое.              Я попятилась, намереваясь раствориться в толпе, где-нибудь рядом с Итачи… но тяжёлая рука Цунаде легла мне на плечо. Она бесцеремонно потащила меня в сторону. Я едва поспевала за ней, перебирая ногами, как нашкодивший котёнок, которого тащат за шкирку к месту преступления.              — Ч-что тут происходит? — прошептала я, когда она усадила меня за стол в центре, в первом ряду.              — Я уже говорила, — бровь Цунаде дёрнулась. — Тебе предстоит поучаствовать в викторине и защитить интересы Конохи.              Я огляделась. Шесть столов. Суровые лица. И за соседним столом… Тоширо.              Он смотрел на меня с таким видом, будто всё происходящее было самой забавной шуткой. Его пальцы барабанили по столешнице ритмичный стук.              — Ч-что? Викторина? — мой голос сорвался на писк, пробивая броню «Акане». — С ним? — я ткнула пальцем в Тоширо. — Вот с этим? Самым умным и догадливым человеком из всех, кого я знаю? Ты издеваешься?              Тоширо довольно усмехнулся, развалившись на стуле с генеральской небрежностью.              — Ха-ха, как прямо ты это сказала, — отмахнулась Цунаде.              — Не лучше ли выставить Шикамару? — взмолилась я.              — Он ведущий.              Шикамару, сидевший за отдельным столом, обречённо схватился за голову. Его аура уныния была почти осязаемой.              — А Сакура-нян?              — Она участвует в спортивном фестивале. А твоё имя известно всем. Так что ты подходишь.              — Да хотя бы кошак! — я ткнула пальцем в толпу, где стоял Итачи. — Почему я? Можно я пойду? Ну пожалуйста?              Цунаде наклонилась ко мне. Её улыбка была ослепительной и пугающей одновременно, как молния в ясном небе.              — Только попробуй, — прошептала она сладко. — И я оторву твои маленькие: нос, уши и голову, если проиграешь. Удачи, рассчитываю на тебя.              Она развернулась и уплыла к столу жюри, оставляя за собой шлейф абсолютного авторитета.              Я осталась в состоянии абсолютной паники.              «За что мне это?»              Зажмурилась, чувствуя, как сжимает горло.              «Викторина. На глазах у всех Каге. У Итачи. У Тоширо. Я не смогу. Я провалюсь. Я опозорю Цунаде, Коноху, себя…»              Я обречённо уткнулась лбом в прохладную столешницу. Мир не рушился, он просто стал слишком громким и ярким.              А перед глазами вспышкой поплыло другое. Картинка, вырванная из памяти.              Пустая комната. За окном тишина. Моё поместье на окраине, где даже птиц было меньше. Ночь. Первая после того, как Цучикаге стёр мою руку в пыль. Я сижу в углу комнаты, сжимая культю, и реву. Не от боли, от бессилия. От злости на себя. От презрения в лице Данзо: «Бесполезная. Из этого ребёнка никогда не будет толка. Только обуза для деревни».              Я слышала это потом ещё много раз. От него. От старейшин. От тех, кто смотрел на меня как на бракованный товар.              А через месяц, пока я ревела, уткнувшись лицом в подушку, рука вернулась. Просто отросла за ночь.              Деревенские шарахались, как от прокажённой: «Чудовище. У неё рука за ночь отросла. Это не человек».              Тогда я заперлась в поместье. Никого не хотела видеть. Только свитки. Горы свитков. Что я могла делать? Мне нужно было чем-то занять голову, чтобы не сойти с ума от одиночества. Если я не могла быть полезной как шиноби, если моя единственная «способность» — отращивать то, что оторвали, делала меня монстром, то я хотя бы узнаю, как это использовать.              Брала следующий свиток. Химия. Биология. Токсикология. Всё, что могла найти. Чтобы доказать: я не просто мясо, которое регенерирует. Я могу спасать. Я буду нужна.              И выучила всё. Каждый яд, каждое противоядие. Потому что если моё тело — оружие, то мой разум должен быть щитом.              Я моргнула, возвращаясь в реальность.              Площадь. Солнце. Сотни глаз. И Тоширо, который смотрит на меня так, будто я самое ценное, что есть в этом мире.              А в толпе Итачи. Тот, из-за которого я вообще стала шиноби. Тот, кого я искала одиннадцать лет. И в его лице было то же, что тогда, в детстве: будто я что-то важное. Что-то, что стоит защищать.              «Я ученица Пятой Хокаге. Я не чудовище. Я Буря. Я не проиграю».              Я выпрямилась.              «Ну что ж, поиграем. Я уже не та беспомощная кошка, которой можно тыкать в лицо словом «бесполезная»…»              Шикамару поднялся и взял свиток.              — Отлично, все в сборе. Рады приветствовать вас на первом в своём роде подобном мероприятии, — его голос звучал монотонно, с лёгкой примесью обречённости. — Для развития отношений мы решили проводить викторины и спортивные фестивали среди представителей разных стран и деревень.              «А, понятно…» — сообразила я, лениво тыкая пальцем в стакан с водой.              Прослушав вступительную речь вполуха: там было много умных слов про сотрудничество, мир и светлое будущее, я неторопливо выпила всю воду. Вкус был пресным, как моя жизнь в эту минуту.              — Ха-а… — выдохнул Шикамару, зачитывая список участников.              Они сидели в центре, за столами в два ряда: представители пяти великих стран. Слева от меня белокожий шиноби из Облака, за ним угрюмый парень из Камня. Позади меня девушка из Песка с длинными волосами, а за Тоширо тип с острыми зубами из Воды.              Я даже не вслушивалась, пока не услышала знакомое имя. Тоширо как представитель Сейрейтея. Справа от меня.              Скучно оглядываясь, я обречённо вздохнула и ткнула пальцем в пустой стакан.              Итачи стоял чуть поодаль, в тени. Я чувствовала его внимание на себе: спокойное, тёплое. Как якорь. И от этого почему-то становилось легче. Даже здесь. Даже сейчас. Даже в этой дурацкой викторине.              Краем глаза я уловила белое пятно на его щеке — пластырь, под которым прятался синяк. Подарок Тоширо. Мой чёрный кошак стоял, прислонившись к дереву, невозмутимый и прекрасный даже с этой отметиной, будто не замечая её, но я-то знала: он носит её с гордостью. Метку нашего снежного барса.              «Пусть походит, — подумала я с тёплой, хозяйской гордостью. — Мой красавчик».              — Опаздываешь, Би! — взревел Райкаге так, что я вздрогнула.              К нам приближался странный шиноби в тёмных очках. Он шёл танцующей походкой, и от него исходила такая мощная аура, что у меня на макушке волосы зашевелились, а инстинкты взвыли сиреной.              Он обернулся, осматривая площадь, и его внимание упёрлось прямо в меня.              — Сиськ!.. Вот это бю!.. — выдохнул он с восхищением.              Я замерла.              — Хватит пялиться, у нас серьёзное соревнование! — кулак Райкаге встретился с головой Би, и тот улетел.              Все сделали вид, что ничего не случилось. Птицы снова запели. Ветер шумел в листве.              Тоширо, сидевший за соседним столом, медленно повернул голову. Он смотрел на меня с такой хищной, предвкушающей улыбкой, что мне вдруг стало совершенно ясно: эта викторина станет либо моим триумфом, либо моим полным поражением.              Его внимание скользнуло по моему вырезу, затем поднялось к глазам. Вызов. И, судя по всему, он не собирался мне поддаваться.              — Для разминки у нас будут примеры на вычисления, — объявил Шикамару. — Такая легкотня… Кхм!              — Больше энтузиазма, Шикамару, — хихикнула Цунаде. — Кстати, можешь усложнить им задачу.              — Понял, — лениво отозвался он.              «Нечестно, она точно издевается», — нахмурилась я.              — Ну, приступим. 37 умножить на 51?              Цифры сами складывались в голове, как послушные котята в корзинке.              — 1887, — одновременно ответили мы с Тоширо и парень из Ивагакуре.              Я покосилась на Тоширо. Он хмыкнул.              Рядом зашевелился шиноби из Облака. Он уставился на меня с открытым ртом, будто я только что продемонстрировала запретную технику, не сложив рук в печать.              — Следующий: 895 умножить на 346?              Я зажмурилась. Пальцы забегали по столу. Вспомнила Цунаде, швыряющую в меня свитком: «Если не сможешь рассчитать дозировку для ребёнка, ты убийца, а не медик! Считай!»              — 309 670! — выпалила я, опережая всех.              — Да как ты это в уме решила?! — взвизгнула Лилинетт. — У неё точно есть ответы!              — Такого примера вообще не было в списке, — лениво заметил Какаши, не отрываясь от книги. — Это Шикамару развлекается на ходу.              — Что? Тогда почему…              — Просто Арасияма транжира, — Какаши зевнул. — Привыкла быстро считать деньги. А с математикой у неё проблем нет. Географию бы подучить, а то заблудится в трёх соснах.              Я надулась, но спорить не стала. География и правда была моим слабым местом.              — Предел химического разложения любого вещества? — продолжил Шикамару.              — Атом! — выкрикнули все столы хором.              Я покосилась на Тоширо. Он улыбался краешком губ, и эта улыбка была дороже любого правильного ответа.              — Э-э, как его резко занесло, — напрягся Какаши, наконец оторвавшись от книги.              — Хм-хм, — довольно хмыкнула Цунаде. — Знала, что Шикамару не даст им поблажек.              — Пожалейте старика, — простонал Ооноки.              — Я ни за что не сдамся, — прошептал шиноби из Облака, глядя на меня с такой решимостью, будто собирался в самоубийственную атаку.              Я удивлённо моргнула и улыбнулась ему.              «Постарайся… но безнадёжно».              — Отлично, Араси, наконец заинтересовалась, — азартно крикнула Цунаде. — Можешь ускориться, Шикамару! Сделай их!              — Слушаюсь, — усмехнулся тот. — Следующий вопрос особый. Медицинский. От Пятой Хокаге лично.              Он сделал драматическую паузу.              — У вас есть 500 миллилитров физиологического раствора с концентрацией глюкозы 20%. Сколько нужно добавить 5% раствора глюкозы, чтобы получить 10% концентрацию?              За столами воцарилась мёртвая тишина. Слышно было, как лихорадочно скрипнуло перо у девушки за спиной.              Шиноби из Облака застыл, напряжённо думая, будто решал судьбу мира. Тоширо нахмурился, задача была явно не его профиля, хотя он пытался её решить.              А я зажмурилась.              Пальцы забегали по столу быстрее. В голове всплыл образ Цунаде: злая, тычет указкой в доску, исписанную формулами: «Запомни, тупица! Если перепутаешь пропорции, пациент умрёт у тебя на руках! Давай, решай!» Ещё один образ: я, в слезах, сижу над свитками, а Цунаде рядом, уже спокойнее: «Не хнычь. Медицина — это точность. Ты сможешь. Ты же умная кошка, просто ленивая».              Я открыла глаза.              — В 20% растворе глюкозы 100 грамм, — заговорила я уверенно. — В 5% 25 грамм на пол-литра. Чтобы получить 10% концентрацию в общем объёме, нужно, чтобы соотношение глюкозы к объёму было один к десяти.              Тишина стала абсолютной. Даже ветер, кажется, перестал дуть.              — Нужно добавить литр 5% раствора. Тогда общий объём станет полтора литра, а глюкозы будет 100 + 50 = 150 грамм. 150 на полтора литра ровно 10%.              Я выдохнула, и только сейчас поняла, что задерживала дыхание.              Никто не шевелился.              — …она только что в уме литр насчитала? — прошептал кто-то.              Я поймала взгляд Цунаде. Она едва заметно улыбнулась и отвернулась, делая вид, что поправляет причёску.              Тоширо смотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах плясали искры, ледяные и восхищённые.              — Это всё Цунаде, — пробормотала я. — Она меня так муштровала, что я теперь во сне дозировки считаю.              «Да и на ядах научена…» — мелькнула мысль, но я её отогнала.              Не успела додумать, как тяжёлая ладонь опустилась мне на макушку. Пальцы Тоширо взлохматили мою «ёлочку».              — Умница, киса, — проурчал он. — Продолжай.              Я подняла на него взгляд и утонула в этом море гордости и обожания.              — Мр-р… — только и смогла я выдохнуть.              Он усмехнулся и убрал руку, но я всё ещё чувствовала прохладу на макушке, словно клеймо.              Вопросы сыпались один за другим. Химия, биология, математика — я отвечала, не задумываясь, вспоминая наставления Цунаде. А вот политика, география и стратегия мне не давались, и Тоширо играючи брал все туры на них, пока я хлопала ресницами.              — Назовите столицу Страны Ветра, — объявил Шикамару.              Я открыла рот и замерла.              «Страна Ветра. Сумагакуре? Или Сунакагуре? А какая разница?»              Мне почудилось, что я слышала обречённый вздох Итачи где-то из тени.              — Сунагакуре, — ответил Тоширо.              Я надула губы и потянулась за водой. Рядом стоял только пустой стакан. Тоширо покосился и, не поворачивая головы, переставил свой стакан на мой стол. Вода уже была прохладной, насыщенной его реацу.              — Пей, — бросил он. — Ты сегодня много говоришь.              — Любовь моя, ты чудо…              — Не отвлекайся, — буркнул он, но уголок его губ дрогнул.              Следующий вопрос был по стратегии:              — У вас отряд из пятидесяти человек. Враг превосходит в силах в три раза. Ваши действия?              Я наморщила лоб.              — Разделить отряд на три группы, — начал Тоширо, даже не задумываясь. — Первая — отвлекающий манёвр с имитацией основных сил. Вторая — засада на пути вероятного отступления. Третья — диверсия в тылу с подрывом коммуникаций. Главное не победа в лобовой атаке, а навязывание своей тактики.              Я слушала, открыв рот. Потом упрямо вздёрнула нос:              — Я… я бы сама всех победила!              Тоширо фыркнул.              — Коварная женщина, ты опасна.              И тут я почувствовала. Его рука сдвинулась и накрыла мою. Пальцы переплелись с моими, большой погладил по запястью. Прохладная кожа к горячей.              Сердце пропустило удар.              — Тоширо-о… — шепнула я.              — Жестикулируешь слишком активно, — невозмутимо произнёс он, не отпуская руки. — Мешаешь сосредоточиться.              — Ты сам меня отвлекаешь! — вспыхнула я, но не выдернула ладонь.              — Знаю, — оскалился он. — Слушай следующий вопрос.              Я послушно замолчала. Но улыбка растянулась до ушей.              Шикамару зачитал:              — Какой газ выделяется при взаимодействии соляной кислоты с карбонатом кальция?              — Углекислый газ. СО₂, — выпалила я.              Тоширо почесал затылок.              — Я знаю, как заморозить противника до состояния ледышки. Химия — не моя стихия.              Я просияла, но внутри что-то кольнуло.              Химия не его стихия. А моя… стала. Потому что, когда ты пьёшь яды малыми дозами, чтобы выработать иммунитет, тебе приходится изучать их состав. Досконально.              До того момента, когда твоё сердце останавливается, и ты видишь испуганное лицо Цунаде, склонившейся над тобой: «Дура! «Ещё раз так сделаешь, и я тебя сама придушу, чтобы не мучилась!»              Цунаде влепила мне такой щелбан, что искры из глаз посыпались. Но сначала орала так, что стены дрожали: «Ты идиотина! Пить яды, чтобы адаптироваться?! Чуть не умерла!»              А потом… потом она смотрела на пробирки с моими слезами. Молча. Долго.              Я не знала тогда, зачем. Просто нацедила столько слёз, сколько смогла. Сто пробирок. Двести. Склад, куда никому не было доступа, кроме неё. Она смотрела на них так, будто это было оружие страшнее любой бомбы. Наверное, так и было.              И я просто выучила всё. Чтобы больше никогда не ошибаться.              — Любовь моя, ты гений в другом! — сказала я вслух, отгоняя воспоминания.              Тоширо снова взъерошил мою макушку.              А потом я почувствовала на себе ещё одно внимание. Я повернулась.              Итачи стоял, сливаясь с полумраком. Его лицо было непроницаемо, но в глубине была такая бездна тепла, что у меня перехватило дыхание.              Я улыбнулась ему. Он чуть заметно кивнул.              — Следующий вопрос из области географии, — объявил Шикамару. — Какие три реки протекают через Страну Огня?               «Реки? В Стране Огня? Ну… там есть… вода. Много воды. А реки… реки…»              — Намогава, Такигава и Касумигава, — перечислил Тоширо уверенно.              Я выдохнула и почувствовала, как его рука легла на спинку моего стула. Не касаясь меня, но создавая невидимый круг, в котором я была заточена. Я покосилась на него. Он смотрел прямо перед собой, делая вид, что ничего особенного не происходит. Но я знала. Чувствовала. Он словно хищник в засаде, обозначал территорию.              Очередной вопрос по медицине. Я снова ответила первой и, войдя в раж, объясняла решение:              — …поэтому если концентрация 5%, а объём литр, то нужно добавить 200 миллилитров, потому что пропорция сохраняется только при условии…              Я хмурила брови и тыкала пальцем в стол, вырисовывая невидимые формулы, которые Цунаде годами вбивала мне щелбанами в лоб.              — Ага, — раздалось прямо над ухом.              Ледяная ладонь легла мне на затылок, поворачивая голову, и Тоширо поцеловал меня в губы. Громкий и наглый чмок.              Щёки вспыхнули, словно их коснулись огнём.              — Н-ня?! — выдавила я. — Ты… ты что? Я же… я объясняю! Серьёзное дело!              Он усмехнулся.              — Объясняй дальше, — протянул он. — Я слушаю.              — Но… но ты… Я же вообще думать не могу! Ты меня отвлекаешь!              — Отвлекаю, — согласился он. И чмокнул снова. Ещё наглее.              Я издала звук, похожий на закипающий чайник.              — Нья-я-я!              И тут я поймала взгляд Итачи, в поисках якоря. Его лицо непроницаемая маска, но в уголках глаз появилась едва заметная складочка. Он чуть склонил голову набок. И в этом коротком движении было столько тепла и гордости за нас, что я готова была поклясться: он сейчас лопнет от смеха, но внешне останется каменной статуей.              «Он видит всё. И ему это нравится».              — ХВАТИТ ФЛИРТОВАТЬ!              Я вздрогнула. Лилинетт стояла, уперев руки в бока.              — Мы тут викторину проводим! Серьёзное мероприятие! А вы… вы… — она ткнула пальцем в нас с Тоширо, — …целуетесь! Посреди всего! Дышать тяжело от ваших флюидов!              Толпа захихикала. Кто-то даже зааплодировал, поддерживая шоу.              Я открыла рот, чтобы извиниться, провалиться сквозь землю, исчезнуть… Но мой взгляд упал на Тоширо.              Он сидел, откинувшись на спинку стула, и с совершенно невозмутимым видом смотрел на Лилинетт. В его лице не было ни капли смущения. Только лёгкое, ленивое превосходство. А потом он перевёл внимание на меня. И усмехнулся.              И во мне что-то щёлкнуло.              «Я жена капитана Хитсугайи. Я та, кого этот ледяной красавчик выбрал. И если мой снежный барс хочет меня целовать, он будет меня целовать. Где захочет. Когда захочет. Пусть смотрят».              Я выпрямилась. Задрала нос.              — Мой муж, — сказала я гордо. — Может делать всё, что хочет. И я тоже.              Толпа взорвалась хохотом.              Лилинетт побагровела.              — Д-да вы… да ты…              — Лили, сядь, — донёсся усталый голос Ооноки. — Ты только подливаешь масла в огонь. Не связывайся с ними.              Цунаде откровенно угорала, закрыв лицо рукой.              — Боже, — простонала она. — Я её такой воспитала. Горжусь.              Тоширо довольно ухмыльнулся и снова сжал мои пальцы.              — Моя киса, — шепнул он тихо. — Правильно сказала.              Я снова вспыхнула, но теперь от гордости.              И краем глаза снова заметила Итачи. В этих тёмных глазах мелькнуло что-то очень похожее на одобрение.              Лилинетт, пылая, плюхнулась на место.              — Викторина! — рявкнула она. — Продолжайте викторину!              — Да, конечно, — лениво отозвался Шикамару. — После того как наш потенциальный победитель перестанет дымиться.              Я спрятала лицо в ладонях. Но сквозь пальцы улыбалась.       

* * *

      Время летело незаметно.              — Думаю, можно устроить перерыв, — предложил Какаши.              — Слава Богу, — выдохнули все разом.              Я недовольно ткнула пальцем во второй пустой стакан.              Воздух рядом дрогнул. Итачи материализовался бесшумно. Я подняла взгляд и на секунду замерла, глядя на его лицо, с белой полоской пластыря на скуле. Вчерашний синяк уже начал желтеть по краям, но всё ещё выглядел внушительно. Мой красивый, невозмутимый кошак с отметиной другого кота на щеке. От этого зрелища у меня внутри что-то сладко ёкнуло.              На стол опустился бумажный пакет. От него шёл аромат жареного теста и сладкой фасоли — тайяки от Такехико. А следом стакан начал наполняться молоком. Белая струя лилась ровно, без единой капли мимо.              У меня перехватило дыхание.              — Итачи… — только и смогла выдохнуть я.              Я выудила рыбку. Она была тёплой, прогретой прямо в пакете его чакрой обжигающей, как тлеющие угли. Я с урчанием впилась в неё зубами. Сладкое тесто таяло на языке.              — Вкусно? — голос Тоширо раздался прямо над ухом.              Я кивнула.              — Жуй, — проворчал он, но в голосе только нежность.              Он взял стакан с молоком, сжал в ладони. Воздух заискрился холодом, и стекло покрылось тонким слоем инея.              — Держи, киса. Как ты любишь.              Я приняла его, всё ещё не в силах отвести взгляд от них двоих.              — Вы… вы оба…              — Ешь давай, — сказали они почти одновременно.              Пока я ела, Итачи подошёл ближе. Его пальцы коснулись моей макушки, начали мягко укладывать непослушные пряди.              Я замурлыкала, прикрывая глаза.              Он наклонился чуть ближе и тихо произнёс:              — Ты сегодня не просто умна, Араси. Ты сегодня… сияешь. Я горжусь тобой.                            Я замерла с надкушенной рыбкой в руке.              — Итачи…              — Ешь, — мягко сказал он. — Ещё второй раунд.              Я шмыгнула носом. И ела. С урчанием, с тихими кошачьими «ням-ням», пока они были рядом и смотрели на меня с такой нежностью, от которой можно было растаять даже в самый лютый мороз.              Краем глаза я заметила, как Итачи перевёл взгляд на Тоширо. Тот наблюдал за нами с довольной усмешкой.              Но тут из толпы выплыл он.              Киллер Би двигался странно, и его аура горела вдохновенным огнём. Он проигнорировал остальных, прошёл прямо ко мне и застыл, нависая громадой.              — Йо-о-о… Бирюзовая…              — Н-ня?              Би начал двигаться в своём фирменном стиле, раскачиваясь и жестикулируя:              — Йо! Можно вопрос? Я вижу красоту, она здесь, она рядом! Ответь мне, бирюзовая, прямым, честным взглядом!              Я моргнула, не понимая, к чему он клонит.              — Ну… спрашивай.              Би перевёл восторженное внимание на вырез моего кимоно, и выпалил нараспев:              — Йо! Первый вопрос, самый святой! Вот эта красота давно с тобой? Размер, форма, объём — я же вижу и таю! Сколько в ней сантиметров? Я точно знать желаю!              У меня отпала челюсть. Рыбка чуть не выскользнула из пальцев.              Но прежде чем я успела пискнуть, воздух резко похолодел. Тоширо превратился в глыбу арктического льда. Дыхнуло такой первобытной стужей, что даже я поёжилась.              — Уверен? — спросил он негромко. Под его сандалией гравий покрылся инеем и с хрустом рассыпался в пыль.              Би остолбенел.              — Э-э… братан, я просто спросить…              И тут я почувствовала жар. Не просто тепло, а обжигающее, испепеляющее внимание, сконцентрированное в одной точке. Итачи шагнул вперёд. Всего на полшага. Свет скользнул по белому пластырю под длинной чёлкой. Даже с этой отметиной, даже помятый, он оставался смертоносной пантерой. Его лицо было абсолютно спокойным, но… этот взгляд, казалось, пригвоздил Би к месту. И он, только что рвущийся в бой с рифмами про мою грудь, вдруг сглотнул и попятился. Усмирился. Несмотря на пластырь. А может, именно из-за того, что за этим пластырем стояла такая бездна угрозы, что даже дурак понял бы: связываться себе дороже.              Тишина длилась ровно три секунды.              — Йо… — выдохнул Би, и его задор угас. — Я… я понял, братан. Понял.              В его лице читалось не просто уважение, а что-то вроде благоговейного ужаса перед этой идеальной, смертоносной синхронностью.              Потом Тоширо… усмехнулся. Коротко, зло. Лёд в его глазах чуть отступил, сменившись расчётливым азартом. Он покосился на Итачи, и тот, словно получив безмолвный сигнал, чуть заметно расслабил плечи. Давление спало.              — Ладно, — бросил Тоширо. — Спрашивай. Я отвечу.              У Би отвисла челюсть.              — Йо… ты… это… серьёзно?              Тоширо расслабился, откинулся на спинку стула и снова стал самим собой: ленивым, но довольным мужем.              — 104 сантиметра. Ещё вопросы?              Би схватился за сердце.              — Йо-о-о! Брат! Ты… ты прямо так? Без стеснения? При всех?!              — Сам же спросил.              Би собрался с мыслями.              — Йо! Тогда дальше вопрос: вот эта женщина, она твоя или нет? Или, может, у вас на двоих один билет?              Тоширо медленно повернул голову в сторону Итачи. Тот застыл, услышав вопрос. На его лице была идеальная маска спокойствия. Но в глубине плясали черти.              — Араси-чан моя жена, — ответил Тоширо. — Официально. По документам.              Би открыл рот, но Тоширо поднял палец:              — Но.              Би замер. Весь, целиком, как статуя.              Тоширо кивнул в сторону Итачи:              — Вот этот чёрный кошак, что стоит и делает вид, будто не слушает, тоже её. Неофициально. Но не менее законно.              У Би отказал мозг. Это было видно невооружённым глазом.              — Йо-о-о… То есть… вы… двое… она… одна? И вы… как? Мирно? Без драки? Как?!              — Договорились.              — ДО-ГО-ВО-РИ-ЛИСЬ?! Йо! Это же… это же…              Он начал двигаться, пытаясь облечь это в рэп. И я физически почувствовала, как у Тоширо дёрнулся глаз.              — Это же два самца в одной клетке, два льва! — выдал Би. — Как вы поделили это божество, эти дела?!              Тоширо открыл рот, но тут в разговор вступил Итачи. Он положил руку мне на плечо.              — Мы не делили. Она выбрала нас. Обоих. А мы выбрали её.              Тоширо добавил, усмехаясь:              — И друг друга за компанию. Пришлось потерпеть.              Итачи бросил на него короткий взгляд, полный смеси иронии и тепла.              — Взаимно.              — Врёшь, котяра, ты в восторге, — дразня, скалился Тоширо.              Итачи только резче выдохнул. У него это приравнивалось к дикому хохоту. Возражать не стал.              Я сидела не шевелясь, притворяясь кошачьей статуэткой. Только что двое самых дорогих мне людей самым спокойным тоном объяснили всему миру, что мы семья.              — Йо! А можно я про вас рэп напишу? — глаза Би под очками горели вдохновением.              — Пиши, — лениво разрешил Тоширо. — Но, если там будет хоть одна рифма про «кровать — мать», я тебя заморожу. На год.              Мой взгляд скользнул по столу жюри. Старый Цучикаге приподнял бровь. Его внимание металось от меня к Тоширо, потом к Итачи и снова ко мне. Райкаге вцепился в подлокотник так, что дерево трещало. Он не сводил глаз с Би, и в этом читалось обещание мучительной смерти. А Мизукаге… кажется, улыбалась. Тепло, почти мечтательно.              Лилинетт подавилась воздухом. Цунаде… откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и с совершенно неприличным удовольствием наблюдала за происходящим.              Би, счастливый, раскланялся и ушёл, уже бормоча себе под нос рифмы:              — Лёд и пламя, два крыла, кошка третьей быть должна… Йо-йо-йо, это хит, это да!              — Би-и! — взревел Райкаге.              Кулак встретился с головой рэпера, и Би отправился в зрелищный полёт. Он врезался в кусты с грохотом, будто с неба упало целое дерево.              Тишина. Только испуганно вскрикнула птица.              Краем глаза я уловила обмен между Тоширо и Итачи. Мгновенный. Как две молнии, сверкнувшие в разных концах неба. В этом коротком взгляде было всё: и общая собственность на маленькую кошку между ними, и молчаливое согласие прикрывать друг друга. И у обоих дрогнули уголки губ.              — Забавный тип, — бросил Тоширо.              Итачи, глядя в сторону кустов, добавил:              — Он прав.              Тоширо замер на секунду. Потом буркнул:              — Жестишь, Учиха. Так Би покажется скромником.              Я выглянула из-за пальцев. Посмотрела на Итачи. На Тоширо. На кусты.              И вдруг хихикнула.              — Чего ржёшь, киса? — проворчал Тоширо.              — Ничего… — я снова спрятала лицо, но все уже видели мою дурацкую улыбку. — Просто… он прав. Мы действительно счастливы.              Тоширо закатил глаза.              — Двое… — вздохнул он так, будто тащил на себе тяжёлый груз. — Опять ваша слюнявая сентиментальность.              Я снова хихикнула и кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло.              — Мы теперь одна команда. Мы семья.              Райкаге приблизился к нам тяжёлой походкой, и от его фигуры веяло такой мощью, что воздух наэлектризовался.              — Чёрт, простите, — прогрохотал он.              Тоширо даже не повернул головы. Его внимание скользнуло по столу, за которым я раскрасневшаяся доедала сладости. Убедившись, что я в порядке, он переключился на Райкаге.              — Такая ерунда. Я только отвечал на вопросы.              Райкаге хмыкнул.              — Ладно. Поговорим о деле. Нам, Каге, очень интересно послушать о Сейрейтее.              — Конечно, — кивнул Тоширо, поднимаясь. — Следи за ней, Учиха.              И направился за Райкаге.              А я осталась. Доедать, допивать и… думать о насущном.              Итачи молча опустился на освободившееся место рядом со мной и невесомо положил руку на спинку моего стула.       

* * *

      Когда последняя рыбка исчезла, организм напомнил о себе настойчиво, не терпящим возражений тычком лапкой в мочевой пузырь.              Я заёрзала. Огляделась по сторонам.              «А где тут туалет?»              — Пойдём?              Я вздрогнула. Рядом, вплотную оказался Итачи. Уже стоя и нависая надо мной. Как кошак, у которого на лапах мягкие подушечки, заглушающие шаги.              — Сама… — пискнула я. — Я… я сама…              — Заблудишься.              Он подхватил меня на руки.              — И-ИТАЧИ! — взвизгнула я. — Что ты делаешь?! Отпусти! Я сама! Я…              — Я донесу.              — Но… но это же… это в туалет! — прошептала я. — Не надо! Это стыдно!              — Почему? — он даже бровью не повёл.              — Потому что… потому что… — я зарылась лицом в его плечо. — Потому что я хочу быть для тебя красивой, а не… не вот такой!              Он чуть заметно улыбнулся.              — Ты красивая всегда, — заверил он просто. — Даже когда хочешь в туалет.              — Нья-я-я! Ты не должен так говорить! Это не помогает! Кошаки так не делают!              — Делают, — спокойно возразил он. — Если любят свою кошку.              Я замерла. В груди ёкнуло. Потом зарылась носом в его шею.              Он нёс меня быстро, но бережно. Люди оборачивались, кто-то хихикал, кто-то умилялся. Я не видела.              — Итачи…              — М?              — Ты… ты никому не скажешь?              — О чём?              — Что ты носил меня в туалет!              Он помолчал.              — Это будет наш секрет.              Я приподняла голову и встретилась с его глазами.              — Ты… Ты самый лучший кошак. Самый-самый.              Он улыбнулся. Той самой, редкой улыбкой, от которой плавился мой мозг.              Донёс меня до места, аккуратно поставил.              — Я подожду здесь, — сказал он.              Кивнув, я скрылась за дверью, чувствуя себя мышкой, которая только что побывала в лапах самого ласкового кота на свете.              Когда я вышла, он стоял там же, прислонившись к стене. Увидел меня, выпрямился и снова подхватил на руки.              — Итачи! — пискнула я. — Можно я сама?              — Я донесу.              И понёс обратно.              Я снова зарылась лицом в его плечо. Но теперь уже не от стыда. А потому что мне было хорошо.              — Спасибо, мой мир, — мурлыкнула я.              Он чуть крепче прижал меня к себе.              Когда мы вернулись, Тоширо уже стоял у стола.              — О, Учиха решил подменить меня в роли такси? — протянул он, с кошачьим коварством.              Я пискнула и снова зарылась лицом в плечо Итачи, но тот уже аккуратно опускал меня на стул.              — Я проводил, — невозмутимо пояснил Итачи. — Она заблудилась бы.              Тоширо вздохнул. Видя, что дразнить Итачи бесполезно, он переключился на меня:              — Ладно, киса, как сходила?              — Н-не спрашивай! — я закрыла лицо руками. — Никогда не спрашивай об этом!              Тоширо довольно засмеялся и потрепал меня по макушке.              — Не смущайся, киса. Учиха в курсе всех твоих секретов.              — Каких ещё секретов?! — взвизгнула я.              — Не дразни её, — вмешался Итачи.              — Я немного. Её мордашка просто прелесть, — скалился Тоширо.              Я попыталась сползти под стол, но Тоширо ловко выудил меня обратно за шиворот.              Итачи и Тоширо переглянулись поверх моей головы. В их лицах читалось одно и то же: «Наша кошка. Самая лучшая. Самая неловкая. Самая любимая».              А я сидела между ними, красная как рак, и думала:              «Ну почему, почему я не могу быть красивой и грациозной?»              Но где-то в глубине урчало тёплое, довольное:              «Они меня любят. Даже такой. Особенно такой».              Глубокий вдох. Выдох.              «Ладно. Викторина ещё не закончена».              Я расправила плечи, одёрнула воротник, который немного сбился, и гордо вскинула подбородок. Ну, насколько это возможно с пылающими щеками.              «Вот так и живём. Меня носят, кормят, поят, дразнят и обожают. И это… это самое лучшее, что могло случиться с бывшей бездомной кошкой».              Итачи снова отступил в тень.              — Второй раунд! — объявил Шикамару.              Я приготовилась. Теперь я была готова ко всему.       

* * *

      Шикамару поднялся, собирая листки у Каге. На его лице застыло выражение человека, который только что пережил нечто утомительное, но неизбежное.              — Мы закончили подсчёты, — произнёс он. — Победитель — Коноха. Представитель… Хитсугая Арасияма.              — Е-ЕЙ!              Я вскинула руки вверх, будто только что выиграла не викторину, а мировой турнир по ловле рыбок лапой.              — Да как эта бестолочь победила?! — взревела Лилинетт.              Я обернулась к ней, надула губы и сложила руки под грудью.              — Я не бестолочь! Я просто… избирательно умная!              — Открою секрет, — протянул Какаши, почёсывая затылок. — С дедукцией у Арасиямы проблемы, но в точных науках по знаниям она не уступает госпоже Цунаде. Просто ленива и изучает только то, что ей действительно интересно. А когда интересно… она неутомима.              — Пфф-ня-ха-ха-ха! — расхохоталась я, гордо выпятив грудь.              — Всегда знал, что жена у меня умница, — Тоширо подошёл и растрепал мои волосы, окончательно превращая старательно уложенную «ёлочку» в гнездо. — Ведь для медицинских техник нужны огромные специфические знания и точная концентрация.              — М-мр-рня-я, — зажмурилась я, подставляясь под его ладонь. — Хвали меня, хвали…              Итачи бесшумно появился с другого бока. Его ладонь одобряюще легла между моих лопаток, и я почувствовала, как невидимый хвост вздыбился от удовольствия.              Я резко открыла глаза и уставилась на Тоширо.              — Ты же не поддавался, любовь моя? — прищурилась. — Иначе я тебя искусаю.              — Не-а, — усмехнулся он и игриво пощекотал мой подбородок.              — Мр-р-р… — я зажмурилась.              — Арасияма, твой приз, — позвал Какаши.              Тоширо отодвинул мой стул от стола, освобождая меня из заточения. Я подошла к длинному столу жюри, всё ещё урча от ласки.              Какаши протянул мне чек. Я глянула на сумму. Цифры поплыли.              — Пресвятые котятки…              — Ещё кое-что осталось не выплачено с твоих последних миссий, — напомнила Цунаде.              — Ах, тех? — я оскалила клыки в хищной улыбке. — Пошли гулять?              — Да, я же обещала. И у меня есть сногсшибательная идея!              — Уо-о! Я готова!              От предвкушения у меня взъерошились пряди на макушке. Энергия накрыла волной, заставляя сиять и ёрзать от нетерпения. Но я развернулась к остальным членам жюри и вежливо, по всем правилам этикета, склонилась в поклоне.              — Большое вам спасибо. Надеюсь, вы приятно провели это время! До встречи!              Под их кивки я развернулась и пошла за Цунаде вприпрыжку. Но на полпути ноги сами остановились. Я развернулась.              Они стояли рядом.              Тоширо с ленивой усмешкой, скрестив руки на груди. Итачи в его тени, чуть позади, но его лицо… он смотрел только на меня. Спокойная уверенность того, кто знает: я вернусь.              Два моих хищника. Два моих мира.              Я поднесла ладонь к губам. Воздушный поцелуй. Один. Для них двоих.              — Чмок!              Потом, разворачиваясь, обернулась через плечо и показала им язык.              — Ня-ха-ха! Не скучайте без меня, хищники!              И убежала в объятия Цунаде, чувствуя спиной их внимание, согревающее даже сквозь ветер. Оно будет греть меня весь вечер, даже когда мы будем бродить по магазинам, тратить выигрыш и делать много глупостей, о которых они узнают только потом.       

* * *

      Зрители уже разбрелись по лавкам и кафе. Участники викторины растворились в сумерках, и улицы опустели. Бирюзовая макушка мелькнула в последний раз и скрылась за поворотом.              Воздух будто бы стал холоднее.              Тоширо замер, засунув руки в рукава, как и всегда, когда хотел к ней прикоснуться, но не мог. Для случайного прохожего — ленивая поза мужа, провожающего жену. Для того, кто умел читать между строк — капитан Готей 13 сканировал пространство. Оценивал каждого из приближающихся Каге. Уровень усталости. Готовность к диалогу. Потенциальную угрозу.              — Чё-ёрт, — выдохнул он, провожая её взглядом. — Я так её вые…              — Будем, — оборвал Итачи. Тёплая нотка, появлявшаяся при ней, исчезла бесследно. — Сначала дела.              Тоширо цыкнул сквозь зубы.              Короткий щелчок и переключение заняло долю секунды. Усмешка сползла с лица. Плечи расправились. Минуту назад мужчина, лыбящийся вслед жене. Сейчас капитан Хитсугая.              — Ну что, Учиха. — Голос сел на тон ниже. — Переключаемся.              Сзади и справа, в двух шагах, замер Итачи. Позиция позволяла видеть всех приближающихся, не привлекая к себе внимания, и в любой момент прикрыть спину. Его взгляд скользил по лицам Каге, фиксируя микродвижения, считывая интонации.              — Так точно, капитан.              Каге подходили. Впереди решительный Райкаге. За ним Ооноки, опирающийся на посох, но глаза острые. Мей чуть поодаль, с расчетом в глазах. Гаара молча замыкал шествие. Чуть в стороне, прислонившись плечом к дереву, стоял Шикамару, рядом с Какаши. Слушал. Запоминал.              Первым подошёл Райкаге.              — Хитсугая. Учиха. — Короткий кивок. — У нас вопросы. Про Сейрейтей. Про ваши технологии.              — Вопросы — это хорошо. — Тоширо позволил себе лёгкий наклон головы. — Значит, готовы слушать.              Ооноки остановился рядом.              — Если то, что мы слышали про ваши коммуникационные устройства, правда… — Он замолк. — Это меняет всё. Связь между деревнями. Координация.              Мей присоединилась к ним. Улыбка стала чуть шире, но внимание оставалось просчитывающим.              — И не только связь. Медицинские технологии. Логистика. Ваш Сейрейтей опережает нас на десятилетия.              Гаара молчал. Его лицо говорило само за себя.              Тоширо выдержал паузу, потом выудил из-за пазухи раскладушку. Металл блеснул в свете заката. Он распахнул устройство, экран засветился.              Райкаге дёрнулся так, будто тот достал взрывную печать.              — Это… что за…              Тоширо повернул мобильный к нему. На экране была Араси, спящая в обнимку с плюшевым котом.              — Араси-чан, — пояснил он. — Пару недель назад снял.              Повисла тишина.              Шикамару у дерева чуть приподнял бровь, покосился на Какаши. Тот только пожал плечами с видом «привыкай, это Сейрейтей».              Ооноки прищурился, вглядываясь в экран.              — Фотография? Как ваше видео на фестивале…              — Верно. — Тоширо ткнул кнопку. Араси во сне пошевелилась, что-то пробормотала про «рыбку».              Каге синхронно выдохнули. Мей прижала ладонь к груди.              — Это… это же настоящее чудо…              Итачи шагнул вперёд. Каге перевели внимание на него. Тот самый стратег, который дирижировал ими в бою с Мадарой.              — То, что вы видели — результат работы технологий Сейрейтея. Устройства связи. Передача изображения, звука, данных на любые расстояния. Сенсоры не нужны. Птицы и гонцы тоже.              Он выдержал паузу, давая информации улечься.              — Для работы сети нужны три вещи. Первое — инфраструктура. Спутники на орбите. Вышки-ретрансляторы. Энергия. Это обеспечит Сейрейтей.              Райкаге напрягся.              — Что вы хотите взамен?              Итачи даже не моргнул.              — Второе — операторы. По двое шиноби связи от каждой деревни. Пройдут обучение в Сейрейтее. Научатся пользоваться, обслуживать, координировать. Вернутся, будут готовить следующих.              Ооноки задумчиво постучал пальцем по посоху.              — Два человека… Это не цена.              — Третье — устройства. — Итачи продолжил, не сбиваясь. — Сейрейтей поставляет по фиксированной цене. Оплата ресурсами, услугами, по договоренности. Ваши шиноби получают новые партии, отправляют неисправные на ремонт, распределяют между подразделениями.              Мей подалась вперёд.              — А если мы захотим научиться делать их сами?              Итачи чуть склонил голову. Он ждал этого вопроса.              — Следующий этап. Через пять-десять лет. Когда появятся специалисты и инфраструктура. Сейрейтей готов делиться технологиями. Сначала научитесь пользоваться. Потом обслуживать. Потом производить.              Каге переглянулись. В их лицах читалось понимание: это не грабеж. Не попытка нажиться. Это честная сделка.              Райкаге хмыкнул и коротко кивнул.              — Ты всё просчитал, Учиха. Как всегда.              — Это моя работа.              Ооноки прищурился.              — А если мы не согласимся?              В разговор вступил Тоширо.              — Тогда вы останетесь с птицами и гонцами. А мы с сетью, которая свяжет весь мир. И через пять лет разрыв в технологиях станет таким, что догонять будет поздно.              Тишина сгустилась. Каждый из Каге взвешивал эти слова, примерял на свои деревни, свои армии, свои амбиции.              — Но мы не за этим пришли, — добавил Тоширо. — Мы пришли договариваться. Потому что общий враг показал: поодиночке мы еда. Вместе сила.              Он кивнул на Итачи:              — Учиха подготовит детальный график и смету.              Пока Итачи пояснял детали, Тоширо слушал, но вдруг его внимание ушло в сторону. Туда, где за ларьками скрылась бирюзовая макушка.              Он моргнул и вернулся в реальность.              — Ну что, поспешим? Нам еще нужно успеть мебель заказать.              Каге моргнули.              Ооноки нахмурился.              — Мебель?              Тоширо пожал плечами.              — Араси-чан с утра сидеть было неудобно. В новом поместье Учиха мебели нет. А она у меня… — Короткая пауза, в глазах мелькнула тёплая усмешка. — …капризная. Если к вечеру не будет мягкого стула, я этого не переживу.              Итачи добавил ровно, будто речь шла о стратегическом запасе провианта:              — Стол, шкафы, кровать. Я уже составил спецификацию.              Тоширо кивнул.              — Вот. Видите? Учиха уже всё просчитал. Так что давайте быстро и по делу. У нас график.              Каге снова переглянулись.              Райкаге медленно произнёс:              — Вы… вы сейчас серьёзно? Мы тут будущее Альянса решаем, а вы…              Тоширо перебил.              — Будущее Альянса решается именно поэтому. — Он мотнул головой в сторону, куда ушла Араси. — Чтобы у них было будущее. Чтобы ей и детям было где сидеть. Это и есть цель. Всё остальное — средства.              Мей поняла первой.              — Вы… вы правда ради неё всё это?              Тоширо посмотрел на неё. Во взгляде непоколебимая уверенность.              — Ради нее. Ради них. — Короткий кивок в сторону Итачи. — Ради нас. Всё, что мы делаем только для этого.              Итачи молчал. Просто стоял рядом, но в этой неподвижности читалась та же клятва.              Тоширо вдруг хмыкнул.              — Мне бы и футона в казарме хватило. Но ради неё я готов и курятник с качелями построить.              Итачи кивнул.              — Дом на дереве и додзё в планах.              Тоширо покосился на него. В глазах заплясали искры.              — Слышали? Учиха планирует на пятнадцать лет вперёд. Дом на дереве… — Он покачал головой. — Ладно. Разберёмся.              Усмешка вышла кривой. В ней смешались хищная уверенность капитана, тёплая нежность мужа и то самое дикое веселье, которое появлялось только рядом с ней.              Ооноки крякнул.              — Ладно. Давайте по делу. Быстро. У нас тут, оказывается, мебель ждут.              Райкаге хмыкнул.              — Мебель… Дом на дереве… Никогда не думал, что буду обсуждать межнациональные соглашения под давлением заказа стульев.              — Привыкайте, — фыркнул Тоширо.              Чуть поодаль Шикамару наблюдал. Он потёр переносицу и негромко пробормотал:              — Морока. С этими двумя теперь всегда будет морока.              Какаши перевёл взгляд с Тоширо на Итачи, на горизонт.              — Ну, по крайней мере, они знают, ради чего воюют. — Короткая пауза. — Ты же понимаешь, ради чего всё это?              Шикамару помолчал.              — Понимаю. Это не просто стулья и дом на дереве. Это наследие. То, ради чего они сражались.              Какаши положил руку ему на плечо.              Шикамару смотрел, как начинаются переговоры, которые изменят всё.              — Ладно, — выдохнул он, отлипая от дерева. — Пойду я. Завтра рано вставать, в исследовательский отдел зайти. А этим… — Он мотнул головой в сторону Тоширо и Итачи, — ещё мебель заказывать.              Какаши усмехнулся.              — Иди. Я останусь. Посмотрю, как они будут торговаться за стулья.              Шикамару сделал пару шагов, но остановился.              — Какаши-сенсей.              — М?              — Асума-сенсей говорил… — Шикамару запнулся, подбирая слова. — Говорил: «Защита короля — это не просто фигура на доске. Это всё, что останется после тебя».              Он снова посмотрел на Тоширо и Итачи.              — У них этот «король» сейчас по магазинам с Цунаде-сама гуляет. И они готовы перевернуть мир, чтобы ей было удобно сидеть.              — И что думаешь? — тихо спросил Какаши.              Шикамару хмыкнул.              — Думаю, Асума-сенсей бы одобрил. Морока, конечно, та еще. Но… правильная.              Он развернулся и зашагал прочь.              Какаши остался стоять. Смотрел, как Итачи что-то чертит на карте, как Тоширо парирует возражения Ооноки с ледяным спокойствием. Как двое мужчин перекраивают мир.              Он видел, как Райкаге постепенно смягчается. Видел, как Мизукаге записывает каждое слово. Видел, как Цучикаге хмурится, но молчит, старый лис не любил перемен, но чувствовал их неизбежность. Даже Казекаге, казалось, оживился, с сосредоточенным видом разглядывая схему Итачи.              Будущее наступало.       

* * *

      После переговоров Каге начали расходиться. Площадь опустела. Только ветер шелестел бумагами на столах.              Ооноки уже собрался уходить, когда Тоширо окликнул его:              — Цучикаге-доно.              Старик обернулся. В глазах настороженность и любопытство.              — Ещё вопросы, капитан Хитсугая?              — Заказ. Мастеру Тенгу.              Ооноки приподнял бровь:              — Тенгу? Снова кимоно?              — Зимнее. Для Араси-чан. — Тоширо говорил так же, как докладывал о стратегической операции минуту назад. — С меховым воротником. С утеплённым подкладом. С учётом беременности.              Он протянул свиток.              Ооноки взял, повертел в руках.              — Ни размеров? Ни пожеланий по ткани?              — Тенгу знает, — ответил Тоширо. — Он уже шил для неё.              — А цена?              — Пусть назовет сам. Я на всё согласен.              Ооноки смотрел на него долго. Потом хмыкнул.              — Двадцать миллионов. Тридцать. Вы даже не спросите?              — Нет.              — Почему?              Тоширо посмотрел в сторону, где давно скрылась бирюзовая макушка.              — Потому что она заслужила самое лучшее. А я могу это дать.              Ооноки помолчал. Потом спрятал свиток в рукав.              — Передам. — Короткая пауза. — Но с вас должок, капитан.              — В разумных пределах.              Когда Ооноки ушёл, Итачи бесшумно подошёл ближе.              — Тенгу? — тихо спросил он.              — Ага.              — Зимнее кимоно?              — Ага.              — Она не знает?              — Не-а.              Итачи кивнул. Помолчал. Потом уголок его губ дрогнул.              — Она будет в восторге.              — Надеюсь.              — И в ужасе, когда узнает цену.              Тоширо фыркнул.              — Не узнает. Это мой подарок на её день рождения.              Они стояли так несколько секунд.              — Учиха.              Итачи чуть повернул голову.              — Ты ничего не скажешь ей?              — Нет. — Итачи покачал головой. — Даже под пытками.              Тоширо кивнул. Достал мобильный. Пролистал фотографии. Остановился на той, где Араси спит, уткнувшись носом в плюшевого кота.              — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — у меня есть и другое видео.              Итачи поднял взгляд.              — С фестиваля. Тот танец.              Итачи молчал. Но пальцы, висящие вдоль тела, чуть заметно сжались.              — Хочешь глянуть?              Несколько секунд тишины.              — Да, — сказал Итачи. Тихо.              Тоширо пролистал дальше. На экране Араси в облике Акане. Красное кимоно. Невозможный изгиб. Колокольчик звенит. Прожектора выхватывают босые ступни.              Итачи смотрел. Знал, почему она танцевала так откровенно. Знал, что это был не её выбор, но что она сделала его своим.              Тоширо покосился на Итачи. В глазах стратега плескалось что-то неуловимо тёплое.              — Она была прекрасна, — выдохнул Итачи.              Тоширо хмыкнул.              — Ты тогда так странно смотрел.              — Я не понимал, — признал Итачи. — Теперь понимаю.              Тоширо хмыкнул снова. Коротко. Тепло.              — Ага. Моя кошка.              Итачи кивнул. Один раз. Медленно.              — Наша, — поправил он.              Тоширо оскалился, но спорить не стал.              — Ладно. Наша.              Несколько секунд тишины. Потом Тоширо тихо произнёс:              — Учиха. Ты понимаешь, что мы сейчас делаем?              Итачи, не поворачивая головы, ответил так же тихо:              — Сеть. Которая свяжет мир.              Тоширо усмехнулся.              — Которая позволит нашим котятам звонить матери, когда они уедут в Коноху. Чтобы она не сходила с ума.              Итачи замер. Совсем. Даже дыхание, кажется, остановилось на миг.              Потом уголок его губ дрогнул снова.              — Я надеялся, ты об этом не подумаешь. Пришлось бы объяснять.              Тоширо закатил глаза.              — Я капитан. Я обязан думать на десять шагов вперёд. — Короткая пауза. — Даже если эти шаги наши дети через пятнадцать лет.              Итачи опустил взгляд. Помолчал. Потом произнёс:              — Она будет в ужасе.              В глазах Тоширо зажёгся хищный огонёк.              — Нужно больше котят. Постараемся.              Итачи издал резкий выдох. Эквивалент дикого, с трудом сдерживаемого хохота.              Тоширо медленно повернул голову.              — Ты… ты сейчас смеялся?              — Я? — Итачи восстановил маску, но уголки губ всё ещё подрагивали. — Нет.              — Ты. Смеялся. Надо же. Дожили.              Итачи отвёл взгляд, но в голосе проскользнула тёплая нотка:              — Представил, как она будет кричать на нас. Когда поймёт, что мы это спланировали.              Тоширо тоже не сдержал усмешки:              — Она будет бузить. И плакать. И мурлыкать. И кусаться. Одновременно.              — Значит, мы сделаем всё правильно.              Тоширо кивнул:              — Ага. А теперь пошли. Пока она гуляет.              Они развернулись и зашагали в сторону торговых рядов.              — Сначала мебель, — начал Тоширо, снова становясь собой. — Кровать высокая. С мягким матрасом.              — Да.              — Туалетный столик. Она утром сидела, скрючившись креветкой.              — С зеркалом. И подсветкой, — добавил Итачи.              Тоширо покосился на него:              — Подсветкой?              — Она любит яркий свет, когда красится. В Сейрейтее у неё такой.              — …Ты даже это запомнил?              — Естественно.              Тоширо хмыкнул, но спорить не стал.              — Ладно. Стул. Мягкий. Чтобы не капризничала, когда сидит.              — Вот спецификация, — ровно сказал Итачи.              Он протянул сложенный лист. Тоширо развернул. Там было: «Кровать (220*220), столик туалетный (с подсветкой), стул мягкий (с высокой спинкой), полка для косметики (3 яруса)…»              Список был длинным.              Тоширо поднял взгляд на Итачи.              — Учиха.              — М?              — Ты ненормальный.              — Ты капитан. Я твой стратег. Это моя работа просчитывать всё, включая мебель.              Тоширо открыл рот, закрыл, потом выдал:              — Ладно. Идём. Купим этот чёртов склад мебели.              Они зашагали дальше.       

* * *

      Мы с Цунаде неспешно бродили по вечерним улицам Конохи.              Воздух остывал, наполняясь запахами жареных каштанов и предзакатной тишиной. Тени удлинялись, сливаясь в сумеречную дымку. Где-то вдалеке лаяла собака, этот звук казался единственным напоминанием, что мир не замер, а просто притих, готовясь к ночи.              Наш лёгкий треп казался целительным бальзамом, возвращением к себе после всех этих дней в Сейрейтее, после суматохи с войной и вечным ожиданием. Мы болтали о пустяках. О её бесконечных пациентах, которые, по её словам, «доведут до ручки даже бессмертного». О моих капризах, что Тоширо исполнял с каменным лицом, а Итачи с тихой, незаметной улыбкой. О том, что Юу серьёзно взялся за учёбу и теперь терроризирует больничную библиотеку.              — Этот твой братец, — Цунаде покачала головой, но в голосе слышалась тёплая усмешка, — вчера заявился ко мне с вопросом, можно ли использовать чакру для диагностики внутриутробных патологий. Я ему говорю: «Ты хотя бы анатомию выучи для начала». А он: «Я выучил. Спросите». И ведь спросила — ответил. Представляешь?              — Представляю, — улыбнулась я. — Он если загорится, то не остановишь.              — В кого только такой упёртый? — Цунаде хитро прищурилась.              — В меня, наверное, — хмыкнула я. — И в папу. Папуля тоже, если что вобьёт себе в голову...              Цунаде закатила глаза, но улыбнулась шире.              Мы зашли в маленькую лавку с тканями. Я машинально перебирала шёлк, пропуская сквозь пальцы нежно-голубой отрез, цвета утреннего неба. Цунаде стояла рядом, лениво разглядывая какой-то другой, с замысловатым узором.              — Хороший шёлк, — заметила она. — Для малышей пойдёт.              — Ага, — кивнула я, но мысли мои были далеко.              Тишина повисла между нами. Не тяжёлая, но какая-то... наполненная. Такая бывает, когда люди знают друг друга достаточно, чтобы не заполнять каждую паузу словами.              — Ты какая-то задумчивая сегодня, — заметила она.              — Просто... — я пожала плечами, отводя взгляд. — День такой. Вспомнила многое…              — Ага, — согласилась она. И вдруг, после паузы, добавила: — Письмо твоё я получила.              Я замерла. Рука с тканью застыла в воздухе.              — Давно пора было сказать, — пробормотала я, не оборачиваясь.              — Я не молчу, — в её голосе появилась та самая хрипотца, которую я так хорошо знала. — Я думаю.              — И что надумала?              Цунаде не ответила сразу. Подошла к другой полке, взяла отрез тёмно-синего шёлка.              — Знаешь, — сказала она наконец, — когда я прочитала «ты не одна»... я сначала разозлилась.              — На меня? — я наконец обернулась.              — Нет. На себя. — Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Потому что поняла: я действительно чувствовала себя одинокой. А должна была знать, что это не так. У меня есть Сакура, Шизуне, деревня... но...              — Но это другое, — закончила я за неё.              — Да. Это другое.              Мы помолчали. За окном лавки зажглись первые фонари. Жёлтые, тёплые, они разгоняли сумерки, делая улицу уютной, почти сказочной.              — Я купила ткань, — сказала я, откладывая голубой отрез. — Пойдём дальше?              — Пойдём.              Мы снова двинулись по улице. Впереди маячила вывеска кафе, откуда тянуло ванилью, но я не спешила туда. Разговор висел в воздухе, требуя продолжения.              — Цунаде, — начала я, глядя прямо перед собой. — Можно спросить?              — Валяй.              — Ты жалеешь, что не сказала ему? Джирайе… Не дала шанс. Не позволила себе?              Она шла молча. Так долго, что я уже начала думать, что не ответит. Потом остановилась у витрины с посудой. Смотрела на керамические чашки, но я знала: она их не видит.              — Каждый день, — произнесла она тихо. Так тихо, что я едва расслышала.              Я подошла ближе, встала рядом.              — Я знала.              — Откуда? — она повернулась ко мне. В её глазах блестело что-то, чему она не позволяла пролиться.              — Потому что я тоже боялась. Долго. — Я смотрела ей прямо в глаза. — Думала, что если позволить себе любить, то потеряешь. А потом потеряешь себя. И останешься пустая. Как выеденное яйцо.              — И что изменилось?              Я улыбнулась. Сама не заметила, как.              — Они. Заставили поверить, что можно иначе.              Цунаде смотрела на меня. Долго. Потом хмыкнула и отвернулась к витрине.              — Везёт тебе.              — Не везёт. — Я покачала головой. — Заслужила.              — Скромная ты наша, — усмехнулась она, но в усмешке слышалось тепло.              — Я не скромная. Я честная.              Мы зашли в кафе. Пахло так, что у меня сразу заурчало в животе. Цунаде заказала саке (ей принесли в маленьком чайничке, делая вид, что это чай), я клубничный чай со сливками и корзиночку с пирожными.              Устроились у окна. Снаружи уже совсем стемнело, фонари горели ярко, прохожие спешили по своим делам.              — Знаешь, Араси... — Цунаде вертела в руках чашку, не поднимая глаз. — Глядя на вас, я начинаю верить, что не всё так плохо.              — Так и есть. — Я откусила пирожное, зажмурилась. — Не всё плохо.              — Для тебя — да.              — И для тебя будет, — я открыла глаза и посмотрела на неё. — Потому что ты заслужила. А жизнь она справедливая. Иногда.              Цунаде горько усмехнулась:              — Джирайя не заслужил.              Я положила пирожное. Смотрела на неё. На эту великую женщину, легенду, Пятую Хокаге, которая сейчас сидела передо мной с такой болью в глазах, что у меня сердце сжималось.              — Не заслужил, — согласилась я. — Но он был дураком. А дураки всегда уходят красиво.              — Это должно меня утешить?              — Нет. Это просто правда.              Цунаде молчала. Смотрела в окно. Я не мешала. Просто сидела рядом, пила сливки и ждала.              — Ты знаешь, — заговорила она наконец, — он ведь всегда был таким. Дураком. Влюблённым дураком. Писал свои книги, подглядывал за женщинами в банях, вечно влипал в истории... — Она усмехнулась, но в усмешке была нежность. — А когда дело доходило до серьёзного... он становился другим. Надёжным. Сильным. Упрямым, как бык.              — Ты его любила, — сказала я. Не спросила.              — Любила? — Цунаде покачала головой. — Я не знаю. Я не позволяла себе думать об этом. Слишком много всего было. А потом он ушёл. А я осталась. И запретила себе.              — А надо было разрешить.              — Надо было, — согласилась она. — Теперь поздно.              — Не поздно. — Я положила руку на её ладонь. — Ты жива. Он жив в твоей памяти. Это тоже любовь. Другая, но тоже.              Цунаде посмотрела на наши руки. Потом перевела взгляд на меня.              — Откуда ты такая взялась, а? Такая... заноза.              — Из Сейрейтея, — улыбнулась я. — Прилетела на ястребе.              — Дура.              — Знаю.              Она улыбнулась. Первый раз за вечер по-настоящему.              Мы вышли из кондитерской. Ночь окончательно вступила в свои права, но улицы не пустели, Коноха жила своей жизнью. Мы шли не спеша, болтая о всякой ерунде. О прошедшей викторине, о предстоящем фестивале, о том, что Сакура опять подралась с Наруто, а Саске всё такой же угрюмый. Но где-то в глубине пульсировало одно навязчивое желание, царапалось изнутри, требуя выхода.              А потом я увидела это.              Небольшая, солидная ювелирная лавка. Витрина скромная, но в ней чувствовалась порода: благородный блеск металла и глубокая, завораживающая игра камней.              Я замерла на полушаге. Сердце ёкнуло так, будто кто-то щёлкнул по нему пальцем, привлекая внимание.              Цунаде, заметив мой взгляд, лишь приподняла бровь, но ничего не сказала. Просто остановилась рядом, терпеливо наблюдая.              Перед глазами всплыло сразу два образа. Тоширо, приморозивший кольцо к пальцу в той ледяной пустоши, чтобы не потерять. Жест отчаяния и любви, высеченный в моей памяти навсегда. И Итачи, на чьей руке ничего не было. Его длинные тонкие пальцы, которые так умеют касаться... пустые.              «У Тоширо есть кольцо. У него есть символ, который он носит, не снимая. А у моего чёрного кошака ничего. Только шрамы и пустота на безымянном пальце».              Ладонь сжалась в кулак.              «Это неправильно. Я это исправлю. Чтобы все знали: этот кот мой. До последней шерстинки».              А ещё вспомнилась ночь. В мой день рождения. Его тело надо мной, его шёпот, срывающийся в хрип: «Ты — моя жизнь». И мой ответ, выдохнутый в темноту, как клятва, как приговор, впившийся в его влажную спину когтями: «Я такая жадина... никому тебя не отдам».              — Ты чего застыла? — голос Цунаде вырвал меня из воспоминаний.              Я обернулась к ней.              — Кольцо, — выдохнула я. — Для Итачи.              Цунаде посмотрела на витрину. Потом на меня:              — Дорого.              — Плевать.              Она усмехнулась коротко, понимающе.              Я уже толкала дверь.              Колокольчик звякнул. Внутри пахло деревом, старым бархатом и благородным металлом.              Продавец, пожилой мужчина с внимательными глазами, поднялся навстречу. Его внимание скользнуло по моему животу, и в нём мелькнуло тёплое понимание.              — Чем могу помочь? — голос у него оказался под стать обстановке тихий и бархатный.              — Мужское обручальное кольцо, — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. — Из платины.              Цунаде за спиной тихо хмыкнула. Я не обернулась, но знала: она улыбается.              Он кивнул и выложил передо мной бархатную подушечку с несколькими вариантами.              Массивные, витые, с камнями, с затейливой гравировкой... Я перебирала их, но ничего не отзывалось внутри. Всё было не то. Слишком громко. Слишком вычурно. Не для него. Итачи не нуждался в украшении. Ему нужна была суть. Тишина, за которой скрывается буря.              — Есть что-то... проще? — попросила я, чувствуя, как внутри закипает разочарование.              Пришлось нагнуться, разглядывая нижние полки. В витрине, ярусом ниже, лежали другие мужские кольца. Дороже. Гораздо дороже, видимо, продавец не решился смущать меня их ценниками. И одно из них… я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Матово-блестящее. Широкое. Увесистое. Без единого камня, без лишних деталей. Просто ободок, в котором чувствовалась порода, сила и благородство.              Как клинок в ножнах.              Как он.              — Вон то кольцо, — я ткнула пальцем в стекло. — Матовое. Самое широкое из мужских.              Он кивнул и выложил передо мной подушечку. Кольцо было ещё красивее вблизи. Совершенное в своей простоте.              Я взяла его. Металл был прохладным и тяжёлым, с той особой увесистостью, которая не давит, а успокаивает. Как рука Итачи на моём плече в минуты, когда мир рушится.              Надела на большой палец. Село идеально, чуть свободно, ровно так, чтобы на безымянном пальце Итачи сидело впору.              — Его размер, — кивнула я продавцу.              Он понимающе кивнул, записывая что-то в блокнот.              — Стоимость, госпожа...              — Я видела ценник, — перебила я.              Шестнадцать миллионов. Шесть нулей на маленькой табличке. Цифры, которые когда-то, с кольцом Тоширо, заставили бы моё сердце провалиться в пятки. Сейчас я смотрела на них и чувствовала только странное спокойствие.              «Он стоит всего. Каждой моей слезы, что я пролила, вытаскивая его с того света. Каждой капли крови, что смешалась с его ранами. Каждого удара сердца. А это просто металл. Который будет об этом напоминать».              — Я беру, — прошептала я, чувствуя, как внутри разливается торжествующее тепло.              Продавец удивлённо моргнул, видимо, не каждый день беременные женщины вот так, не торгуясь, выкладывают состояние. Но спорить не стал. Достал из-под прилавка бархатную коробочку, бережно уложил кольцо внутрь.              Я смотрела, как его пальцы заворачивают мою покупку. И где-то в груди разгорался тихий, мурлыкающий огонь.              «Я вытаскивала тебя с того света. Твой глаз, который видел тьму и смерть, теперь видит свет. Твоё сердце, которое останавливалось, теперь бьётся у моей груди. Ты мой. Весь. И это кольцо метка. Чтобы знали: этот чёрный кошак занят. И точка».              Я провела пальцем по своему безымянному пальцу, где сидело кольцо от Тоширо. Тонкое, изящное. Рядом с ним, в сердце, теперь будет жить и это, новое обещание.              — Готово, — продавец протянул мне коробочку.              Я взяла её. Спрятала в карман. Коробочка тут же начала жечь бок сквозь ткань. Приятно. Тревожно. Обещающе.              Продавец, глядя на моё лицо, улыбнулся:              — Платина — это навечно.              Я застыла.              Слова упали в звенящую тишину, как тяжёлый камень. Тёмные, холодные, пугающие.               «Навечно у меня не получится. Моё «навечно» измеряется годами, которые… которые ещё остались. Лет на… Нет. Неважно. Сколько бы ни было. Этого хватит. Должно хватить».              Странная мысль. Горькая. Колючая. Она оцарапала что-то внутри, но я мотнула головой, отгоняя её прочь. Не сейчас. Не здесь. Но она зацепилась где-то в глубине, застряла между рёбер, царапая изнутри.              — Араси.              Голос Цунаде за спиной. Я обернулась.              Она стояла, скрестив руки под грудью, и смотрела на меня с выражением, которого я у неё никогда не видела. Что-то тёплое, почти материнское. Понимание.              Она подошла и положила руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую, надёжную. Она, конечно, всё знала. Всё поняла.              — Он оценит, — тихо сказала она. — Такие, как он, понимают цену молчания и правильных жестов. Ты купила ему не просто кольцо. Ты купила ему право быть целым.              Я замерла. Коробочка в кармане стала тяжелее.              — Я... — голос сорвался на шёпот. — Я просто хочу, чтобы у него было. Как у Тоширо. Чтобы не пустота. Чтобы было, за что держаться, когда меня нет рядом.              — Знаю, — Цунаде выдохнула, будто сбрасывая груз лет. Потом шагнула ближе и притянула меня к себе, обняв за плечи по-медвежьи, но бережно. — Хоть чему-то я тебя научила.              Я уткнулась носом в её плечо.              — Чему? Тратить миллионы на мужчин?              — Любить, — поправила она, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. — По-настоящему. Не задумываясь о цене. Не считая. Просто брать и делать. Потому что иначе нельзя.              У меня защипало в носу. Я сжала коробочку в кармане так крепко, что уголки больно впились в ладонь.              — Оплата… по счёту? — нерешительно поинтересовался мужчина за прилавком, деликатно кашлянув.              — Наличные! — просияла я, прогоняя грусть, и сложила печати. На стойке с тихим стуком материализовалась холщовая сумка, туго набитая моим лотерейным выигрышем из Сейрейтея. — И чек! — выудив из-за воротника помятый листок за викторину, я шлёпнула его на стол.              — О, неплохо. Опять сорвала джекпот? — догадалась Цунаде.              — А ты хорошо меня знаешь! Всё честно заработанное! Ня-ха-ха!              Продавец в благоговейном ужасе окинул взглядом гору купюр и решительно кивнул. Деньги исчезли в сейфе с почтительной скоростью.              — А теперь за бельём, — безапелляционно заявила Цунаде, вытаскивая меня из ювелирного за шиворот.              — Сейчас? Ты же гуляем! Зачем?              — Затем, что старое уже мало, — она хитро прищурилась. — И Тоширо оценит. Дом, наверное, с фундамента сдвинется.              Я вспыхнула до корней волос, чувствуя, как горят не только щёки, но и уши. Спорить не стала. Потому что она была права. А кошка внутри довольно потянулась, предвкушая вечер.              Мы вышли на улицу. Воздух пах уличной едой, свободой и близким счастьем. А в кармане, рядом с колотящимся сердцем, лежала коробочка, в которой спало обещание.              — Знаешь, — сказала Цунаде, когда мы снова двинулись в путь, — а ведь ты права. Про Джирайю.              — В чём?              — В том, что он был дураком. И что уходить красиво — это по-дурацки. — Она помолчала. — Но я рада, что он был в моей жизни. Даже если я не позволяла себе всего.              — Он знал, — заверила я. — Такие дураки всегда знают.              — Думаешь?              — Уверена.              Цунаде посмотрела на меня. В свете фонарей её глаза блестели, но слёз в них не было. Только тихая, умудрённая грусть.              — Спасибо, Араси.              — За что?              — За то, что не боишься говорить правду.              Я улыбнулась:              — Это ты меня научила. Когда я ошиблась в первый раз и чуть не угробила пациента. Ты сказала: «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Пациент должен знать, что с ним».              — Это про медицину, — возразила она.              — А жизнь та же медицина.              Цунаде остановилась. Посмотрела на меня долгим взглядом. А потом вдруг шагнула вперёд и снова обняла меня. Крепко, по-настоящему.              — Дура ты, Араси, — выдохнула она мне в макушку.              — Знаю, — ответила я, утыкаясь носом в её плечо.              — Самая лучшая дура, которую я встречала.              Мы стояли так посреди ночной улицы, под фонарями, и прохожие обходили нас стороной, улыбаясь.              Магазин белья оказался царством кружева, шёлка и полупрозрачных тканей. Здесь пахло дорогими духами и чем-то сладким, запретным.              Продавщица, женщина лет сорока с понимающей, чуть хитрой улыбкой (такие улыбки бывают у тех, кто знает о мужчинах всё и немного больше) провела нас в просторную примерочную. Она принесла сразу несколько охапок: от скромных хлопковых комплектов до таких, глядя на которые хотелось одновременно провалиться сквозь землю и немедленно всё примерить.              Я перебирала вешалки, и вдруг замерла.              На отдельной вешалке, словно на троне, висела леопардовая комбинация. Шёлковая, с глубоким декольте, на тонких, почти невесомых бретельках, которые обещали соскользнуть с плеч от одного только жаркого взгляда. Рядом красовался лифчик в том же принте и миниатюрные стринги, которые скорее намекали на своё существование, чем действительно что-то прикрывали. Они были созданы не для того, чтобы скрывать. Они были созданы для того, чтобы сводить с ума.              — Ох... — выдохнула я, чувствуя, как кончики ушей начинают гореть.              Цунаде заглянула через моё плечо и присвистнула:              — Ого. Это уже не бельё. Это боевое оружие.              Я прижала комбинацию к себе, приложила к груди, крутнулась перед зеркалом. Шёлк струился, обтекал мой беременный живот, словно вода, подчёркивал то, что нужно, и дразняще обещал то, о чём лучше было не думать прямо сейчас, чтобы не растечься лужицей на пушистом ковре примерочной. Ткань холодила кожу, но внизу живота, уже разгорался опасный огонёк.              В зеркале отражалась хищница. Дикая кошка, вышедшая на охоту.              — Она такая... — прошептала я, разглядывая своё отражение. Глаза горели, губы сами собой расплывались в ухмылку. — Дикая! Как я! Это же я в чистом виде! Моя шкурка!              Цунаде, сидя на пуфике, откровенно угорала.              — Тоширо с ума сойдёт! — выдавила она сквозь смех. — Итачи, наверное, вообще дар речи потеряет. Два величайших воина и беременный леопард. Это же взорвёт им мозг!              Я оскалилась своему отражению:              — В том и план, ня-ха-ха!              Комплект отправился в общую кучу покупок.              — Берём три, ты всё равно скоро ещё вырастешь, — деловито объявила Цунаде продавщице. — Фиолетовый к твоим глазам и загару. Белый для элегантности. И леопардовый, куда ж без него.              Я только закивала, пряча пылающее лицо в ворохе шёлка.              Мы вышли из магазина, и я прижимала пакеты к животу, словно величайшие сокровища. Воздух ударил в лицо прохладой, смешанной с запахами осени, но мне было жарко. От предвкушения, от мыслей, от образов, что рисовало воображение.              «Пусть будет всё, — подумала я. — Кольцо для моего молчаливого чёрного кота. Бельё для моего снежного барса. И пусть они знают: я их люблю. Каждого по-своему, каждой частицей своей души. И обоих сразу. Без остатка».              В кармане, у самого сердца, лежала вечность в виде платинового кольца. В пакете спал огонь в виде леопардовой комбинации.              Я подняла голову к небу. Звёзды над Конохой зажигались одна за другой, рассыпаясь по тёмному бархату, как алмазная крошка. Где-то там пряталась луна, которую так любят все кошки. И мои хищники — один с глазами цвета бирюзы, другой с бездонными омутами — ждали меня дома.              «Ждите меня, мои хорошие. Мои сильные. Мои невозможные. Я уже иду. И у меня для вас сюрпризы. Дома будет жарко. Очень жарко. Даже если Тоширо попытается всё заморозить, даже если Итачи спрячется в свою тишину. Я всё разнесу. Потому что я ваша буря».              Чмокнула Цунаде в щёку на прощание и, прижимая к себе пакеты, растворилась в сумерках, полная решимости и любви.       

* * *

      Ориентируясь по сенсорному восприятию, благодаря восстановившейся после ужина с Цунаде чакре, я наконец подошла к воротам поместья и замерла.              В доме горел свет. Тёплый, золотистый, он лился из щелей между сёдзи, рисовал во дворе длинные уютные полосы, обещая покой и безопасность. Пахло чем-то вкусным, жареным: Тоширо, что ли, готовил? Запах дома. Тот, что невозможно ни с чем перепутать.              — Ня-ха-ха, я дома! — крикнула я в темноту, и голос разлетелся эхом по пустому двору.              — С возвращением! — донеслось с веранды. Не один голос. Три.              Сердце подпрыгнуло от счастья.              Тоширо, Итачи и выскочивший откуда-то сбоку Юу стояли на крыльце. Тоширо с ленивой усмешкой, скрестив руки на груди. Новенькая голубая юката слегка колыхалась на ветру, открывая вид на ключицы, от которых у меня отключался мозг. Итачи в чёрном, привычно сливаясь с темнотой, но я чувствовала тепло его взгляда, прожигающего кожу даже сквозь сумерки. Юу сиял, как ёлочная игрушка, и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, уже собравшись уходить на ночную смену.              — Мр-р-ня! — просияла я, торопливо подбегая к ступенькам. — Я вас нашла! Сама! Справилась!              Итачи сошёл с крыльца. Тень отделилась от стены, стала плотнее, теплее. Он забрал у меня пакеты и аккуратно отставил в сторону, даже не взглянув на них. Присел на корточки, помогая разуться. Его горячие пальцы коснулись моих лодыжек, и по коже побежали знакомые мурашки даже через плотную ткань чулков. Мурчание внутри стало громче.              — Выглядишь радостной, — Тоширо наклонился, чмокнул меня в губы коротко, но по-хозяйски. — Повеселились?              — Дя-я! — я подалась на поцелуй, вдыхая знакомый запах мяты и лёгкого мороза.              — Сестрёнка! — взвизгнул Юу, замечая то, от чего у него, кажется, отказали все тормоза. — Это же чулочки! Новые! Пушистые! Я такие в журнале видел!              Он подхватил меня на руки, даже не спрашивая, поднырнул под колени и рванул в дом, хохоча как безумный щенок, дорвавшийся до любимой игрушки. Я только пискнула, вцепившись в его плечи, болтая ногами в воздухе.              — Зараза! — рявкнул Тоширо, кидаясь следом. Ледяная аура вспыхнула на секунду, примораживая траву. — Поставь её, где взял!              Но мы уже влетели в комнату, и я забыла, зачем вообще собиралась на кого-то ругаться.              Там, где раньше лежал скромный футон, теперь возвышалась она. Огромная кровать. Широкая, как поле битвы, на котором можно развернуться не на шутку. Высокая, как сугроб, в который хочется нырнуть с головой. Застеленная свежим бельём.              — Ах! — выдохнула я, вырываясь из рук Юу и с разбегу запрыгивая на это великолепие.              Я утонула. В мягкости, в перине, в подушках, в одеяле, пахнущем безопасностью. Запахом дома. Запахом того, что меня любят. Перевернулась на спину, раскинула руки и ноги, зажмурилась от удовольствия.              — М-м-м, как мя-я-ягенько… — протянула, потягиваясь и вминая коготки в пушистое покрывало. — Моё-о-о…              И тут я заметила, запрокинув голову.              У стены стоял туалетный столик. С тремя поворачивающимися зеркалами, с лампочками по контуру, которые мягко светили даже сейчас. Из светлого дерева, тёплого на вид. Косметика, которую я перед уходом оставила разбросанной на кухонном столе, теперь была расставлена с геометрической чёткостью, достойной почерка Итачи: по полочкам, по баночкам, по кисточкам. Идеальный порядок.              А перед столиком стоял высокий стул. С мягкой пушистой обивкой.              У меня перехватило дыхание.              «Эти двое… — подумала я, зарываясь носом в одеяло. — Они что, сговорились? Решили меня сегодня добить своей заботой? Я же сейчас разревусь…»              — Обожаю… — шепнула я в одеяло, чувствуя, как внутри разливается что-то огромное и пушистое, размером с эту кровать.              И в этот момент идиллия рухнула.              — Ах ты изворотливый гадёныш! — рявкнул Тоширо, наконец поймав Юу за шиворот.              Мой снежный барс с развевающимися от гнева белыми волосами тряс моего брата, как спелую грушу. Юу болтался в воздухе, как тряпичная кукла, но при этом умудрялся довольно лыбиться.              — Я тебе сейчас устрою показательную порку! — голос Тоширо, кажется, даже стены покрыл инеем. — Накануне твоей смены!              — Пусти-и-и! — заверещал Юу. — Она же моя сестрёнка! Я имею право!              — Ты имел право уйти ещё полчаса назад! — Тоширо тряхнул его посильнее. — А ну быстро в больницу, пока я не приморозил тебя к забору!              — Тоширо-о-о, — протянула я с кровати, приподнимаясь на локтях. — Не обижай братика. Ты же такой сильный у меня … Раздавишь его как котёнка.              Тоширо перевёл на меня взгляд, и в его лице мелькнуло что-то тёплое, почти умилённое. Но он тут же спрятал это за привычной маской суровости.              — Для тебя всё что пожелаешь, — проворчал он, но хватку ослабил. Юу шлёпнулся на пол. — Но если он ещё раз посмеет врываться в спальню…              — Я понял, понял! — Юу вскинул руки. — Я и так всю ночь в больнице, так что вы можете делать здесь всё, что захотите!              Он подмигнул мне так многозначительно, что я вспыхнула.              — Братик! — возмутилась я, запуская в него подушкой.              Он ловко увернулся, хохоча:              — Дай мне только снять эти чулочки, и я уйду! Обещаю! Честное-пречестное слово!              — Хорошо, братик, — я кивнула, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение маленького спектакля. — Сделай это! Я разрешаю!              Тоширо обречённо выдохнул и переглянулся с Итачи. Юу с ловкостью рыси тут же подбежал ко мне, сияя.              Я поднялась на кровати, пружиня и вертясь кругами, исследуя новую территорию. Волосы подпрыгивали почти до потолка, подол кимоно трепетал от моей бешеной энергии.              — Сейчас, сейчас, — Юу зашарил по карманам, вытащил телефон и отбежал на пару шагов, прицеливаясь. — Улыбочку! Сестрёнка, ты просто сказка! Даже с животиком! Особенно с животиком!              — Нравится?              Я рассмеялась, приняла пару эффектных поз: закинула ногу на ногу, поигрывая кончиками пальцев с чулочками; потом встала в профиль, демонстрируя округлившийся живот; потом повернулась спиной, кокетливо оглянувшись через плечо.              Юу щёлкал кадр за кадром. Вспышки освещали комнату короткими импульсами.              — Сестрёнка лучше всех! — причитал он. — Такая красавица! Беременная богиня! Я себе на заставку поставлю!              — Дай сюда! — Тоширо вырвал телефон у него из рук с грацией разъярённого льва.              — Я уже сохранил в альбом, — довольно заявил Юу. — Так что можешь забирать. У меня теперь вечность есть, чтобы любоваться.              — Ты обещал уйти, как только снимешь чулки, — напомнил Тоширо. В его голосе звякнуло металлическое предупреждение.              — Ой, — Юу посмотрел на меня, выпятив нижнюю губу. — Сестрёнка, я могу остаться? Ну пожалуйста-а-а? Мы так давно не виделись…              — Нельзя, — мягко, но твёрдо сказала я. — Ты же мужчина, братик. Обещания надо выполнять.              Юу вздохнул так тяжело, будто прощался с жизнью. Подошёл, обнял меня за талию, прижался щекой к моему животу.              — Я к Цунаде-сама, — буркнул он в мой живот. — Опять ночное дежурство. Вернусь только утром. Смотрите тут без меня не балуйтесь. Сильно.              Я почувствовала лёгкий толчок — малыш тоже реагировал на дядю.              — Удачи, братик, — погладила я его по макушке. — Не перетруждайся.              Итачи, стоявший всё это время в углу бесшумной статуей, скользнул к Юу, взял его за шиворот и вынес на веранду так же легко и привычно, как нашкодившего котёнка за шкирку, без лишних церемоний. Дверь за ним мягко закрылась.              — Нечестно-нечестно! — донеслось из-за двери, а потом стихло в ночи.              Тишина.              Настоящая тишина. Та, в которой слышно, как стучит сердце. Как дышит ветер за окном. Как потрескивают лампочки у зеркал, бросая тёплые блики на новую кровать, на мои покупки, на лица мужчин, которые смотрели на меня так, будто я была центром их вселенной.              Мы остались втроём.              Воздух в комнате стал гуще, насыщеннее, пропитался ожиданием. Я всё ещё стояла на кровати растрёпанная, раскрасневшаяся, в новых чулках, с блестящими от смеха глазами.              Тоширо смотрел снизу вверх, и в его лице было что-то такое, от чего у меня сладко тянуло внизу живота. Лёд и пламя одновременно, застывшие в одной точке.              Итачи замер у двери, прислонившись спиной к косяку. Чёрный, бесшумный, опасный в своей неподвижности. Глаза горели в полумраке, как у хищника, выслеживающего добычу.              Я переводила взгляд с одного на другого и чувствовала, как внутри разгорается тот самый огонёк, который я зажгла ещё в магазине. Искра, грозившая превратиться в пожар, способный сжечь дотла всё хладнокровие моих мужчин.              Я кокетливо поправила волосы, откидывая их за спину, и посмотрела на них с высоты кровати, чувствуя себя королевой на троне.              Итачи, всё это время, стоявший тенью, наконец шагнул вперёд. Мягко, плавно, как пантера. Он поправил подушку, которую я сбила, и его пальцы на секунду задержались на моей щиколотке. Обжигающе.              Тоширо подошёл с другой стороны кровати, опёрся рукой о спинку. В его глазах плясали льдинки, но внутри них горел огонь, тот самый, что топит любой лёд.              — Ну что, киса, — голос его звучал низко, с хрипотцой. — Осмотрела свои новые владения?              Я моргнула, переводя взгляд с одного на другого. Кровать. Столик. Зеркала. Двое мужчин, от присутствия которых плавился воздух.              — Угу. Осмотрела.              Я села на кровати, подобрав под себя ноги, и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у нормальных мужчин сносит крышу. Та, что оттачивалась годами, та, что обещала рай и ад одновременно.              — А вы, мои хорошие, — мурлыкнула я, проводя кончиком языка по губе, — кажется, заслужили награду.              Я потянулась, чувствуя, как по телу разливается истома. Чулки зашуршали друг о друга. Но главное было не в них. Коробочка всё ещё лежала в кармане, жгла сквозь ткань. Ждала своего часа.              — Тоширо, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал невинно. — Ты сказал, что я выгляжу подозрительно довольной.              — Было дело, — он прищурился. — Раскроешь тайну?              — Я купила кое-что, — мой взгляд скользнул к пакетам у входа. — Но это потом. Сначала…              Больше я не могла ждать. Ни минуты. Выдохнула, нащупала в кармане коробочку и, мягко спрыгнув с кровати, произнесла:              — Итачи, пойдём… поговорим?              Он кивнул.              Мы вышли на веранду. Дерево под ногами хранило дневное тепло. Тоширо остался в доме, но я знала — он слышит. Он всегда слышит.              Итачи встал у перил, глядя в темноту сада. Лунный свет серебрил его тёмные волосы, делая похожим на призрака, на видение. Статуя из ночи и теней.              «Мой чёрный кошак, — подумала я, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Мой тихий кошак».              — Итачи.              Он обернулся. В его лице не было удивления, только та самая, вечная глубина, в которой можно утонуть без остатка. Он ждал. Он всегда ждал. Всю свою жизнь.              Я подошла, остановилась в шаге. Достала коробочку. Протянула ему. Рука не дрожала, но внутри всё сжалось.              — Это тебе.              Его рука, принимающая коробочку, дрогнула. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. Пальцы сжались на бархате так, словно это был не подарок, а обнажённый клинок, которым он был готов защищать меня до последнего вздоха. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул комок, вставший в горле. В этот момент мне показалось, что где-то глубоко внутри него, в той самой бездне, где он прятал всю свою боль, что-то треснуло и растаяло, пропуская свет.              Он открыл. Молчал. Долго.              Тишина натянулась, как струна. Луна равнодушно лила свой свет, а у меня внутри всё замерло.              — У Тоширо есть, — сказала я, и голос мой дрогнул. — А у тебя нет. Это неправильно. Поэтому носи. Как хочешь. Но чтобы было. Чтобы ты знал. Никому… тебя не отдам.              Итачи поднял взгляд. И я увидела в нём то, чего не видела никогда. Не маску, не спокойствие, не контроль. Бурю. Тишину перед падением. И что-то такое острое, такое живое, что у меня перехватило дыхание.              — Я… не заслужил, — произнёс он хрипло. Голос звучал так, будто он не пользовался им годами.              — Замолчи, — перебила я, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком. — Ты заслужил тем, что жив. Тем, что вернулся. Тем, что просто есть. Просто… носи.              Он снова посмотрел на кольцо. Потом на меня. И вдруг его рука потянулась к воротнику. Кимоно на мгновение сползло, обнажая то, что пряталось под тканью. На бледной коже шеи расплывалось тёмное пятно. Бордово-фиолетовое, с едва проступающими следами зубов Тоширо. Капитан не просто «пометил свою территорию», он оставил на нём своё клеймо, которое теперь, в свете луны, выглядело пугающе и собственнически красиво.              Итачи достал шёлковый мешочек. Тот самый, тёмно-синий, что теперь всегда висел у него на груди, касаясь сердца. Тот, где хранились моя прядь и фотография. Его личное святилище.              Я замерла.              Он медленно, ритуально развязал шнурок. Достал прядь бирюзовых волос. Достал потрёпанную фотографию, где я смеялась в поле нарциссов. Положил на ладонь. Проверил, на месте ли сокровища.              Потом взял кольцо из коробочки. И положил его в мешочек.              Вместе с моими волосами. Вместе с моим изображением. Туда, где билось его сердце.              Затянул шнурок. Убрал мешочек обратно за пазуху. Прижал ладонь к груди, туда, где теперь лежало моё кольцо. Закрыл глаза на долгую, бесконечную секунду.              — Оно будет там, где самое дорогое, — тихо сказал он, открывая глаза. В них больше не было бури, только бесконечная благодарность. — Где ты уже была. Теперь вы вместе.              Он замолчал, всё ещё прижимая ладонь к груди. А потом добавил так тихо, что слова почти растворились в ночном воздухе:              — Знаешь… я всегда считал, что моя жизнь кончилась в ту ночь. Всё, что было после, просто догорание. А потом появилась ты. И он. И теперь… — он снова коснулся места, где под тканью лежал мешочек. — …теперь я боюсь, что стану жадным.              — Немного можно, — буркнула я.              В горле встал ком. Слёзы защипали глаза, но я моргнула, прогоняя их.              — Итачи… — выдохнула я и уже мягче, ласковее: — Дурак.              Из дома послышались шаги. Тоширо вышел на веранду, скрестил руки на груди, прислонился к косяку. В его глазах плясали искры, но лицо было мягким.              — Ну что, — усмехнулся он, окидывая Итачи взглядом. — Учиха, сделал себе ошейник? Чёрт, аж светишься! Ещё и зазвенишь теперь как кот с бубенцом!              Итачи повернул голову. В его лице не было обиды, только тёплое довольство.              — Не ошейник, — спокойно ответил он, и в голосе слышалась редкая усмешка. — Медальон.              — Медальон, ошейник — какая разница? — Тоширо фыркнул. — Главное, что теперь ты тоже с бубенчиком. Только твой внутри. Надо будет прислушиваться, не зазвенит ли в груди, когда она рядом.              Итачи помолчал. Потом тихо, с той редкой, драгоценной улыбкой, которую я видела лишь несколько раз, ответил:              — Уже звенит.              Тоширо закатил глаза, но в них плескался довольный блеск.              — Двое… — проворчал он, пряча усмешку в кулак. — Одна с бубенцом на хвосте, другой с погремушкой в груди. Весь дом теперь будет звенеть!              Я смотрела на них. На Тоширо, который ворчал, но светился изнутри. На Итачи, который улыбался своей редкой улыбкой и прижимал руку к груди. Две противоположности. Две стихии. Двое моих самых невозможных мужчин.              И внутри разлилось что-то огромное, тёплое, размером с Коноху. Счастье. Простое, щемящее, абсолютное.              — Ня… — выдохнула я, чувствуя, как по щеке всё-таки скатывается одна-единственная слеза. Предательская, но счастливая. — Какие же вы… мои.              Секунда. Другая. Время текло, как густой сироп.              Никто не двигался. Не говорил. Тишина опустилась на веранду. Луна щедро лила свой свет, укутывая нас в серебряную дымку.              Тоширо шагнул вперёд первым. Не сказал ни слова, только подошёл к Итачи и положил руку ему на плечо. Жест, в котором не было ни ревности, ни снисхождения. Только тихое, мужское «мы теперь одна стая».              Итачи замер на мгновение. Потом чуть заметно, почти неуловимо кивнул.              Я прижалась к ним: спиной к груди Тоширо, щекой к плечу Итачи. Чувствовала, как бьются два сердца. В разном ритме, но в унисон. Как будто всю жизнь только и делали, что учились биться рядом.              Время потеряло счёт. Было только: их тепло, запах сандала и мяты, и это странное, щемящее чувство, от которого хотелось одновременно смеяться и плакать.              — Там, — мой голос прозвучал хрипло, но в нём уже просыпалась знакомая, озорная искорка. — У меня там… кое-что есть.              Тоширо усмехнулся. Итачи просто смотрел, но в его глазах уже разгорался тот самый прожигающий огонь, который появлялся только для меня.              Я юркнула в комнату, сжимая пакет с леопардовым сокровищем. Внутри разгоралось предвкушение. Азарт. Желание поиграть. Та самая кошачья искра, что заставляет шерсть вставать дыбом, а глаза светиться в темноте.              — Я в ванную, — бросила я небрежно и выскользнула за дверь.              Там, в тишине, под шум воды, я надела комбинацию. Шёлк скользнул по коже холодный и нежный. Глубокое декольте. Тонкие бретельки. Дикий, дерзкий рисунок. Пятна, как у зверя в засаде.              Посмотрела на себя в зеркало и хищно улыбнулась. Зрачки расширились, затопив радужку чернотой. Поправила волосы, чтобы они падали манящей волной.              «Ну что, хищники? Кто кого?»              Я вышла.              Тоширо сидел на краю кровати, листая что-то в телефоне с расслабленной грацией сытого кота. Свет экрана освещал его лицо холодным сиянием, подчёркивая резкость скул, блеск глаз, ироничный изгиб губ. Итачи замер у стены, сливаясь с темнотой, но при этом оставаясь центром притяжения.              Я нырнула в комнату. Сделала пару шагов, позволяя свету лампы упасть на шёлк, на рисунок, на всё то, что должно было свести их с ума. Медленно и плавно.              Тоширо поднял голову.              Телефон выпал из его рук и с глухим стуком упал на пол. Он даже не заметил. Глаза расширились, зрачки сузились в две крошечные точки, дыхание застряло где-то в горле.              — Киса… — голос прозвучал сорванным шёпотом. — Что… что это?              Я неторопливо приблизилась. Остановилась в шаге, крутнулась, позволяя шёлку взметнуться и снова лечь на тело, обрисовывая каждую линию.              — Мр-р? — промурлыкала я, нагло тыкая грудью ему в лицо. — Ты же говорил показать в деталях. Ну вот, показываю. Нравится, любовь моя?              — Это… леопард? — он сглотнул, и я увидела, как дёрнулся кадык.              — Ага, — я нависла прямо перед ним, упёрлась коленом в кровать, наклонилась, заглядывая в его потемневшие глаза. — Как я. Дикая. Неприручённая. Пятнистая.              — Иди сюда, — его рука уже тянулась ко мне, пальцы дрожали от желания, но я ловко выскользнула, отпрыгнула назад, оказавшись в центре комнаты под мягким светом.              — Не так быстро, — я покачала головой. — Нужно заслужить.              Я перевела взгляд на Итачи. Он стоял не двигаясь, но его лицо… там, где обычно была тёмная глубина, теперь полыхал пожар. Шаринган не был активен, но выражение было пронзительным до дрожи. Он смотрел так, будто я была самым прекрасным и опасным созданием на свете, способным подарить рай или уничтожить всё вокруг.              — Итачи-и, — позвала я игриво, проводя кончиком языка по губе. — Тебе тоже нравится?              Он молчал. Но воздух вокруг него накалился, стал плотным, почти осязаемым. Тени в углах комнаты, казалось, дрогнули, подчиняясь его состоянию.              Тоширо поднялся с кровати. В его движениях появилась та особенная, хищная плавность, что бывает у больших кошек перед прыжком. Текучая, смертоносная и завораживающая. Реацу вспыхнула вокруг него холодным, голубоватым ореолом.              — Хорошо, киса, — голос звучал с урчащей, опасной ноткой от которой по позвоночнику побежали мурашки. — Играем по-твоему.              — Ну давай, — я попятилась, но с вызовом, с улыбкой. — Поймай меня!              Развернулась и рванула в другой конец комнаты.              Тоширо за мной.              Комната была не такой уж большой, но я была юркой, гибкой, текучей. Я уворачивалась, проскальзывала под рукой, запрыгивала на кровать, перекатывалась, снова соскакивала на пол, петляла.              Шёлк шуршал, скользил, дразнил, мелькал в полумраке дикими пятнами. Азарт щекотал изнутри, разгонял кровь.              Итачи стоял в стороне. Наблюдал. В его глазах горел тот самый тёплый, довольный огонь, который появлялся только тогда, когда он смотрел на нас. Он не вмешивался. Наслаждался спектаклем самого дорогого театра его мира. Губы тронула едва заметная улыбка. Та самая, редкая, драгоценная, которую я так любила.              — Попалась! — Тоширо наконец поймал меня за лодыжку, дёрнул на себя. Холодная рука обожгла кожу.              Я упёрлась руками в его плечи, напряглась, пытаясь сдвинуть эту ледяную глыбу. Обычно это удавалось легко: резкий рывок, вброс чакры, и Тоширо летел кубарем, хохоча и ругаясь одновременно, а я довольно мурлыкала, празднуя победу. Моя сила, подкреплённая чакрой, всегда была тайным козырем в этих играх.              Но сейчас… внутри было пусто.              «Печать, — вспомнила я с запоздалым ужасом. — Бьякуго. Три года без чакры».              Вся моя сила, всё, что я копила годами, все километры тренировок и боёв теперь было запечатано там, на лбу, в этой проклятой метке ученицы Цунаде. А та крошечная искра, что успела восстановиться за день? Я потратила по дороге домой, когда петляла по тёмным улицам, сканируя пространство в поисках их следов. Сенсорное восприятие сожрало всё, до последней капли.              Я дёрнулась, закряхтела, напряглась… и не сдвинула его ни на миллиметр.              Ни на долю.              Теперь я была просто кошкой. Без когтей. Без силы. Без защиты. Просто мягкое, тёплое тело в его руках.              И это было… невероятно, до дрожи, до сладкой истомы внизу живота приятно.              — Чакра… — прошептала я, чувствуя, как по щекам разливается жар. — У меня нет чакры… я её всю потратила…              Тоширо замер на секунду, переваривая. Потом его лицо озарилось такой довольной, такой хищной, такой собственнической улыбкой, что у меня подкосились лапки.              — О-оу, — протянул он, смакуя каждую букву. — И правда. Совсем нет? Ни капельки?              — Ни… — выдохнула я, чувствуя, как его пальцы сжимаются чуть сильнее.              — Тогда, — его голос упал до хриплого шёпота, — теперь точно не сбежишь, киса.              Я взвизгнула, скорее для вида. Повалилась на кровать, но тут же попыталась вывернуться, дёрнуться, уползти, хотя каждая клеточка хотела обратного.              — Неть! Нечестно! — засмеялась я, брыкаясь свободной ногой, молотя кулаками по воздуху. — Кошак, помоги!              Итачи не двинулся. Только чуть заметно улыбнулся. Тень скользнула ближе, но не чтобы спасать. Чтобы наблюдать.              — Не поможет, — Тоширо навис надо мной, прижимая к кровати своим тяжёлым, прохладным телом. Его дыхание касалось шеи, обжигая контрастом. — Он теперь на моей стороне. Правда, Учиха?              Итачи медленно кивнул, не сводя с нас глаз. Он подошёл к кровати с другой стороны, плавно сел на край, положив горячую ладонь мне на плечо. Пальцы щекотно сдвинули тонкую бретель.              — Я на стороне того, кто победит, — сказал он, и в голосе звучала такая опасная нежность, что у меня перехватило дыхание.              — Предатель! — возмутилась я без обиды. Только веселье и нарастающее, сладкое напряжение. — Оба предатели! Сговорились! Оба получите!              Я рывком раздвинула ноги и обхватила бёдрами шею Тоширо.              — Ах ты… — захрипел он, срываясь на рык. — Я же на кусочки тебя разорву. С наслаждением.              — Или я задушу тебя от любви? — промурлыкала я в ответ, облизываясь. — Кто кого — ещё вопрос.              Итачи резко выдохнул. Откинулся на подушки, наблюдая за нами с выражением абсолютного, ничем не прикрытого удовольствия. Руки лежали на груди, пальцы чуть подрагивали. Он сдерживал себя, давал нам пространство. Но глаза горели. В полумраке бледно выделялся пластырь на его щеке. Мне отчаянно захотелось его снять, поцеловать это место, сказать, как сильно я его люблю. Но сейчас он был лишь зрителем, и это было по-своему прекрасно.              Тоширо скользнул языком по внутренней стороне моего бедра. Медленно, дразняще.              — Нья-ха-ха! — ахнула я, дёрнувшись от неожиданности, и звонко захихикала.              Это стало моей ошибкой.              Смех сбил дыхание, сломал концентрацию. Тоширо, почувствовав слабость, рванул вперёд.              Я извернулась, отползла на другую сторону кровати, но он снова поймал за талию, прижал к себе, впился зубами в шею сзади, прямо под затылком.              — Поймал, — выдохнул он мне в загривок, и у меня вырвался стон.              Я упёрлась ладонями в кровать, пытаясь вывернуться, дёрнула бёдрами, но он держал крепко, не давая ни миллиметра свободы.              — Тоширо-о-о… — протянула я, но в голосе не было мольбы о пощаде. Только предвкушение.              И тогда я почувствовала, как Итачи приблизился с другой стороны.              Его оплавляющая ладонь легла мне на щиколотку, поглаживая, поднимаясь выше, к икре, к колену. Медленно. Невыносимо медленно. Лаская, выписывая круги, заставляя выгибаться навстречу. Он не торопился, наслаждался процессом. Моей беспомощностью, моим подрагивающим телом.              Контраст температур: лёд Тоширо сзади, прожигающий кожу холодом, и огонь Итачи, растекающийся жаром между ног.              — Какая ты… — прошептал Тоширо и куснул плечо, оставляя следы.              — Нья-я… — простонала я, чувствуя, как плавится каждая клеточка. Шёлк прилипал к коже, мешал, создавал трение. — Ладно… сдаюсь…              — Нет, киса, — прошептал он мне в ухо, с обещанием бесконечной ночи. — Это только начало.              — Вы… — выдохнула я, задыхаясь от их прикосновений, от их запахов, от того, как они заполняли всё пространство вокруг. — Вы точно сговорились…              — Давно, — усмехнулся Тоширо, встречаясь взглядом с Итачи поверх моей головы. В этом обмене было молчаливое соглашение хищников, поделивших добычу, и безграничное доверие друг к другу.              Итачи кивнул, подтверждая. Его пальцы скользнули выше, мягко проскальзывая по бёдрам под ткань.              — Мы всегда на одной стороне, Араси, — шепнул он. — Когда дело касается тебя.              Итачи провёл языком по внутренней стороне бедра, добираясь до того места, от которого у меня перехватило дыхание.              — Ну всё, — победно прошептал Тоширо. — Теперь точно никуда не денешься, чёртова киса.              — А я и… не хочу, — призналась я, закрывая глаза и отдаваясь в их руки, в их тепло, в их всепоглощающую любовь.              Ночь только начиналась.              Комната утопала в лунном свете, пробивающемся сквозь щели сёдзи, рисующем серебряные полосы на полу, на кровати, на наших телах.              Два хищника и их добыча. Которая сама выбрала быть пойманной. И была счастлива.              И когда свет погас или может, луна спряталась за облако, осталось только тепло их тел, прижимающихся с двух сторон, переплетённые руки и ноги, тихие вздохи и довольное, глубокое мурлыканье, звучавшее в унисон с биением сердец.