Глава 77. Кошачьи сказки
8 марта 2026 г., 07:24
22 октября
Солнце ещё не поднялось, но внутренний зверь, тот самый, что требует игр и охоты, уже царапал изнутри, вытаскивая меня из липкого, томительного сна. Я проснулась не от света, а от желания, тягучего, как кошачья мята, разлитого по каждой клетке. Во сне меня гладили, но не там, где надо. Целовали, но недостаточно долго. Шептали что-то, от чего сводило живот, но слова растворялись раньше, чем я успевала их разобрать. Я лежала между ними, распластанная, как медуза, выброшенная на берег после шторма. Тело помнило всё: их руки, их губы, их запахи, въевшиеся в кожу. И требовало продолжения. «Сейчас сорвусь», — подумала я, чувствуя, как под веками пульсирует нетерпение. Слева Итачи. Его тёмные ресницы лежали на щеках, чёрные волосы разметались по подушке, и весь он был как воплощённое спокойствие, насмешка над моим внутренним пожаром. Он спал тихо, почти незаметно. Только рука, тяжёлая и тёплая, лежала на моём животе. Даже во сне его ладонь помнила, что под ней целый мир, в котором растут двое. Справа Тоширо, тот вообще дрых без задних лап, раскинувшись на спине, широкие плечи занимали полкровати, рука тяжёлым якорем лежала на моём бедре. Кончики пальцев чуть заметно подрагивали, будто даже в забытьи он перебирал что-то, ловил, охотился. Храпа не было, но дыхание такое глубокое, такое безмятежное, что хотелось укусить. Я заёрзала. Бесполезно. Тоширо лишь крепче прижал меня к себе, что-то довольно мурлыкнув, низко, в груди, неосознанно. «Ну почему они могут спать? Почему они не горят, как я? Это же несправедливо!» Я окинула их взглядом. Спящие красавцы. Если разбудить сейчас, они меня сожрут, и никаких игр не будет. «Хочу блины… Голодный хищник — злой хищник. Сначала накормлю, а потом поиграю». Я выскользнула из-под их рук с ловкостью утренней кошки, которая знает: если разбудить хозяина, не видать тебе завтрака. На цыпочках, затаив дыхание, выбралась из спальни и прикрыла сёдзи. Ни одна половица не скрипнула под моими босыми пятками, я ступала на подушечках, мягко, как по облакам. В коридоре было прохладно. Я прижалась лбом к деревянной стене, пытаясь остудить пылающее лицо. Не помогало. «Ладно. Раз они такие... такие... спокойные, значит, сегодня у нас день особых игр. И я выиграю». У меня был план. Кухня встретила меня осенней прохладой и тишиной. Я натянула фартук поверх юкаты, поёжилась от холода и первым делом сунула нос в холодильник. И замерла. Полки были забиты под завязку. Я моргнула. Провела рукой по глазам. Нет, не снится. Яйца, молоко трёх видов жирности, сливки, масло, ветчина, сыр, свежайший осьминог с прозрачными щупальцами, фарш, густая сметана, рыба трёх видов, творог, зелёный лук, варенье: клубничное, вишнёвое, абрикосовое. Начинки. Всё, что нужно для настоящего блинного пиршества. Они ничего не забыли. Или почти ничего. Я перебирала продукты, и вдруг поняла икры не было. Ни красной, ни чёрной. «Ну и ладно, — подумала я. — И так сойдёт». И тут я заметила записку. Маленький листок бумаги, приклеенный к дверце холодильника. Почерк Итачи, выведенный кистью: «Не начинай без меня. И.» Я прижала записку к груди. Потом к губам. Потом снова к груди. «Мой кошак... Проспал, ня-ха-ха». Я оглядела кухню. На столешнице, прислонённый к стене, стоял свёрток. Я развернула. Плакат. Самодельный, нарисованный от руки, но с такой тщательностью, будто это был стратегический документ. Каллиграфическим почерком Итачи было выведено:«ФЕСТИВАЛЬ БЛИНОВ. 22 ОКТЯБРЯ».
А в углу, мелкими буквами, приписка от Тоширо: «Если Учиха проспит, я разбужу». Я посмотрела на часы. 5:27. Значит, пока я отключилась после ночной «охоты», они облазили полрынка, забили холодильник и даже плакат нарисовали. А теперь дрыхнут, как ни в чём не бывало. — Фестиваль так фестиваль! Я пока тесто поставлю... На столе у холодильника, в новенькой коробке, стоял блендер. Матовый, металлический, тяжёлый. Я погладила коробку кончиками пальцев, принюхалась. Пахло пластиком, новизной и обещанием чего-то вкусного. Я обернулась, чтобы поставить молоко на стол, и замерла. На столешнице, там, где вчера ещё ничего не было, стояла ваза. Простая, керамическая. Тёмно-синяя, почти чёрная, с едва заметными серебристыми прожилками, которые в утреннем свете казались звёздной пылью. Такая же сдержанная и глубокая, как он сам. А в вазе... Я подошла ближе, втянула носом воздух. Пахло осенью, сухой листвой, чуть терпким, чуть сладким. Ветка хурмы с тремя оранжевыми плодами. Тяжёлыми, спелыми, почти светящимися изнутри. Сама ветка изгибалась под острым углом, как ломаная линия, режущая воздух, но плоды держались крепко, несмотря на этот надлом. Сила. Стойкость. Та самая, с которой он выжил, вернулся, дополз до меня. Рядом три стебля белой хризантемы. Чистые, строгие, идеальные. Они стояли вертикально, поддерживая тяжёлую ветку хурмы, не давая ей упасть. Тоширо. Три стебля, как напоминание, что мы теперь одно целое. У основания, прикрывая корни, лежали мелкие жёлтые цветы сусан. Крошечные, почти незаметные на фоне хурмы и хризантем, но без них композиция рассыпалась бы. Надежда. Будущее. Те, кто ещё не родился, но уже здесь, уже держат всё это вместе. А сверху, венчая композицию, один-единственный алый лист клёна. Маленький, почти прозрачный в своей осенней красоте. Память. Тот самый клён во дворе, который пережил огонь. У меня защипало в носу. Глупости, это просто лук. Который я ещё даже не резала. Он не сказал ни слова. Он просто составил это. Для меня. Чтобы я проснулась и увидела. «Я люблю тебя. Я принимаю его. Я жду их. Я помню всё». Я протянула руку, кончиками пальцев погладила прохладную керамику вазы. — Мой кошак... — прошептала я в тишину, смахивая непрошеную влагу с ресниц. — Самый лучший, самый молчаливый, самый... мой. Я прижала ладонь к груди, туда, где колотилось сердце. Потом наклонилась и вдохнула запах: сырой земли, древесной коры, едва уловимой сладости цветов. Запах его любви. Готовка для меня всегда была охотой. Только вместо дичи ингредиенты, вместо когтей венчик и лопатка. Я смешивала муку с молоком, взбивала яйца, чувствуя, как под пальцами рождается что-то живое, тягучее, дышащее. Первая партия сладкие блины. Тонкие, кружевные, почти прозрачные. В тесто ваниль, чуть-чуть сахара, капля растопленного масла. Для Итачи. Для себя. Для Юу, который в любой момент может ворваться и смести всё на своём пути. Вторая партия солёные. Гуще, плотнее, чтобы держали начинку. С ветчиной и сыром, с фаршем, с яйцом и луком, и обязательно с рыбой. Для Тоширо. Для его звериного аппетита. Третья с осьминогом. Я вспомнила, как Итачи смотрел на такояки, когда мы гуляли по рынку. В его глазах тогда мелькнуло что-то детское, почти ностальгическое. Я решила, что блины с осьминогом — это логично. Ну а что? Осьминог тоже еда. Четвёртая партия пресные, для экспериментов. Чтобы каждый мог намазать то, что хочет. Или завернуть что угодно. Я напевала. Крутилась у плиты, переворачивала блины одним движением, ловила их на лету, складывала стопками. Иногда останавливалась, принюхивалась к запахам, поводила носом так, как делают кошки, когда проверяют, всё ли в порядке на их территории. Всё было в порядке. Пахло домом. К семи утра на столе возвышалась гора. Настоящая. Высотой с Тоширо в полный рост, если бы он стоял рядом. Я вытерла лоб тыльной стороной ладони и довольно обвела взглядом поле боя. Хвост (воображаемый, но от этого не менее реальный) вздыбился от гордости.* * *
В 7:15 бесшумно раздвинулась дверь. Итачи стоял на пороге. На нём была уличная одежда, в руках небольшой свёрток. Тёмные волосы чуть влажные, видимо, успел умыться перед выходом. Глаза бездонные, чёрные, с этой их вечной загадкой скользнули по мне, по горе блинов, по моему перепачканному мукой носу. Его ноздри чуть заметно дрогнули, принюхивался. К блинам. Ко мне. К тому, как пахнет утро. В уголках губ появилась та самая, едва заметная улыбка, от которой у меня всегда подкашивались колени. — Итачи?! — я замерла с лопаткой в руке. — Ты где был? Он поставил свёрток на стол. Развернул. Две банки. Красная икра. Чёрная икра. Белужья. — Ты просила вчера во сне, — сказал он просто. Я открыла рот. — Я... просила во сне? — Да. — Он говорил абсолютно серьёзно, и от этой серьёзности у меня внутри всё переворачивалось. — Сказала: «Икры хочу... чёрной... много... на блины». А вчера её не было у торговца. Я договорился, чтобы принесли к утру. Я смотрела на него и чувствовала, как щёки теплеют. Не от плиты. Они с Тоширо всё спланировали. Пока я спала. Для меня. — Ты ходил за икрой... в шесть утра... потому что я сказала во сне? Итачи пожал плечами. Одно единственное движение, которое у него заменяло тысячу слов. — Ты же хотела. — Дурак, — выдохнула я. Бросила лопатку на стол (она чудом не улетела на пол), обвила руками его шею, уткнулась носом в ямочку у горла. Пахло утренним холодом, сандалом и чем-то древним, древесным, что живёт только в нём. Я потёрлась щекой о его ключицу, оставляя невидимую метку. — Дурак, — прошептала я ему в кожу. Потянулась к его губам. Он склонился. Поцелуй был медленным, тёплым, обещающим долгий день, полный нежности. Его рука легла мне на спину, чуть сжала ткань фартука на пояснице, притягивая ближе. Второй рукой он машинально, почти неосознанно, погладил меня по голове. Там, за ухом, где кожа особенно чувствительная. Я выгнулась, подставляясь, и мурлыкнула прямо ему в губы. Отстранилась на миллиметр, провела пальцем по его щеке. Там, где вчера ещё красовался пластырь. Кожа была гладкой, чистой, без следа синяка. — Зажило, — улыбнулась я довольно. — Ты постаралась, — сказал он тихо. — Ночью. «Ночью...» — внутри разлилось тепло. Я помнила смутно, сквозь сон: как гладила его лицо, как вливала чакру в повреждённые ткани, как шептала что-то нежное, пока Тоширо урчал рядом. Он не сказал ни слова. Ему и не нужно было. — Самый лучший дурак на свете, — промурлыкала я. — Знаю, — ответил он. Его ладонь плавно сместилась на мой живот. — Доброе утро, вам троим. И поцеловал снова. В 7:30 зашуршала дверь ванной, и в коридоре раздались шаги. Тоширо вышел из душа. Мокрые белые волосы торчали в разные стороны, на широких плечах лежало полотенце, капли воды стекали по груди, теряясь в ложбинке между мышцами. Он шёл на кухню, лениво, по-хозяйски, ещё не проснувшись до конца, и на ходу зевал и встряхивался, как пёс после купания. Брызги летели во все стороны. Остановился в дверях. Перед ним была гора блинов. Высотой с его торс. Тоширо моргнул. Потом ещё раз. Его ноздри раздулись, втягивая запах, он принюхивался, оценивал добычу. — …Что. Я сияла, как начищенный самовар. — Фестиваль блинов! Садись, любовь моя! Он перевёл взгляд с горы на меня, с меня на Итачи. Тот сидел за столом с чашкой чая и абсолютно невозмутимым лицом. Время от времени прикрывая глаза на пару секунд: кошачье «я тебя вижу, даже когда не смотрю». — Это… на сколько человек? — На десять. Но нас четверо. Справимся! Ня-ха-ха! Тоширо смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я знала этот взгляд. Он означал: «Ты сумасшедшая, и я тебя обожаю». Он шагнул ко мне, и прежде чем я успела отшатнуться, его ледяные после воды ладони обхватили моё лицо. Я взвизгнула, когда капли с его волос брызнули мне на щёки, на нос, на губы. — Тоширо! — пискнула я, дёргаясь. — Мокро же! Но он уже притянул меня к себе и звонко, с влажным чмоком, поцеловал прямо в губы. — Доброе утро, киса, — проурчал он, отпуская. Я стояла, хлопая глазами, чувствуя, как по лицу стекают ледяные дорожки, а внутри разливается тепло. Фартук был весь в мокрых разводах. — Изверг, — выдохнула я, но губы сами расползались в улыбку. — Ага. — Он уже садился за стол. — Корми. Я поставила перед ним тарелку размером с небольшое колесо. В 7:45 дверь чуть не слетела с петель. — Чем это пахнет?! Сестрёнка! Ты гений! Юу влетел на кухню как ураган, как цунами, как десять голодных шиноби в одном лице. Волосы растрёпаны, глаза горят. Он плюхнулся за стол, схватил первый попавшийся блин с творогом, свернул трубочкой и отправил в рот целиком. — М-м-м… — мычал он с пухлыми щеками. — Божественно… — Жуй нормально, — буркнул Тоширо, но уже накладывал себе блины с мясом. Юу кивнул, не переставая жевать, и потянулся за следующим. Мы ели. Долго, шумно, со вкусом. Итачи медленно, с достоинством. Тонкие кружевные блины. С абрикосовым вареньем. С икрой. Он отрезал маленькие кусочки, жевал тщательно, иногда закрывал глаза. Я наблюдала, как ходуном ходит кадык на его шее, и внутри у меня тепло разливалось. «Мой. Сытый. Довольный». Тоширо ел быстро, но аккуратно, как на дежурстве. Блины с мясом, с ветчиной, с яйцом и луком исчезали один за другим. Он пил чай, запивая солёное, и краем глаза следил за мной. Я знала этот взгляд. Чтобы моя порция была больше, чем у них обоих. Юу атаковал блинный фронт хаотично. Сладкие, солёные, с рыбой, с вареньем, снова сладкие. Он не жевал, он глотал. Глаза его становились всё более стеклянными, движения всё более замедленными. — Ты хоть жуй, — велел Тоширо, когда Юу попытался запихнуть в рот сразу два блина: с икрой и с осьминогом одновременно. — Успеется! — пробулькал Юу с набитым ртом. К девяти утра гора уменьшилась на треть. Тарелки стояли в три яруса, пустые, жирные, счастливые. Юу сидел, откинувшись, и смотрел в потолок стеклянными глазами. — Сестрёнка… — выдохнул он. — Я… кажется… того… — Чего? — Переел… Он икнул. Потом ещё раз. Глаза его закрылись сами собой. Мы смотрели, как он медленно сползает под стол, пытаясь удержаться, но силы оставили поле боя. Через минуту Юу спал мёртвым сном, уронив голову на грудь и тихо посапывая. Итачи поднялся. Подошёл к Юу, легко, как пушинку, подхватил его на руки (Юу во сне что-то пробормотал про «ещё блинчик») и бесшумно вышел из кухни. Я смотрела им вслед. — Унёс, — констатировал Тоширо. — Как котёнка. — Он и есть котёнок. Только взрослый и глупый. Через минуту Итачи вернулся, сел на своё место и молча взял чашку с остывшим чаем. — Уложил? — спросила я. — Да. Даже не проснулся. Я улыбнулась. Представила, как Итачи аккуратно укрывает одеялом объевшегося Юу, поправляет подушку, чтобы было удобнее. «Мой кошак. Самый нежный кот в мире». Я оглядела стол. Пустые тарелки. Два сытых, довольных лица. Мои хищники. Моя стая. Моя семья. Я накормила их. Я сделала это. Тоширо, не глядя, протянул руку и притянул меня к себе. Я плюхнулась ему на колени, уткнулась носом в шею. Пахло морозной свежестью, мятой и блинами. — Устала? — спросил он в макушку. — Нет. Счастливая. Итачи подошёл сзади, положил руку мне на плечо. Тёплую, тяжёлую. — Отдохни, — сказал тихо. — День только начался. Я зажмурилась, вбирая их тепло. Тоширо у груди, Итачи за спиной. Две стены. Две опоры. Два дома в одном теле. Открыла глаза и посмотрела на вазу. Хурма, хризантемы, сусан, алый лист. В утреннем свете они казались ещё ярче, ещё живее. — Спасибо, — прошептала я. Тому, кто умеет говорить молча. Итачи чуть заметно кивнул. Тоширо фыркнул мне в макушку, но руку не убрал. — Ня-я-я, — выдохнула я довольно. Где-то в комнате Юу всхрапнул во сне и пробормотал: «Сестрёнка… ещё… с вареньем…» Мы переглянулись. И рассмеялись. Тихо, чтобы не разбудить.* * *
После завтрака дом затих. День тянулся лениво, как тёплая река. Юу досматривал блинные сны в своей комнате, Тоширо сел разбирать какие-то свитки, Итачи устроился на веранде с книгой. А я... я сидела на кухне и смотрела, как солнечные зайчики пляшут на вымытых тарелках. Сытость ушла. Осталась потребность в движении. В игре. Во внимании. «Скучно-о-о», — подумала я. Тело само потянулось, расправило плечи, принюхалось. Где-то в груди заворочался зверь, тот самый, что требовал охоты. Не настоящей, нет. Игры. Крадучись, я двинулась по коридору, ступая бесшумно, как на подушечках. Пол под босыми пятками был прохладным и гладким — скользи, не хочу. В воздухе ещё витал запах блинов, но к нему примешивалось другое: свежесть зимнего утра от Тоширо и глубинная, тёплая древесина от Итачи. «Два запаха. Две добычи. Одна охотница». Раунд первый. Итачи. Он сидел на веранде, прислонившись спиной к столбу. Солнце лилось на него, высвечивая резкие скулы, тени под глазами, чёрные волосы, в которых прятались синие отсветы. В руках книга в тёмном переплёте. Медицинский справочник, я узнала по корешку. Итачи читал. Спокойно, медитативно, погружённый в строки. Но я знала: краем сознания он всегда следит за пространством вокруг. За каждым шорохом. За каждым движением. Уши (мысленные) навострены, усы (невидимые) ловят вибрации воздуха. «Тем интереснее», — усмехнулась я про себя и начала охоту. Подкралась. Сначала просто села рядом так, чтобы наши колени почти касались. Он не шелохнулся. Страница перевернулась с тихим шелестом. Я вздохнула. Чуть громче, чем дышала обычно. Ноль реакции. Тогда я осторожно, очень медленно, положила голову ему на плечо. Волосы рассыпались по его руке, щекоча. Он даже не повернулся. «Ну давай же...» Я провела пальцем по его спине: лёгкое, едва уловимое касание вдоль позвоночника. Итачи читал. — Хочешь поиграть, кошак? Пауза. Страница перевернулась. — Во что? — В игру, на выносливость. — Медитация? «Ага. Медитация. Бесконечная. Медленная. Растянутая на вечность, как ты любишь. Когда мир схлопывается до одной точки, и ты там, внутри меня, и время останавливается...» Я моргнула, прогоняя картинку. Щёки предательски теплели. — Нет, — я обиженно надула губы, отводя взгляд, потому что если посмотрю в его глаза сейчас, он всё прочитает. Он всегда читает. — Ты должен обратить на меня внимание. А не делать вид, что меня нет. — Это помогает мне выживать, — сказал он абсолютно серьёзно, но в уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка. — Скучный, — пробормотала я и снова провела пальцем по его спине. Ноль реакции. Только страница перевернулась. Я залезла ему на колени. Села верхом, обхватив ногами его бёдра. Он даже книгу не опустил. Читал поверх моей головы. Но я чувствовала как его пальцы, державшие книгу, чуть заметно сжались на корешке. — Ты издеваешься? — прошептала я, наклоняясь к его лицу. — Нет, — ответил он, не поднимая глаз. — Я читаю. Я обвила руками его шею. Прижалась грудью к его груди. Чувствовала, как бьётся его сердце ровно и спокойно. Слишком ровно. Слишком спокойно. Для вида. — Коша-ак, — позвала я шёпотом, мурлыкая. — М? — Ты меня вообще видишь? — Вижу. — И? — И что? Я зарычала. Тихо, но выразительно. Рык вырвался из груди низкий и угрожающий. Настоящий кошачий вызов. Итачи наконец повернул голову. Медленно, очень медленно, как кот, который делает вид, что ему всё равно, но уже засёк добычу. Чёрные глаза скользнули по моему лицу с этой их вечной, невозмутимой глубиной, задержались на губах, на шее. Его взгляд был весомым, почти осязаемым. — Ты проиграла, — сказал он тихо. — Что? — я растерялась. — Ты хотела, чтобы я тебя заметил? Я заметил. С первой секунды. Просто ждал, когда ты сдашься. Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Ты... ты... хитрый кошак! — Терпеливый, — поправил он, и в глазах мелькнули те самые черти. — Есть разница. Вот оно то самое, ради чего я охотилась. Лёд тронулся, и из-под него выглянул огонь. Мой личный, выстраданный огонь. Он легко, как пушинку, снял меня с колен и поставил на пол. Я стояла, красная, злая, и чувствовала, как внутри разгорается азарт. Счёт был 0-1 в пользу молчаливых кошаков. Но игра только начиналась. — Следующий раунд? — предложил он, и в уголках его губ дрогнула едва заметная усмешка. Я не ответила. Вместо этого медленно опустилась рядом с ним на веранде, пристроившись вплотную к его боку. Итачи снова взял книгу, делая вид, что погружён в чтение, но я чувствовала, что краем сознания он следит за каждым моим движением. Я глубоко вздохнула, вбирая его запах. Потом осторожно, словно боясь спугнуть дикого зверя, протянула руку и коснулась. Пальцы скользнули по ткани юкаты, чувствуя под ней тепло и напряжение мышц. Одной рукой я скользила вверх по его спине, а вторую медленно, почти незаметно, положила ему на бедро. Просто так. Чтобы чувствовать жар его тела даже сквозь ткань. Чтобы он знал, что я здесь, я рядом, я никуда не уйду. Итачи не шевелился. Даже страницу не перевернул. Я неторопливо провела ладонью от поясницы вверх, наслаждаясь каждым миллиметром. Мой указательный палец вёл своё путешествие прямо по позвоночнику. Косточка за косточкой, я поднималась всё выше. Чувствовала, как под моей подушечкой его спина становится ещё прямее, как напрягаются мышцы, как дыхание становится чуть глубже. Но когда мой палец добрался туда, где когда-то начинался его длинный, чёрный хвост, я замерла. Его больше не было. Того самого, до поясницы, который я так любила накручивать на палец. Теперь волосы оканчивались на уровне лопаток: гуще, чем раньше, потому что срез сделал их плотнее, но всё такие же шёлковые, всё такие же мои. Я улыбнулась и, не убирая рук, подалась ближе. Прильнула щекой к его плечу, вдохнула поглубже. Ткань юкаты была нагрета солнцем, и от неё пахло им. А пальцы тем временем нашли то, что искали: кончик пряди его чёрных, шелковистых волос, что теперь рассыпались выше, чем раньше, на уровне лопаток. Я накрутила этот кончик на палец, раз-другой, и легонько потянула, словно дёргая за кошачий хвост. Шёлк скользил сквозь пальцы, плотный и послушный, и от этого прикосновения у меня самой внутри всё сжималось от нежности. — М-р-р? — промурлыкала я ему прямо в плечо, щекой ласкаясь о тёплую ткань, втираясь в него, метя своё. Тишина. Ни звука. Только ветер шелестел листвой в саду. И вдруг я почувствовала это. Лёгкое, едва заметное движение. Он чуть повернул голову в мою сторону, и краем глаза я увидела, как дрогнул уголок его губ. Что-то гораздо более редкое и драгоценное — тень улыбки, предназначенная только мне. Та самая, которую я ловила годами и ради которой была готова на всё. — Ты не сдаёшься, — прошептал он так тихо, что слова почти растворились в воздухе. — Никогда, — выдохнула я ему в плечо, и я чуть сильнее прижалась щекой. И тогда я ощутила, как его свободная от книги ладонь медленно опустилась и накрыла мою руку, лежащую на его бедре. Пальцы его сомкнулись вокруг моих, прижимая к себе, вминая в ткань юкаты, в тепло его бедра. Сжал чуть крепче, подтверждая: я здесь, я твой, продолжай. Мы так и сидели: я, прильнувшая к его плечу, с прядью его волос, накрученной на палец, впитывающая его запах, его тепло; он прямой, как струна, но с рукой, нежно прижимающей мою ладонь к своему бедру. Два кота, замерших в идеальном равновесии. И это было лучше любого выигранного раунда. Где-то в глубине его груди я почувствовала лёгкую вибрацию. Не урчание, нет. Он бы никогда не позволил себе так явно. Что-то на грани слышимости, почти неуловимое. Но я знала: это он. Это его способ сказать «мне хорошо». Я закрыла глаза и позволила себе просто быть здесь. С ним. В этой тишине. А потом отпустила прядь, чмокнула его в плечо. Его рука на мгновение задержала мою, словно не желая отпускать, но потом пальцы разжались, отпуская меня. Я встала, потянувшись всем телом. — Раунд второй, — объявила я, сверкнув глазами. — Тоширо. Посмотрим, кто кого. Итачи чуть заметно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Он знал. Знал, что эта маленькая передышка была подарком нам обоим. И что теперь я готова к новой охоте. Я нашла его там же, где оставила, на кухне. Он сидел за низким столом, и перед ним громоздилась такая стопка свитков, будто он готовился не к переговорам с пятью Каге, а к захвату мира. Белые волосы уже высохли, но всё ещё торчали в разные стороны: взлохмаченные, домашние, невозможные. На плечи была наброшена простая юката, и она распахнулась ровно настолько, чтобы я могла любоваться ложбинкой на груди и игрой мышц, когда он водил пером. Тоширо писал. Каллиграфическим почерком, твёрдой рукой, плавно и уверенно. Солнечный свет падал на бумагу, высвечивая ровные строки, и он был таким красивым в этом свете, таким сосредоточенным, таким... моим. Я замерла в дверях, наблюдая. Его уши (те, что под белыми волосами) чуть заметно шевельнулись, улавливая моё присутствие. Но он не подал вида. Хищник притворялся спящим. «Божечки-кошечки, какой же он... Стоп, соберись. Это война. Ты охотница, а не пушистое облачко с мокрыми глазками». Я подкралась сзади. Бесшумно, как тень. Обвила руками его шею, прижалась грудью к широкой спине. Вдохнула. Пахло морозной свежестью, мятой и чуть-чуть чернилами. Им. — Любовь моя-я, — пропела я, водя носом по коже за ухом, там, где бился пульс. Перо замерло. Всего на секунду. А потом снова задвигалось по бумаге. — М-м? — отозвался он ровно. — Чего, киса? — Я скучаю, — я зарылась носом в его волосы, вдохнула поглубже. — Я занят. «Ну занят он, надо же». Я провела языком по мочке его уха. Чуть куснула. Перо снова замерло. Выдох стал глубже. — Не помогает, — сказал Тоширо, но голос его предательски сел. —С Учихой наигралась? «Ага… Ревну-ует...» Я обошла его и вскарабкалась прямо на стол. Села сверху на свитки, скрестив ноги, чувствуя, как короткая юката задирается, открывая бёдра. Откинулась назад, опираясь на руки, и посмотрела на него самым невинным взглядом, на который была способна. И чуть заметно повела плечом, чтобы ткань соскользнула ещё на сантиметр. — А теперь? Он поднял голову. Посмотрел на меня. Потом на свитки подо мной. Потом снова на меня. В бирюзовых глазах мелькнуло что-то опасное. — Ты сидишь на рукописях пятерых Каге, — произнёс он ледяным тоном. — Если кто-то из них узнает, что их запросы ждут, потому что моя жена решила пофлиртовать... — Мне плевать. — Мне нет. «Ну и пожалуйста!» Я слезла со стола. Надула губы. Демонстративно отвернулась. Тоширо вернулся к своим драгоценным бумагам. И тогда я решила применить тяжёлую артиллерию. Я развернулась и отошла к холодильнику. Медленно. Очень, очень медленно. Наклонилась, делая вид, что ищу что-то на самой нижней полке. Юката натянулась на ягодицах так, что, кажется, перестала скрывать. Я замерла в этой позе. На одну секунду. На две. На три. Кончик моего воображаемого хвоста подрагивал от предвкушения. Тишина. Я выпрямилась. Обернулась. Он писал. — Тоширо! — Что? — не оборачиваясь. — Ты даже не посмотрел! Перо остановилось. Он медленно повернул голову. В глазах плясали черти, редкое зрелище, которое я обожала больше всего на свете. — Посмотрел, — ответил он с убийственным спокойствием. — Ты слишком долго наклонялась. Я успел прочитать три рапорта, оценить вид, заметить, что у тебя родинка на правом бедре под ягодицей, и прикинуть, успею ли дописать отчёт, пока ты не начнёшь новый раунд. У меня отвисла челюсть. Я закрутилась по кругу, оглядывая собственный зад, будто пыталась поймать невидимый хвост. — Ч-что?! — Что слышала, киса. Я замерла, чувствуя, как щёки заливает краской. Он не смотрел, а сканировал. Запоминал. Коллекционировал. Он отложил перо и откинулся назад, скрестив руки на груди. Юката распахнулась ещё шире, открывая вид на пресс, от которого у меня всегда таяло внизу живота. Но сейчас я была слишком возмущена, чтобы это оценить. — Вид, — повторила я, задыхаясь, но в голосе уже не было возмущения, только восхищение. — Ты оценил вид?! — Отличный вид, — подтвердил он с самой наглой улыбкой. — Но рапорты важнее. Ты проиграла, киса. «Сговорились! Демонюги! Молчаливый кошак и этот ледяной изверг! Они что, план разработали, пока я блины пекла?!» Я задохнулась от возмущения. Потом выдохнула. — Ладно! — я ткнула в него пальцем. — Ладно-ладно! Вы выиграли первый бой. Но война не окончена, любовь моя. И в следующем раунде... — я хищно облизнулась, глядя ему прямо в глаза, — в следующем раунде я пойду ва-банк. Тоширо приподнял одну бровь. — Жду с нетерпением. Я развернулась и гордо выплыла с кухни, чувствуя спиной его взгляд. И внутри, сквозь возмущение, уже проклёвывалось предвкушение. «Ну, любовь моя, ты ещё пожалеешь, что сказал это так самоуверенно. У меня есть план. И в этом плане... есть кружево». Я ушла в гостиную. Села на пол, прислонившись спиной к стене, и положила ладони на живот. Внутри возились малыши, то ли чувствовали моё настроение, то ли просто требовали внимания. «Несправедливо-о-о... Ненавижу. Обожаю». Я поглаживала округлость, слушая их тихое перекатывание, и вдруг вспомнила. Печать. Вчера я была в прострации: меня носили на руках, кормили, поили, любили. Но среди всего этого, где-то на грани сна и яви, я помнила: надо. Цунаде велела. Три года без чакры. Каждый день. Я тогда, качаясь в руках Тоширо, прижалась лбом к его плечу и сделала. Направила чакру в печать на лбу, запечатала всё, до последней капли. Помню, как он хмыкнул, почувствовав, что я отключилась окончательно. Помню, как Итачи поправил подушку, когда меня укладывали. Сделала. Даже в прострации. Рефлекс. Привычка. Я провела пальцем по лбу, там, где под кожей пульсировала печать Бьякуго. Пока ещё пустая, пока только набирающая силу. «Три года без чакры. Но с ними... это не страшно». Закрыла глаза и собрала ту искру, что успела восстановиться за утро, и направила её в печать. Медленно, аккуратно, как учила Цунаде. Чакра послушно потекла в резервуар на лбу, оставляя тело пустым и лёгким. Когда я открыла глаза, в комнате стало чуть темнее: солнце ушло за тучу. Или мне показалось. «Готово. На сегодня». Я снова погладила живот. Малыши затихли, убаюканные моим состоянием.* * *
День растянулся ленивым и золотым, как мёд. Я брела по коридору, чувствуя под босыми ступнями прохладу гладкого дерева. Воздух был густым, наполненным пылью, танцующей в ярких лучах. И тут я их услышала. Едва слышно доносилось шуршание свитков и тихий шелест книжной бумаги. Они были рядом. Оба. И оба заняты. Я принюхалась. Два запаха смешались в один, и этот шлейф вёл на кухню. Я замерла, прислушалась к себе. В груди уже клубилось, нарастало, пульсировало то самое: зверь, что требовал выхода. Требовал прикоснуться. Вобрать. Раствориться. Они сидели за низким столиком. Оба, склонившись над разложенными свитками. Итачи отложил свою книгу и устроился рядом с Тоширо. Полуденное солнце лилось на них, не скупясь, превращая серебряные волосы Тоширо в иней, а чёрные пряди Итачи в жидкий обсидиан. Они переливались в свете. Сияли. Маняще и невыносимо. Они что-то тихо обсуждали. Их плечи едва вздымались в такт дыханию, а пальцы медленно перебирали бумаги с тихим шелестом. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш, будто мурлыканье. Как двое больших котов, лениво перебирающих лапами что-то интересное. Медленное, сытое моргание. Полная беззащитность. Всё моё существо насторожилось. Зверь внутри вздыбил шерсть, припал к земле, замер в предвкушении. Ладони вспыхнули, защипало кончики пальцев: так у кошки чешутся подушечки лап перед прыжком. «Мои. Сияют… Так и манят, чтобы к ним прикоснулись.» Во мне что-то щёлкнуло. Все мускулы натянулись, как тетива. Я стала тенью. Текла вдоль стены, бесшумная, как предчувствие. Пол не смел скрипнуть подо мной. Воздух расступался, пропуская. Я была ночным хищником, я была голодом, я была любовью, принявшей форму пантеры. Расстояние схлопнулось. Прыжок. Мир взорвался и сжался до них. Мои жадные руки обвили их шеи, вцепились в плечи, притягивая, вминая в себя. Я вжалась между ними, носом в прохладную ямку у горла Тоширо, щекой в тёплую грудь Итачи. Запах. Тепло. Пульс. Жизнь. — Мрр-няяя! — вырвалось из меня торжествующим хрипом. — Мои! Мои губы обрушились на них градом: на резкую скулу Тоширо, на высокую щёку Итачи, в основание шеи, где бьётся пульс. Кожа одного прохладный шёлк, другого тёплый бархат. Чмок-чмок-чмок! Звонко, часто, ненасытно. Я втиралась в них щекой, лбом, носом, жаждая оставить на них свой запах, слиться воедино. Я метила их. Своих. «Не отпущу. Никогда». Подо мной два тела на мгновение обратились в камень, сработал инстинкт. Но затем выдох. Двойной, почти синхронный. Они растаяли. Одновременно. Как одно целое. Сопротивление стекло с них, как вода. Мускулы обмякли, дыхание сбилось и перестроилось под мой ритм. Где-то у самого уха раздалось притворно-сердитое, уже привычное: — Киса... задохнусь ведь... Но голос Тоширо был лишён силы, а его руки, вместо того чтобы оттолкнуть, обвили мои бёдра и прижали к себе ещё крепче, пальцы впились в ткань моей юкаты. Его дыхание стало глубже, обретая тот самый низкий, вибрирующий ритм где-то в груди, что я обожала. То самое урчание, которое он так тщательно скрывает ото всех. Кот сдался. Кот мурлычет. Итачи не издал ни звука. Лишь его ладонь легла мне на затылок нежно и неумолимо, пригвоздив к себе. Его пальцы медленно погрузились в мои волосы, перебирая пряди. И тут я почувствовала, как его большой палец медленно, почти задумчиво, проводит по чувствительной коже у меня за ухом. Это было нежнее шёпота и красноречивее любой клятвы, будто читал мой ритм, запоминал, вплетал в себя. А его дыхание ровное и глубокое шевелило волоски у моего виска. Щекотало, успокаивало. И вот тут внутри меня что-то отпустило. То, что клокотало, рвалось наружу, не находило покоя. Вдруг выдохнуло и свернулось тёплым клубком. Не триумф победительницы. Облегчение. Будто я всю жизнь, сама того не ведая, носила в груди тяжёлый камень и только сейчас, в кольце их рук, в их принятии, он растаял. Растворился. Превратился в тихую тёплую волну, что разлилась по жилам, наполняя каждую клеточку покоем. Они принимали меня. Принимали этот ураган во плоти, не пытаясь его усмирить, а просто становясь его спокойным центром. Моя хватка ослабла. Руки превратились из стальных канатов в ленивые, тягучие лозы. Я обмякла, повисла на них, чувствуя, как тяжелеет тело, как наливается дремотой каждая косточка. Тоширо уткнулся носом в моё плечо, зарылся лицом в изгиб шеи. Его урчание стало явственнее, вибрируя у меня под ключицей, отдаваясь в сердце. Итачи так и держал ладонь на моём затылке, тяжёлую и тёплую. Иногда его пальцы чуть сжимались, перебирали прядь, поглаживали, отпускали. Он не шевелился. Просто был тёплой стеной, надёжной опорой, безмолвным разрешением быть собой до конца. Мы замерли втроём. Один организм на троих. Один ритм сердца, делённый на три. Одно дыхание, входящее в три груди. Три кота, сбившихся в уютный тёплый комок посреди огромного мира. Где-то надо мной раздался тихий, едва слышный смех Итачи. — 2:1, — прошептал он. — Ты почти догнала. Я приоткрыла один глаз. — Почти? — Почти. Я улыбнулась и снова зажмурилась. Но где-то в глубине уже зарождался план. Настоящий. Смертельный. С кружевом и сказками. «Ничего. Впереди целый день. Четвёртый раунд будет моим».* * *
Кухню заполняли ароматы, от которых у любого потекли бы слюнки. Я колдовала над ужином, когда из коридора донёсся сонный, жалобный голос: — Сестрёнка-а-а... Я обернулась. Юу стоял в дверном проёме, всклокоченный, с красными глазами и отпечатком подушки на щеке. Его ноздри раздувались, как у охотничьей собаки, учуявшей дичь. — Я спал, — сообщил он трагическим шёпотом, — а вы тут... готовите. Без меня. Вкусное. — Братик! — я всплеснула руками, перепачканными в рисе. — Ты как раз вовремя! Смотри-смотри, что у меня есть! Я пододвинула к нему тарелку. На ней, аккуратным рядком, сидели онигири- котики. Рисовые мордочки с ушками из нори, глазками-кунжутками и усиками, нарисованными тонкими полосками водорослей. Пухлые, довольные, с наглыми улыбками. Юу замер. Его глаза округлились. — Это... это мне? — Тебе, глупенький. Садись, кушай, пока твоя смена не началась. Он рухнул за стол, схватил одного котика и... замер. Я видела, как дрогнули его губы. — Сестрёнка, — выдавил он сипло. — Ты... ты такая... — Какая? — Жестокая! — он ткнул пальцем в улыбающуюся рисовую морду. — Как я могу это есть?! У него глазки такие добрые! Он улыбается! Я фыркнула, пряча улыбку. — Кушай, а то остынут. Юу зажмурился, открыл рот и... откусил котику голову. — М-м-м... — замычал он с набитым ртом. — Божественно... но как же больно... Я убийца... — Ты драматик. Он съел всех четверых за пять минут. С урчанием, с причитаниями, с периодическими всхлипами «прости меня, котик». Когда последний онигири исчез, он облизал пальцы и посмотрел на меня глазами побитого щенка. — Сестрёнка... а можно я возьму с собой? В больницу? Цунаде-сама опять будет гонять до утра, а я буду думать о твоих котиках... — Уже, — я протянула ему свёрток с коробкой бенто. — Тут ещё десять штук. На всю ночь хватит. И Цунаде угостишь, а то она злая, когда голодная. Юу прижал свёрток к груди так, будто это было величайшее сокровище в мире. Глаза его блестели. — Ты... ты лучшая сестра на свете. Честное слово. — Знаю, — я чмокнула его в щёку. — А теперь беги, а то опоздаешь. Он уже развернулся к выходу, но на пороге замер. Обернулся. Посмотрел на меня долгим, тёплым взглядом. — Сестрёнка... вы там... это... не скучайте без меня. Я завтра утром приду. Если выживу. — Не скучаем, — раздалось от двери. Тоширо стоял, прислонившись к косяку, и лениво наблюдал за нами. Рядом, чуть позади, бесшумно появился Итачи. Юу перевёл взгляд с одного на другого. Потом снова на меня. — А, ну да, — вздохнул он. — Конечно. У вас тут своя компания. А я так... третий лишний. — Не лишний, — мягко сказала я. — Просто у тебя своя миссия. Спасать жизни. А у нас своя: ждать тебя и готовить котиков. Юу шмыгнул. — Ладно. Я пошёл. Он вышел. Через секунду дверь снова приоткрылась, и в щель просунулась его голова: — Я всё чувствую! Если что, я примчусь! — Да иди уже! — засмеялась я. Дверь захлопнулась. Тишина. Тоширо подошёл, встал за моей спиной, положил руки мне на талию. Итачи бесшумно приблизился сбоку. — Хороший медик, — сказал Тоширо. — Да, — кивнул Итачи. — Заботливый. Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ладно, — я хлопнула в ладоши. — Пора ужинать! Я задрала нос и оглядела их с высоты своего (не очень высокого) роста. Тоширо хмыкнул. — Командуешь? — Ага. — Ну-ну. Но в его глазах плясали искры.* * *
После ужина я оставила их на кухне. Уставших после моей охоты, сытых и разморённых, потерявших бдительность. Итачи снова взял книгу, Тоширо разложил свитки: дела никуда не делись, даже когда жена превращает тебя в лежанку. Я скользнула в ванную и задвинула дверь. Вода была почти обжигающей. Я стояла под струями, закрыв глаза. В голове зрел план. «Они думали, что игра закончена? — я провела рукой по бедру, смывая клубничную пену. — Нет, мои хищники. Вечером игра только начинается». Я выключила воду. Закуталась в полотенце, встала перед зеркалом. Мокрая, раскрасневшаяся, с глазами, горящими предвкушением. Кожа сияла после горячей воды, веснушки проступили ярче, разбежались по плечам, по груди, по животу. Вода стекала по телу, оставляя влажные дорожки. Я провела пальцем по ключице, спустилась ниже, обвела грудь. Соски затвердели, то ли от холода, то ли от предвкушения. «Сегодня они увидят меня такой, какая я есть. Всю. До капли». Я достала то, что купила с Цунаде и прятала в самом дальнем углу шкафа. Фиолетовое кружево. Тонкое, почти невесомое, того самого глубокого фиолетового оттенка, который повторял цвет моих глаз. Бюстгальтер едва поддерживал грудь, скорее подчёркивая её форму, приподнимая и соблазнительно сжимая так, что кружево почти не скрывало сосков. Трусики — тонкая полоска кружева, которая, казалось, вот-вот соскользнёт, оставляли ровно столько тайны, чтобы сводить с ума. Подвязки того же цвета обнимали ноги, мягко впиваясь в кожу выше колен. Кожа, покрытая россыпью веснушек, на фоне фиолетового кружева казалась ещё смуглее, ещё живее. Каждая точка горела отдельной искоркой. Грудь, стянутая кружевом, вздымалась часто-часто. Бёдра, обтянутые тонкой тканью, манили. Я повернулась боком, потом спиной. Кружево почти ничего не скрывало. Взгляд сам задержался под ягодицей, впиваясь в родинку. «Ну что. Посмотрим, кто кого». Поверх я накинула юкату. Белую, тонкую, почти прозрачную. Хлопок скользнул по кружеву, облегая тело, подчёркивая каждый изгиб. Пояс завязала небрежно, одним движением, так, что при каждом шаге полы распахивались, открывая то бедро в подвязке, то край трусиков, то фиолетовую полупрозрачность на груди. Я глубоко вздохнула, поправила влажные волосы, и вышла в коридор. В кухне горел мягкий свет. Итачи и Тоширо сидели за низким столом. Итачи что-то записывал, поджав ноги в сэйдза. Идеальная поза, спина прямая. Тоширо, скрестив ноги, неторопливо разбирал свитки. Они не сразу заметили меня. Я шла медленно, нарочито не спеша. Бёдра покачивались, юката колыхалась, открывая и скрывая, дразня и обещая. Босые ступни бесшумно ступали по татами: подушечки, только подушечки. Первым меня учуял Тоширо. Ноздри его раздулись, втягивая воздух, считывая запах: влажной кожи, клубничного геля, разгорячённого тела. Он поднял голову и замер. Глаза расширились, зрачки дрогнули. Свиток выпал из пальцев, но он даже не заметил. Итачи почувствовал его реакцию раньше, чем увидел меня. Повернул голову, и рука с пером медленно опустилась на колени. Чёрные глаза скользнули по мне, изучая, запоминая, прожигая. На секунду задержались на кружеве, и он чуть заметно облизнул губы, быстрее, чем успел осознать. Я прошла мимо них к столу. Очень медленно. Наклонилась, поправляя икебану в вазе. Юката распахнулась, открывая вид на кружево, на бёдра. Я замерла так на пару секунд, чувствуя спиной их взгляды. Кончик моего воображаемого хвоста дёргался в такт сердцу. Тишина стала густой, как сироп. В ней можно было утонуть. Я выпрямилась. Прошла обратно. Остановилась прямо перед ними. Поправила воротник, якобы случайно, якобы невзначай, обнажая плечо, ключицу, край кружева на груди. — Что? — спросила я с самым невинным видом. Тоширо открыл рот. Закрыл. Его колено, что было скрещено поверх другого, дёрнулось. Раз. Другой. Оно выбивало по татами нервный ритм, как раздражённый кошачий хвост, который не знает, то ли бить, то ли ласкаться. Итачи молчал. Но его молчание было громче любого крика. Он сидел в сэйдза идеально ровно, руки на коленях, спина прямая. Но его глаза... в его глазах горел тот самый огонь, который я так люблю. Тёмный, глубокий, обещающий. И в них не было ни капли привычного контроля. — Вы что-то хотели сказать? — промурлыкала я, склонив голову набок. — Араси-чан... — голос Тоширо прозвучал низко, с хрипотцой. Он сглотнул, я видела, как дёрнулся кадык. — Ты специально? — Я? — я сделала большие глаза. — Просто решила, что сегодня слишком жарко для одежды. А что? Вам не нравится? Тоширо смотрел на меня. Его колено дёргалось всё чаще. Ритм ускорялся. Итачи не шевелился. Но его пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно сжались. Единственное движение, выдающее, что внутри него всё бурлит. — Ну хорошо, — я вздохнула с притворной грустью. — Раз вы такие скучные, я пойду. Дела... Я сделала шаг к двери. Потом остановилась. Обернулась. — Ах да. Чуть не забыла. Подошла к ним вплотную. Медленно, очень медленно провела пальцем по щеке Тоширо. По чуть приоткрытым губам Итачи. Задержалась на нижней губе, надавила чуть-чуть. — Запрещаю вам ко мне прикасаться, — прошептала я. — Слышите? Никаких прикосновений. Это приказ. Тоширо дёрнулся, но сдержался. Его колено замерло на мгновение и забилось снова, ещё чаще. Итачи даже не шелохнулся. Только посмотрел на меня снизу вверх. В этом взгляде было всё: и подчинение, и обещание, и голод. — А теперь, — я отступила на шаг, — я посижу вот здесь. А вы будете сидеть там. И просто смотреть. Я уселась напротив них на низкий столик. Небрежно, по-кошачьи, подобрав под себя одну ногу, а вторую оставив на весу. Юката распахнулась, открывая бедро, полоску обнажённой кожи между кружевом трусиков и резинкой подвязки. Я откинулась назад, убирая волосы. Провела рукой по шее, медленно, наслаждаясь их взглядами. Потом по груди, по животу. Остановилась на бедре, погладила себя лениво, дразняще. — И что дальше? — голос Тоширо сел до хрипоты. — А дальше, — я улыбнулась, глядя ему прямо в глаза, — я расскажу вам сказку. Они на миг переглянулись. Замерли. — Жила-была кошка, — начала я, проводя пальцем по внутренней стороне бедра. Кружево чуть сдвинулось, открывая кожу. — Обычная бездомная, дикая кошка. Но была у неё одна особенность: она умела превращаться в женщину. Тоширо сглотнул. Его колено выбивало дробь. — И вот однажды встретила эта кошка двух котов. Один был белый, как снег, холодный и сильный. Другой чёрный, как ночь, тихий и опасный. И оба они ей безумно понравились. Я провела рукой по бедру чуть выше. Юката соскользнула совсем, открывая кружево почти до пояса. Пальцы остановились у самой границы, где кружево трусиков встречалось с кожей. — И кошка думала: как же ей выбрать? Кого из них взять в мужья? Думала-думала, и поняла: а зачем выбирать? Возьму обоих. Я облизнула губы. Тоширо дёрнулся, как от удара током. Итачи сидел неподвижно, но его грудь вздымалась чаще обычного. — И стали они жить втроём. И всё у них было хорошо. Но была у кошки одна проблема… Она была очень, очень голодная. Нет, не до еды. До них. До их рук, их губ, их тел. Медленно развязала пояс юкаты. Ткань распахнулась, открывая кружево на груди, на животе, между ног. — И вот однажды кошка решила: а почему бы не поиграть? Не проверить, насколько сильна их любовь? Насколько сильно их терпение? Я скинула юкату с одного плеча. Потом с другого. Ткань соскользнула на стол. Сидела перед ними в одном фиолетовом кружеве, чувствуя, как их взгляды прожигают кожу. Влажные волосы падали на плечи, на грудь, касаясь сосков, которые и так уже ныли от напряжения. — И кошка сказала: сегодня вы будете сидеть и смотреть. Сегодня вы будете только моими зрителями. Тишина стала абсолютной. Даже Тоширо перестал дышать. Только колено его дёргалось: тук-тук-тук по татами, как отсчёт времени, как барабан перед казнью. Я медленно провела рукой по груди. Кружево кололось, но это было приятно. Пальцы обвели сосок, сжали его чуть-чуть и я выдохнула, не сдерживаясь. Рука скользнула ниже. По животу, по кружеву, задержалась там, где под тканью уже пульсировало тепло. — Кошка очень любила своих котов. Но они иногда забывали, что она не просто кошка. Что она тоже хищник. Что она тоже охотница. Я чуть раздвинула ноги. Кружево натянулось. — И вот однажды она решила им напомнить. Пальцы скользнули под кружево. Я выдохнула громче. Пусть слышат. Пусть знают, что я чувствую. — Она села напротив них, — голос мой стал ниже, томнее, — и начала рассказывать. О том, как она хочет их чувствовать. Как хочет, чтобы они брали её. Тоширо смотрел не мигая. Его руки сжали край стола так, что дерево жалобно скрипнуло. — Как хочет, чтобы его руки, — я кивнула на Тоширо, — холодные и сильные, сжимали её бёдра. А его, — взгляд на Итачи, — тёплые и нежные, гладили там, где никто не гладит. Пальцы двигались под кружевом. Я уже не играла, действительно хотела. Хотела так, что низ живота сводило сладкой судорогой. — Она хотела чувствовать их внутри себя. Одновременно. Чтобы они заполняли её всю. Чтобы она теряла себя в них. Я выдохнула длинно, прерывисто. Ноги раздвинулись шире, кружево намокло, прилипло к коже. — И она сказала: смотрите на меня. Смотрите, как я хочу вас. Как я умираю без вас. Ритм пальцев ускорился. Я уже не контролировала себя, тело жило своей жизнью, ведомое их взглядами, их напряжением, их голодом. — Она кончила, — прошептала я, глядя им в глаза, — глядя на них. Представляя, что это их руки, их губы, их языки. Тело выгнулось. Я застонала громко, не сдерживаясь, откинув голову назад, открывая шею. Волосы рассыпались по спине, капая влагой на стол и гору бумаг. Пальцы сжались в кулак на кружеве, и волна накрыла меня: горячая, долгая, вышибающая дыхание. — А-а-ах... — вырвалось из самой глубины. Я открыла глаза. Тоширо смотрел на меня. Его грудь вздымалась тяжело, часто. Колено дёргалось быстрее, чем пульс. На лбу выступила испарина. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон и при этом не сдвинулся с места. Итачи сидел всё так же в сэйдза, спина прямая, руки на коленях. Идеальный послушный мальчик. Но его глаза... боже, его глаза. Они горели тёмным пламенем, в котором тонули все запреты. И я видела, как тяжело он дышит, как вздымается грудь под тканью юкаты. Его пальцы впились в колени так, что побелели костяшки. Я медленно вынула руку из-под кружева. Облизнула пальцы, глядя им в глаза. И когда я поняла, что больше не могу, что напряжение достигло пика, что воздух между нами вибрирует от желания, я встала. — А теперь, — прошептала я, чувствуя, как после оргазма тело наполняется лёгкой дурнотой и нежностью, — можете меня трогать. Это было похоже на взрыв. Тоширо сорвался первым. Он прыгнул, как настоящий хищник, опрокидывая стол, не замечая ни свитков, ни книг. В одно движение оказался рядом, схватил меня за талию, прижал к себе жадно, сильно, до хруста. — Как такими красивыми губами можно говорить такие страшные слова, — выдохнул он мне в рот, и голос его был срывающимся. Я моргнула, ещё не до конца придя в себя после оргазма. — Мр-р-рня? — только и смогла промурлыкать. — Откушу, — пообещал он. И вонзился в мои губы. Его поцелуй был голодным, безжалостным, требовательным. Язык ворвался в мой рот, требуя, беря, отмечая. Его руки уже были везде: на спине, на ягодицах, на груди, сминая кружево, срывая его, желая только кожи. Я задохнулась в его поцелуе и застонала от переполняющего меня жара. А потом сзади подошёл Итачи. Я почувствовала его дыхание на шее раньше, чем прикосновение. Он не торопился. Он дал Тоширо первую вспышку, первый взрыв. А потом, когда его руки легли мне на плечи, когда его губы коснулись шеи сзади, там, где бился пульс, я поняла: я в ловушке. В самой сладкой ловушке на свете. — Ты выиграла, — прошептал он мне в ухо, и его бархатный голос заставил меня содрогнуться в руках Тоширо. Тоширо оторвался от моих губ. Посмотрел на Итачи поверх моей головы. В его глазах горел тот самый огонь, от которого у меня всегда подкашивались лапки. — Нарвалась, — выдохнул он. Они подхватили меня на руки и понесли в спальню. Я болталась между ними, счастливая, возбуждённая, удовлетворённая и жаждущая ещё. Мои руки обвивали их шеи, нос зарывался то в прохладные волосы Тоширо, то в тёплые Итачи. Перед тем как закрыть глаза, я успела подумать: «Счёт 2:2. Ничья. Идеально».* * *
После всего: сказки, поцелуев, того, как они унесли меня в спальню и напомнили, кто здесь хищники, я лежала между ними, распластанная, довольная, совершенно пустая внутри и наполненная до краёв. Где-то в животе заурчало. — Кушать хочу, — сообщила я в потолок. Тоширо, который лежал на спине, приоткрыл один глаз. — Ты серьёзно? — Ага. Организм требует. — Я погладила живот. — Там же двое. Им тоже надо. Итачи тихо усмехнулся рядом. Его рука всё ещё лениво лежала на моём бедре. — Пора кормить, — сказал он. Тоширо вздохнул. Сесть ему стоило видимого усилия: мышцы ныли, истерзанные моими когтями, дыхание ещё не выровнялось. Но он сел. Посмотрел на меня. Потом на Итачи. — Коктейли? — спросил коротко. Я села так резко, что чуть не стукнулась лбом о его подбородок. — Коктейли! Те самые? Молочные? С блендером? — С блендером. — Ня-я-я! Я спрыгнула с кровати и, не заботясь о том, что на мне только фиолетовое кружево (местами порванное, местами задранное), рванула в сторону кухни. На бегу я покрутилась перед высоким зеркалом, разглядывая дыру на груди. Нормальная женщина расстроилась бы: такое кружево, такие деньги. Но я только улыбнулась своему отражению. «Купят новое. Ещё красивее. А пока...» Я одёрнула то, что осталось от трусиков, поправила порванную бретельку так, чтобы она соблазнительно свисала с плеча. В зеркале на меня смотрела хищница. Потрёпанная, но не побеждённая. — Киса! — донеслось мне в спину. — Юкату надень! — Не надо! Я так хочу! Нья-ха-ха-ха! Я спиной чуяла, как они переглянулись. Потом вздохнули. И пошли следом. Кухня встретила нас полумраком и тишиной. Тоширо зажёг свет, и я сразу рванула к холодильнику, чувствуя себя королевой развалин. Фиолетовые лохмотья хлопали по бёдрам при каждом шаге, дыра на груди откровенно демонстрировала больше, чем следовало. Тоширо достал из коробки блендер. Новенький: матовый, металлический, тяжёлый. Поставил на стол с таким видом, будто заряжал оружие перед боем. Я тут же оказалась рядом. Носом прямо в блендер. — А как он работает? А кнопки есть? А можно я нажму? Он замер. Смотрел. Долго. Очень долго. Его взгляд путешествовал от моих босых ступней вверх, по ногам, по кружеву, по груди, едва прикрытой порванной тканью. Остановился на лице. В бирюзовых глазах полыхало. — Ты... — голос сел. Он сглотнул. — Ты серьёзно? — А что? — я крутнулась, демонстрируя «наряд» со всех сторон. — Нормально же. Свежо. Ветрено. — Это... — он не договорил. Вместо этого его рука нырнула в сторону и через секунду в воздухе мелькнул знакомый прямоугольник. Мобильный. Щёлк. — НЯ-Я-Я! Я взвизгнула и кинулась на него, но Тоширо, этот подлый, ледяной, невероятный, ловко увернулся, держа телефон на вытянутой руке. Я прыгала вокруг него, как кошка за лазерной указкой, пытаясь дотянуться до добычи, но он был выше, быстрее и, кажется, получал от этого неприличное удовольствие. — Тоширо! Удали! — Я вцепилась в его руку, повисла на ней всем телом. — Это неприлично! — Это искусство, — поправил он, и в голосе его урчало довольство. Он смотрел на экран, и я видела, как в глазах загорается тот самый огонь. — Киса, ты себя видела? Это... божественно. Я замерла. Отпустила его руку. — П-покажи, — выдохнула я. Он повернул экран. На меня смотрела женщина: растрёпанная, раскрасневшаяся, с глазами, горящими диким огнём. Веснушки россыпью по плечам. Кружево, висящее на волоске. И улыбка наглая и бесстыдная. — Красивая, — сказал Тоширо тихо. И в этом слове было столько всего, что у меня подкосились колени. — Отдай, — пискнула я без напора. — Я хочу сохранить... — Уже сохранил, — он убрал телефон. — Потом распечатаю в «сокровищницу». — Не-ет... У меня внутри всё перевернулось. — Да-а, — усмехнулся Тоширо. И повернулся к холодильнику, доставая ингредиенты. Я стояла посреди кухни, в порванном кружеве, с бешено колотящимся сердцем, и смотрела, как мой снежный барс готовит мне коктейль. Встрепенулась, увидев мороженое и уже была рядом, но он перехватил меня за талию и отодвинул в сторону мягко, но непреклонно. — Сидеть. — Я только посмотреть! — Смотреть будешь, когда сядешь. — Ну пожалуйста-пожалуйста! Тоширо развернул меня за плечи и подтолкнул к стулу. — Сидеть. Я села. На три секунды. Потом вскочила и ткнула пальцем в банку с протеином. — А это что? А это вкусно? А можно попробовать? — Араси-чан. Тоширо даже не повысил голос. Просто посмотрел. Я замерла с пальцем в миллиметре от порошка. — Сядь. — Я сяду! Я просто... Из-за спины подошёл Итачи. Его руки легли мне на плечи, и он мягко, но уверенно развернул меня обратно к стулу. Усадил. Сам сел рядом вплотную, так, что его бедро касалось моего. И положил ладонь мне на колено. Тяжёлую. Тёплую. Успокаивающую. — Сиди, — сказал он тихо, и его пальцы начали гладить кожу чуть ниже того места, где заканчивалась резинка подвязки. — Ну коша-а-ак... Итачи посмотрел на меня. Молча. Я знала этот взгляд. Он означал: «Я всё равно сильнее, и ты это знаешь». — Ладно, — сдалась я. Тоширо тем временем развернул настоящую операцию. Молоко трёх степеней жирности. Он отмерил нужное количество в мерном стакане, вылил в блендер. Протеин: ложка, ровно, без лишнего. Банан порезал одинаковыми кружочками, ни больше ни меньше. Лёд шесть кубиков, я считала. Я дёргалась на стуле. Хотелось подойти, залезть носом в чашу, попробовать, помешать, добавить чего-нибудь не того. Но рука Итачи на колене держала крепко, большой палец лениво поглаживал кожу. Контроль, смешанный с нежностью. — Ты как цепной пёс, — буркнула я ему. — Я цепной кошак, — поправил он невозмутимо. — Разница есть. Я фыркнула, но улыбнулась. Тоширо включил блендер. Гул заполнил кухню, дробя лёд, смешивая ингредиенты в однородную массу. Я заворожённо смотрела, как кружатся пузырьки, как поднимается розовая пена. — Красиво... — выдохнула я. Тоширо выключил блендер. Первый стакан для меня. Розовый, нежный, с шариком мороженого сверху. Он поставил его передо мной и добавил пшик взбитых сливок. Белая шапка осела на розовой пене. — Убожество, — прокомментировал он, но в голосе не было злости. Второй для Итачи. Шоколадный, густой, с бананом. Тоширо плеснул туда ложку ореховой пасты и посмотрел на Итачи. — Калорийно. Тебе надо. Итачи кивнул. Принял стакан, сделал глоток. Прикрыл глаза на секунду. — Хорошо, — сказал тихо. Третий стакан Тоширо наполнил для себя. Просто молоко с протеином. Белое, скучное, функциональное. Я смотрела на его стакан и чувствовала, как внутри поднимается возмущение. — Любовь моя... — начала я вкрадчиво. — М-м? — Это же скучно! — Это полезно. — А где сливки? Где мороженое? — Мне не нужно. — Тебе нужно! — Я вскочила, несмотря на руку Итачи (он только вздохнул). — Ты тоже должен радоваться! Я схватила баллончик со сливками и подбежала к Тоширо. Пшикнула прямо в стакан. Целое облако. Белая шапка выросла выше края, свесилась вниз, грозя упасть на стол. Тоширо смотрел на свой стакан. Потом на меня. Потом снова на стакан. — Ты... только что... — Теперь у тебя тоже праздник! — я сияла. — Ня-ха-ха-ха! Он молчал. Долго. Очень долго. Я уже начала нервничать: не переборщила ли? Потом он взял стакан. Поднёс к губам. Сделал глоток. Поморщился. — Слишком сладко. И сделал ещё один глоток. И ещё. И не остановился, пока стакан не опустел наполовину. Я смотрела на него и чувствовала, как сердце наполняется теплом. Сзади подошёл Итачи. Встал рядом, упёрся грудью в мой затылок. Тоже смотрел на Тоширо. — Сдался. — Сдался, — подтвердила я довольно. — Я всё слышу, — буркнул Тоширо, не оборачиваясь. Но уши у него, я видела, чуть покраснели. Мы пили коктейли втроём. Я свой розовый, с мороженым и сливками, прихлёбывая и облизывая ложку. Итачи свой шоколадный, медленно, смакуя. Тоширо свой, теперь уже со сливками, делая вид, что ему всё равно, но допивая до дна. Тишина была тёплой. Не напряжённой, не неловкой, той самой, когда слова уже не нужны, потому что всё сказано без них. Я откинулась на спинку стула, поглаживая живот. Сытость разливалась по телу, смешиваясь с усталостью и счастьем. — Это было... великолепно, — выдохнула я. — Мы должны делать это каждый вечер. Тоширо, собиравший стаканы, замер. — Не каждый. — Каждый-каждый! — Через день. — Ну любо-о-овь моя... Он повернулся ко мне. Посмотрел долгим взглядом. — Через день. Уговор дороже денег. Я надула губы. Потом повернулась к Итачи. — Кошак, ты на чьей стороне? Он допил свой коктейль, поставил стакан на стол и посмотрел на меня с этим своим невозмутимым лицом. — На стороне здоровья. — Предатель! Но я улыбалась. Потому что знала: они правы. И потому что в их «нет» было столько же заботы, сколько в моём «хочу». Тоширо поставил стаканы в мойку. Повернулся, опёрся спиной о столешницу и посмотрел на нас: на меня, развалившуюся на стуле, на Итачи, сидящего рядом с чашкой остывшего чая. — Учиха, проследи, чтобы она не съела все запасы за ночь. — Прослежу, — кивнул Итачи. — Я не буду! — возмутилась я. Они посмотрели на меня. Оба. Два взгляда. Чёрный и бирюзовый. В одном тёплая насмешка, в другом холодное предупреждение. Я выдержала ровно три секунды. — ...Может, капелюшечку... Тоширо вздохнул. Покачал головой. Подошёл ко мне, наклонился и чмокнул в макушку. — Чёртова киса. Но в его голосе была только нежность. Я сидела и смотрела на них. Тоширо домывал посуду. Итачи читал книгу, но я знала, он следит за мной краем глаза. Кухня была залита тёплым светом. «У меня самая лучшая семья в мире», — подумала я. И улыбнулась. — М-р-р-р. Тоширо обернулся. — Чего? — Счастливая. Он посмотрел на меня. Потом кивнул, будто соглашаясь с чем-то, что знал и без слов. — Это хорошо, — сказал он просто. И вернулся к посуде. После коктейлей дом окончательно провалился в вечернюю дремоту. Тепло разливалось по телу, не то от коктейля, не то от них. — Пора спать, — скомандовал Тоширо, не оборачиваясь. — Я не хочу спать! — Врёшь. Он был прав. Глаза слипались сами собой, тело налилось приятной тяжестью, когда каждое движение требует усилия. Итачи поднялся, подошёл ко мне и протянул руку. — Пойдём. Я вложила пальцы в его тёплую, раскрытую ладонь и позволила себя поднять. Тоширо выключил свет на кухне, и мы втроём двинулись в ванную: медленно, лениво, как три кота после сытного ужина.* * *
В спальне горела только лампа у изголовья кровати. Жёлтый круг света падал на подушку, на стопку книг на тумбе, на раскрытые страницы. Всё остальное тонуло в полумраке, делая комнату интимной, замкнутой, принадлежащей только нам. Итачи сел первым. Прислонился спиной к изголовью, поправил подушку, взял в руки книгу. Я мельком увидела корешок «Акушерство и гинекология для шиноби». Улыбнулась. Мой кошак. Даже читает с пользой. Тоширо ещё принимал душ, слышно было, как шумела вода за стеной. Ледяная, как он любит. Я поёжилась, представив, как холодные струи бьют по его широкой спине. А я... я просто рухнула. Без сил, без мыслей, без единого слова. Подошла к кровати и упала лицом вниз прямо на ноги Итачи. Свернулась калачиком, поджав колени к животу, уткнулась носом в его торс. Моя поза классическая кошачья: спина колесом, руки под себя, довольное урчание уже зарождается где-то в груди. — Бух, — выдохнула я в его живот. Итачи даже не вздрогнул. Привык. Его рука, свободная от книги, сама потянулась к моей голове. Без команды, без мысли. Просто рефлекс. Погладить. Успокоить. Подтвердить: «я здесь, ты здесь, всё хорошо». Пальцы погрузились в мои волосы. Медленно, ритмично начали перебирать пряди. Погладили за ухом то самое место, от которого у любой кошки подгибаются лапки. Помассировали кожу головы лениво, убаюкивающе. — М-р-р-р... Урчание началось тихо. Сначала где-то в груди, потом разлилось по всему телу, вибрируя, передаваясь через мою кожу, через его тело, вверх по его позвоночнику. Итачи читал одной рукой. Второй гладил меня по голове. Идеальный баланс. Идеальная тишина. Идеальный вечер. Дверь сёдзи отодвинулась беззвучно. Тоширо появился на пороге мокрый, с капельками воды на плечах, с полотенцем на шее. Белые волосы торчали в разные стороны, влажные пряди прилипли ко лбу. Он встряхнулся. Как большой зверь после купания. Брызги полетели во все стороны, несколько капель упали на татами. — Ф-ф-ф... — выдохнул он довольно. И рухнул на кровать с краю. Со своей стороны. Тяжело, по-хозяйски, всем телом. Замер. Прислушался. Тишину комнаты наполнял звук: низкий, вибрирующий, ритмичный. Моё урчание. Тоширо застыл. Не двигался. Просто слушал. Этот звук действовал на него как гипноз. Как напоминание: «она здесь, она счастлива, она моя». Я чувствовала его присутствие даже сквозь полудрёму. Не кожей, чем-то глубже. Костями. Нутром. И началось. Он двигался медленно. Незаметно. Охотник, который крадётся к добыче, но хочет, чтобы добыча сама его поймала. Сантиметр за сантиметром. Чуть ближе к центру кровати. Потом ещё. Потом снова замирал, делая вид, что просто устраивается поудобнее. Итачи наблюдал. Краем глаза, не отрываясь от книги. Он видел эту игру. Танец хищника, который хочет быть поглаженным, но никогда не попросит. Тоширо подобрался ближе. И ближе. И вот его голова оказалась... где? В аккурат под моей рукой. Которой я не двигала, не контролировала, просто оставила расслабленно свисать с бока Итачи. И теперь под ней была свежесть мокрых, холодных волос Тоширо. Он замер. Как на охоте. Не дышал. Ждал. Я заворочалась во сне. Не просыпаясь, но чувствуя. Прохлада под пальцами. Контраст с тёплой кожей Итачи, с теплом собственного тела. Мои пальцы шевельнулись. Сами, без спросу. Они коснулись его затылка. Провели по мокрым волосам. Раз. Другой. Тоширо выдохнул. Громко. Театрально. Якобы недовольно: — М-м... ну если ты так хочешь... Он не договорил. Не нужно. Все знали: он пришёл сюда именно за этим. Пришёл, чтобы я его трогала. Чтобы гладила. Чтобы урчала. Я не ответила. Просто продолжала. Пальцы перебирали его короткие, влажные пряди. Гладили затылок. Накручивали прядку на палец. Тоширо замер. Его дыхание стало глубже. Медленнее. Он закрыл глаза. И вдруг… Урчание. Низкое. Грудное. Идущее из самой глубины. Тоширо урчал. Он сам не замечал этого. Просто его тело отвечало на мои прикосновения так же, как моё тело отвечало на прикосновения Итачи. Рефлекс. Закон природы. Нежность, не знающая слов. Итачи смотрел на нас. На меня разморённую, сонную, перебирающую волосы Тоширо. На Тоширо: расслабленного, урчащего, с закрытыми глазами, делающего вид, что он просто терпит эту ласку. Но сам выгибал шею, подставляясь под руку, словно без слов требуя: «гладь дальше». Итачи не улыбался. Его лицо оставалось непроницаемым. Но рука, гладившая меня по голове, продолжала движение. Медленное. Ритмичное. Успокаивающее. Он читал книгу. Одной рукой. Второй гладил меня. Которая гладила его... кого? Соперника? Друга? Союзника? Часть их общей стаи. Который урчал. Прошло несколько минут. Или полчаса. Время в полумраке текло иначе: тягучее, вязкое, сладкое. Итачи закрыл книгу. Посмотрел на нас. На Тоширо, который уже почти спал, уткнувшись носом в мою ладонь. На меня, с урчанием затихающую на нём. Он раскрыл книгу снова. Нашёл главу, которую читал. И начал вслух. Монотонно. Бархатным, ровным голосом. — «В третьем триместре рекомендуется увеличить потребление кальция...» Голос его шёл откуда-то из самой глубины груди. Я чувствовала это даже сквозь дрёму: низкую вибрацию, растекающуюся от его тела в моё, от его костей в мои. Он не просто говорил. Он мурлыкал словами. — «...Плод активно формирует костную ткань...» Пауза. Короткая, почти незаметная. Он прислушивался. К моему дыханию. К толчкам в животе. Убедившись, что все на месте, все в безопасности, он продолжил. — «...Недостаток может привести к судорогам у матери...» Голос тёк, как тёплая река. Без интонаций, без эмоций, просто звук, проникающий куда-то глубоко. Я прижалась ближе к его груди, повернула голову ухом к источнику звука. Малыши в животе затихли, прислушивались. Или просто успокоились под этот ровный, как сердцебиение, ритм. Тоширо приоткрыл один глаз. Посмотрел на Итачи. Тот читал, не поднимая головы. Хотел что-то спросить. Но не спросил. Потому что понял. Он читал для них. Для тех, кто ещё не родился, но уже слышал. Тоширо закрыл глаз. Сделал вид, что спит. Но слушал. Голос Итачи лился без единой запинки. Он читал медицинские термины, сухие факты, скучные цифры и превращал их в колыбельную. — «...рекомендуется спать на левом боку для улучшения кровотока...» Новая пауза. Длиннее предыдущей. Он снова прислушивался, теперь к дыханию Тоширо. Убедившись, что тот тоже затих, расслабился, позволил себе провалиться в сон, Итачи чуть заметно улыбнулся одними уголками губ и продолжил. — «...После родов необходимо наблюдение за уровнем гемоглобина...» Итачи читал ещё несколько минут. С каждой фразой его голос становился тише, глубже, вибрация в груди ровнее, будто он сам убаюкивал себя этим ритмом. Потом замолчал. Прислушался. Три дыхания. В одном ритме. Ровные, глубокие, синхронные. Он посмотрел на Тоширо: расслабленного, с её рукой на голове, с едва заметной улыбкой в уголках губ. На неё: счастливую, уютно свернувшуюся калачиком, с урчанием, затихшим где-то внутри. Улыбнулся одними уголками губ. В груди его всё ещё гудела едва слышная вибрация: остаточное мурлыканье, которое он даже не замечал. Он закрыл книгу. Опустил лампу ниже, чтобы свет не бил в глаза. Осторожно, стараясь не потревожить, сполз по изголовью вниз, лёг на подушку. Притянул её ближе. Во сне она сама прижалась, ища тепло. Тоширо что-то пробормотал не просыпаясь и перевернулся на другой бок. Его рука, лежавшая на её животе, чуть сжалась, защищая даже во сне. Итачи смотрел в потолок. Слушал. Урчание стихло, сменившись ровным дыханием. Три дыхания. В одном ритме. Он закрыл глаза. И позволил себе провалиться в сон под этот ритм. Самый безопасный звук в его жизни. Три кота. Три сказки. Одна семья.
