Араси — новый герой?

25 октября

             Запахи просочились в сон раньше, чем сознание. Сладкий пар риса, поджаренная рыба, тёплый мисо — всё это слоилось в густые, соблазнительные волны, обволакивая меня, ещё не проснувшуюся. Я лежала в одеяле, зажатая между двумя источниками надёжной тяжести, и даже мысль о том, чтобы пошевелиться, казалась кощунством.              «Ещё немного. Ещё чуть-чуть».              Но бархатистый голос Итачи ворвался в дрёму, мягкий, но настойчивый, как лапа, которая тычет в нос, требуя внимания.              — Араси, просыпайся.              Я зарылась носом в грудь Тоширо, прячась от реальности. Ткань его юкаты пахла самым безопасным запахом на свете.              Грудная клетка Тоширо завибрировала от смешка.              — О, есть контакт.              — Прости, — голос Итачи звучал с бесконечным терпением, от которого хотелось сдаться немедленно, но упрямство ещё держало меня в плену. — Знаю, ты ненавидишь, когда будят. Но прошу, поешь.              Я приоткрыла один глаз. В комнате царил полумрак: солнце не могло пробиться сквозь молочную пелену облаков, и свет лился сквозь сёдзи бледный и размытый.              Итачи сидел рядом, прямой, с подносом в руках. Невозмутимый и преступно прекрасный. Тоширо лежал с другой стороны, опёршись на локоть, и с ленивой усмешкой наблюдал за моей борьбой с реальностью, так большой кот наблюдает за котёнком, который никак не может выбраться из корзины.              Итачи виновато нахмурился. Его ладонь потянулась к моему лицу, но я, раздражённо сверкнув взглядом, вцепилась в его указательный палец зубами.              «Кусь», — хотела сказать. Но челюсти сжались слабо, бессильно. Потому что вчера я выплеснула всю ярость. Потому что сегодня осталась только нежность. И тоска. И любовь, которая не знает, как быть, когда один из твоих миров остаётся здесь, а ты летишь туда, где тебя ждут другие.              Вчерашний день вспыхнул в памяти ярче утреннего солнца.              Понедельник. День, который въелся в кожу, как его запах, как его слова, сказанные тихо, но с такой тяжестью, что мир накренился.              Мы были в ванной. Итачи мыл мне волосы, его пальцы замедлились, и я почувствовала напряжение, которое он обычно прячет.              — Араси, мне нужно кое-что сказать. Юу остаётся в Конохе, учиться у Цунаде-сама. Чтобы принять роды.              Я замерла. Кивнула. Это я знала. Думала об этом.              — А я... — пауза, его пальцы дрогнули. — Я тоже остаюсь. На время.              Я резко развернулась.              — Что?              Он смотрел на меня. В его глазах не было бездны. Только я.              — Хитсугая-кун нужен в Сейрейтее. Я нужен здесь. Я могу прервать иннервацию на время родов. Цунаде-сама согласилась учить.              — Ты... ты остаёшься. В Конохе. Без нас.              — Это ненадолго. Я научусь, чтобы тебе не было больно.              Тишина. Такая густая, что вода в ванной перестала плескаться.              Я смотрела на него, и где-то глубоко, там, где живёт моя кошачья гордость, что-то щёлкнуло и оборвалось.              «Они знали. Все. И молчали».              Гнев пришёл не сразу. Сначала пустота. Потом в груди распушилось ядовитое облако.              Я вцепилась в его плечи. Из горла вырвалось рычание. Впилась зубами в его ключицу там, где бился пульс.              Он не защитился. Только выдохнул сдавленно, и его руки легли на мою спину.              Я кусала его снова и снова. Плечо, шею, грудь, живот. Впивалась когтями, оставляя красные полосы. В этом безумии было всё: гнев, страх, отчаянное желание оставить на нём свой запах так глубоко, чтобы он нёс его сквозь дни разлуки.              Он не произнёс ни слова. Только лежал под моими ударами, под моими укусами, принимая каждую царапину как клятву.              Мои руки ослабли. Гнев схлынул. Слёзы потекли по щекам, смешиваясь с водой.              — Ты... — прохрипела я. — Ты знал. И молчал.              — Хотел сказать сам.              — А Тоширо?              — Я попросил его не вмешиваться. Это был мой разговор. Моё право попросить тебя отпустить меня.              Слово «отпустить» ударило под дых.              Я смотрела на него: искусанного, исцарапанного, мокрого. И поняла.              Он не ждал разрешения. Он ждал, что я скажу: «Не смей». Что я прикажу ему лететь с нами. Что я выцарапаю Цунаде глаза, если она посмеет забрать его у меня.              Но я не сказала. Потому что в его глазах, я увидела то, что он не произнёс: он делает это для меня. Чтобы я не кричала от боли. Чтобы я не боялась.              Я разжала пальцы. Провела ладонью по его груди, стирая капли воды, смешанные с кровью. Прижалась щекой к тому месту, где только что впивались зубы:              — Дурак. Ты даже не спросил, хочу ли я тебя отпускать.              — А ты бы отпустила?              Я молчала.              — Поэтому я не спрашивал. Просто сказал, как будет. Потому что я не могу... — его голос дрогнул впервые. — Я не могу смотреть, как ты будешь рожать и кричать от боли, которую я не могу снять. Я не могу… потерять тебя. Или их.              Он замолчал. А я поняла, что плачу уже не от гнева.              В дверях стоял Тоширо. Прислонился к косяку, скрестив руки.              — Накусалась?              — Ты знал, — прошипела я.              — Знал, — согласился он. — И ничего не сказал. Потому что это не моя правда. Он хотел сказать сам.              Я перевела взгляд на Итачи. Он молчал. Но в его глазах я прочитала всё: он знал, что я буду зла. И принял это. Всю мою бурю. На себя.              Тоширо шагнул ближе, встал за моей спиной. Его руки легли на мои плечи.              — Он не хотел, чтобы ты злилась на меня. Или на Юу. Он хотел, чтобы твоя ярость досталась ему. Потому что он выдержит. Потому что для него твои укусы — это не боль. Это... — он запнулся, подбирая слово.              — Доказательство, что я твой, — закончил Итачи. — Что ты рядом.              Я стояла между ними. Мокрая, в крови Итачи и своих слезах. И чувствовала, как ярость уходит, сменяясь чем-то огромным.              Развернулась к Итачи. Прижалась губами к каждому укусу на его теле. Запечатывая. Прощая.              — Дурак. Самый лучший дурак во вселенной.              Он только прижимал меня ближе. Его губы коснулись моей макушки. Поцелуй, который обещал: «Я вернусь».              Тоширо сказал, глядя на Итачи с тем выражением, которое я видела только тогда, когда он смотрел на меня:              — Она наша. Но сегодня... она твоя.              Я снова кусала его, но уже не в ярости, а в отчаянной, жадной нежности. Царапала его спину, сжимала бёдрами, выгибалась под ним, и в каждом движении было: «запомни меня», «вернись». Он входил медленно, невыносимо глубоко, будто хотел запечатлеться в каждой клетке. Целовал так, что плавился мозг.              Тоширо вернулся под утро. Лёг сзади, прижимая нас обоих. Его рука легла на мой живот, поверх руки Итачи. Они замерли, чувствуя, как под ладонями ворочаются малыши.              — Они тоже будут ждать, — прошептал Тоширо.              Итачи не ответил. Но я чувствовала, как дрогнули его пальцы на моём животе.       

* * *

      Я открыла глаза, возвращаясь в сегодня.              Итачи сидел, глядя на меня. Тоширо лежал, лениво гладя меня против шерсти.              Мой взгляд упал на шею Итачи. Там, у самого ворота юкаты, всё ещё виднелся бледный след зажившего укуса Тоширо. Ткань сдвинулась, открывая кожу, и я увидела маленькие бугорки шрама, они уже начали светлеть, но всё ещё хранили память о той ночи. О том, как мой снежный барс метил свою территорию. О том, как мой чёрный кошак принял эту метку. А ниже, под тканью, прятались мои: свежие, глубокие.              Пальцы сами потянулись туда. Я, едва касаясь, провела кончиками по коже.              — Какая недовольная мордашка, — Тоширо потеребил мой подбородок. — Открой рот и скажи а-а.              Я послушно приоткрыла рот. Солёный, нежный кусочек рыбы скользнул на язык. Жевала, чувствуя, как внутри, где ещё вчера кипела буря, разливается странное, щемящее спокойствие.              «Он остаётся. Чтобы мне не было больно. Чтобы я не боялась. Чтобы наши котята появились на свет в тишине, а не в крике».              Из горла само собой вырвалось довольное, глубокое урчание.              — Вот умница.              Они кормили меня по очереди. Словно выкармливали драгоценного, но очень капризного питомца. Итачи подносил рис с видом жреца, совершающего священный ритуал. Тоширо ловил палочками самые жирные куски рыбы, глядя, как я мну щёки, жуя огромный кусок.              А я ела, жмурилась, урчала. И думала:              «Как же я буду без него?»              Но вслух сказала только:              — Ня.              Сытость разлилась по телу тяжёлой волной. Я сонно зевнула и заторможенно потёрла глаз.              — Снова спать? — Тоширо звонко чмокнул меня в губы. — Какая жалость.              Я придвинулась ближе, уткнулась носом в его шею. Он обнял, прижал, и я почувствовала, как под щекой начинает урчать его грудь. Итачи молча поправил сползшее одеяло.              — Ты переживаешь, — заметил Тоширо.              Я кивнула.              — Он остаётся. А мы улетаем.              — Это ненадолго.              — Я знаю. Но всё равно... — замолчала, потому что если продолжу, то разревусь. А плакать сегодня не хотелось.              Тоширо поцеловал меня в макушку.              — Он сам так решил. Ещё до того, как я предложил. Просто ждал, когда я догадаюсь. Учиха как обычно.              Я обернулась. Посмотрела на Итачи. Он сидел рядом, невозмутимый, но я видела, как в уголках его губ дрожит та самая редкая улыбка, которую он дарит только нам.              — Дурак, — прошептала я.              — Ага. — Тоширо усмехнулся, с усталой нежностью. — Но ты его выбрала.              Я перевела взгляд на Тоширо. На его бирюзовые глаза, в которых сейчас не было льда.              — И тебя, — добавила я.              — И меня, — согласился он. — Теперь у нас есть месяц, может чуть больше. Потом... потом соберёмся. Все.              Он притянул меня ближе. Итачи положил руку мне на спину: тёплую, тяжёлую, обещающую.              Тишина накрыла нас троих.              Моё тело обмякло. Веки слипались. Мысли текли лениво, растворяясь в урчании Тоширо, которое разливалось от его груди в мою, в ровное дыхание Итачи за спиной.              — Засыпает, — голос Итачи прозвучал издалека.              — Пусть спит, — ответил Тоширо. — Сам доедай.              Моё урчание стало тише, ровнее, переходя в убаюкивающее гудение. Сквозь дрёму я чувствовала, как их руки — одна прохладная, другая горячая — одновременно поправляют сползшее одеяло, укутывая меня в тёплый, пахнущий домом кокон.              — Какая же она, — начал Тоширо.              — Знаю, — перебил Итачи.              Я провалилась в сон под их тихое, синхронное:              — Спи.       

* * *

      В этот раз я проснулась сама.              Сознание всплывало медленно, как пузырёк воздуха в густом сиропе. Вставать не хотелось. Я потянулась, выгибаясь от затылка до копчика, и с наслаждением зарылась лицом в подушки, пахнущие Тоширо и Итачи. Два запаха, переплетённые в один, въевшиеся в ткань так глубоко, что даже стирка не смогла бы их вытравить.              Но организм настойчиво напомнил о себе. Я протяжно застонала и открыла глаза.              Простыни на их сторонах были смяты, сбиты моим же ёрзаньем, подушки хранили форму их голов. Они уже давно встали. В доме было тихо, но откуда-то доносились приглушённые голоса и тихий шелест бумаги — звуки, которые я уже научилась узнавать, как «они рядом, они заняты, но они здесь».              Я спустила ноги с кровати. Ступни коснулись прохладного пола. Тело было ватным, каждая мышца ныла сладкой, приятной болью, напоминая о ночи. Накинула на плечи юкату, даже не завязав пояс, и побрела в коридор, зевая во весь рот.              В туалете плеснула в лицо ледяной водой. Холод обжёг кожу, но сонная одурь засела где-то в костях. Тогда я свернула в душ.              Я стояла под горячими струями, прикрыв глаза. Капли стекали по лицу, по шее, по плечам, по груди, унося с собой тяжесть бесконечной ночи. Вода огибала живот, который с каждым днём становился всё круглее. Ладонь сама легла на него. Погладила медленно, кругом, прислушиваясь к себе, к тому, что происходило внутри.              «Растёте, мои рыбки. Сегодня фестиваль. Будет много вкусного. Потерпите ещё немного».              В ответ пришёл слабый, едва уловимый толчок. Или показалось. Или они просто перевернулись во сне, устраиваясь поудобнее. Уголки губ неизбежно поползли вверх.              Когда я выключила воду и закуталась в пушистое полотенце, мысли начали обретать чёткость. Я высушила волосы чакрой, накинула сухую юкату, пояс так и не завязала, просто запахнула полы, позволяя им распахиваться при каждом шаге, и побрела на кухню.              В комнате, за низким столиком, сидели Итачи и Тоширо. Перед ними лежали свитки, стопки бумаги, испещрённые каллиграфией, и на краю, на стопке книг, лежал раскладной телефон. Они что-то обсуждали вполголоса, склонившись над картой. Их голоса были для меня просто фоном, тихим и убаюкивающим, как мурлыканье двух больших котов после сытного обеда.              Тоширо чертил пальцем по пергаменту, ведя линию от одной точки к другой. Итачи делал пометки на свитке, каждое движение пера выверенное, точное. Они не смотрели друг на друга, но двигались в идеальной синхронности.              — ...последние детали с Цучикаге нужно утвердить до конца недели, — говорил Тоширо.              — Согласен. Поставки в альянс потребуют дополнительного согласования.              Я проходила мимо по коридору, направляясь на кухню, и краем уха ловила их разговор. Свитки, карты, цифры были для меня тёмным лесом, но я любила слушать их голоса. В них было что-то успокаивающее.              — Араси-чан купила то бельё, — голос Тоширо стал тише, почти заговорщицким. — Как думаешь, оно...              — Не отвлекайся, — перебил Итачи. — Сначала дела.              Я застыла, прижавшись спиной к стене. Щёки предательски запылали.              «Они обсуждают моё бельё? Посреди переговоров с Каге?»              Тоширо фыркнул, но спорить не стал. Шелестели свитки, перо Итачи заскрипело по бумаге.              — Так, с этим разобрались, — сказал Тоширо через минуту. — Дальше протоколы взаимодействия с...              Он сделал паузу. Я затаила дыхание.              — Араси-чан говорила, что бельё...              — Капитан.              В голосе Итачи не было раздражения, только спокойная, твёрдая насмешка, которую он позволял себе только с Тоширо.              — Да чтоб тебя, Учиха! Заколебал, зануда!              — Купим, — Итачи, кажется, улыбался уголками губ. — Сам выберешь. Но потом.              Я закатила глаза, пряча улыбку. Уже сделала шаг к кухне, когда Тоширо добавил, понизив голос:              — И чтобы с примеркой.              — Само собой.              Я чуть не споткнулась. Сердце колотилось в горле, щёки горели так, что можно жарить яичницу.              «Демонюги. Оба. Сговорились».              Прижала ладони к пылающим щекам и выдохнула.              «Они купят. Сами выберут. И будут смотреть, как я это надеваю».              Внутри всё сжалось в сладкий узел. Я ускорила шаг, но краем глаза, уже сворачивая за угол, заметила, как Тоширо повернул голову. Его взгляд скользнул по коридору, он видел меня. Мою спину, мои горящие уши, мою поспешную попытку сделать вид, что я ничего не слышала.              Его усмешка догнала меня уже на кухне. Он тут же вернулся к чертежу, делая вид, что он весь внимание, сосредоточенность, капитанская выдержка.              «Притворяется, — подумала я, и внутри довольно заурчало. — Мой снежный барс притворяется, что не заметил меня».              Я уже скрылась за углом, но краем уха услышала, как Тоширо негромко сказал:              — Она слышала.              Итачи ответил:              — Знаю.              И в его голосе была улыбка.              Я фыркнула, прикрывая рот ладонью. Даже важные дела для них лишь фон, часть их внимания всё равно оставалась со мной.              Ноги сами свернули туда, где у стены, на столе, стояла икебана. Простая, но совершенная в своей асимметрии.              Я подошла ближе, замерла, забыв дышать. Коснулась кончиками пальцев лепестка хризантемы. Он был гладким, почти шёлковым, и пах тонко, чуть горьковато, той осенней горечью, когда лето уже ушло, а зима ещё не наступила.              «Хурма — сила, стойкость. Хризантемы — поддержка, опора. Сусан — надежда, будущее. Алый лист — память».              Мгновение тишины, покоя. Якорь, удерживающий меня в этой новой, мирной жизни. Он не сказал ни слова, когда ставил эту композицию. Просто сделал. Для меня. Чтобы в этом доме, который мы только начинали называть своим, было что-то, что принадлежало только нам.              Я провела пальцем по изогнутому стволу хурмы, ощущая под подушечкой его шершавую, живую поверхность. Всё продумано до мелочей. Как и всё, что делал Итачи. Каждая ветка, каждый цветок на своём месте, под своим углом.              Отошла от вазы, но на пороге задержалась. Обернулась. Ветка хурмы, три хризантемы, жёлтые цветы у основания, алый лист сверху.              «Мои котята, — подумала я, касаясь живота. — Это вы. Наша надежда. Наше будущее».              И пошла на кухню, чувствуя, как их взгляды провожают меня даже сквозь стены.              На плите, под крышкой, стояла кастрюля. Внутри, в густом сливочном соусе, томилась печень, нарезанная тонкими ломтиками, с луком и сладкой морковью. Рядом дымился рассыпчатый рис. На столешнице ждала баночка янтарного апельсинового варенья с цукатами.              «Знали, что я проголодаюсь».              Я устроилась за низким столом. Печень таяла на языке, соус обволакивал рис. Я ела не торопясь, прихлёбывая сливки из горлышка, и довольно урча. Потом открыла варенье. Апельсиновая цедра пахла солнцем. Макнула ложку, зажмурилась. Сладко, чуть горьковато. Где-то в груди развернулось тепло.              Из соседней комнаты доносился негромкий разговор. Иногда их голоса замолкали, и я слышала только шелест бумаги. Ела и смотрела на них сквозь приоткрытую дверь.              Тоширо сосредоточенный, брови сдвинуты. Итачи невозмутимый, серьёзный. Они были такими... деловыми. Занятыми.              «Недотроги», — подумала я, облизывая ложку.              В коридоре зашуршало. Юу, сонный, взлохмаченный, выполз из своей комнаты, рухнул на татами и замер.              Я доела, вымыла посуду. Сытость разливалась по телу, но внутри, там, где жила моя кошачья натура, заворочался азарт. Желание подразнить. Показать себя.              «Они такие занятые. А я возьму и разомнусь. Прямо здесь».              Юката, мягкая, длинная, путалась в ногах. Я раздражённо дёрнула рукав, потом второй. Скинула её с плеч. Ткань соскользнула на пол, обнажая кожу осеннему воздуху. Мурашки побежали по спине, заставляя шерсть на невидимом хвосте вставать дыбом. Я потянулась, выпуская когти, и скребанула ими по татами.              — Думаю, немного размяться, — объявила я, отходя на середину комнаты.              Тоширо поднял голову. Его взгляд скользнул по мне от босых пяток до макушки и застыл. В бирюзовых глазах вспыхнуло что-то опасное.              — Давай, — сказал он, откладывая перо. — Вперёд, киса.              Я выгнулась, чувствуя, как позвонки мягко щёлкают.              — Минуту, — выдохнул Итачи и, резко поднявшись, исчез за дверью.              — Сестрёнка, ты просто ослепительна! — восхищённо выдохнул Юу, приподняв голову.              — А ты не пялься, — Тоширо лениво завалил брата на спину и накрыл его глаза ладонью, припечатывая к полу.              Юу возмущённо забубнил, но даже не попытался встать.              А я начала разминку, не обращая внимания на наготу. Плавно склонилась вперёд, дотягиваясь ладонями до щиколоток, приятно растягивая мышцы. Кровь прилила к голове, зашумела в ушах.              — Хм-м, замри так подольше, — мурлыкнул Тоширо. — Этот ракурс просто нечто.              — А так? — выглянула я между своих ног.              Увидела его перевёрнутое лицо, глаза с довольными искрами. Мои ноги разъехались шире. Я скользнула руками вперёд и замерла в позе собаки, упёршись грудью в доски, прогнувшись.              — Ох... — выдохнул Тоширо.              В комнате резко похолодало. Иней пополз по татами от его ног.              — Ледяной! Тоширо, дурак! Дай хоть глазочком... м-м-м! — забурчал Юу под его рукой.              — Специально дразнишься, егоза? — голос Тоширо стал низким, рычащим.              — Нет-нет-нет! Я делаю зарядку, ня-ха-ха!              Вернулся Итачи. Он молча поднял меня и принялся торопливо, но бережно одевать в свои бриджи и футболку. Ткань пахла им.              — Чёрт, меня всё более чем устраивало, — недовольно дёрнул бровью Тоширо, отпуская Юу.              — Знаю, — спокойно ответил Итачи. — Но уже прохладно.              Футболка натянулась на округлившемся животе. Я задумчиво склонила голову, разглядывая себя.              — Кажется, мой животик стал больше, — хихикнула, ощутив толчок изнутри.              — Разве? Я не заметил, — задумался Тоширо. Острый взгляд смягчился.              — Да потому что, ты всё время с сестрёнкой! — потирая нос, заметил Юу. — Конечно, он вырос!              — Тогда нужно аккуратнее, — я подняла взгляд на Итачи. — Поможешь?              — Конечно.              Дразнить Итачи было моим любимым занятием. Я закинула ногу ему на плечо, и он аккуратно перехватил моё бедро, прижимая к груди. Чувствовала, как напряжены его мышцы, старающиеся сохранить невозмутимость. Его дыхание, тёплое и прерывистое, касалось моей кожи.              — Коварный Учиха, — насмехался Тоширо. — Фетишист.              — Итачи-сан ножки сестрёнки любит, — мечтательно протянул Юу. — А ты, Тоширо, дичайший фанат её попы и ушек.              — Что ты несёшь? — фыркнул тот. — Я от всего в восторге.              Итачи напрягся сильнее, прикрывая глаза. Его пальцы на моём бедре чуть заметно дрогнули.              — Мр-р? Правда-правда? — промурлыкала я.              — Да, — выдохнул он.              — Ой, теперь сестрёнка будет его дразнить, — хитро заметил Юу. — Где мой телефон?              — Только попробуй, за дверь пойдёшь, — оскалился Тоширо.              Я мучила его целый час. Наклоны, шпагаты, стойка на руках. Заставляла помогать мне с самыми сложными асанами, чувствуя, как его чакра вибрирует от напряжения. Он держал меня, поддерживал, и в каждом его прикосновении было столько сдерживаемого огня, что у меня кружилась голова.              Юу наблюдал с раскрытым ртом.              — Вот это выдержка, Итачи-сан...              — Конченный мазохист, — усмехнулся Тоширо.              Я сидела в позе бабочки. Итачи опустился передо мной, положил ладони на мои колени, помогая растянуться. Его дыхание участилось, руки стали горячее.              Я согнула пальцы на ногах и игриво зашевелила ими.              Итачи тяжело выдохнул, по его виску скатилась капля пота. Он замер, не отрывая взгляда от моих ступней.              — Чёрт бы тебя побрал, Учиха, сдавайся! — расхохотался Тоширо.              — Сдаюсь, — выдохнул Итачи, и в его голосе слышалось такое облегчение, что я довольно заурчала.              — Ня-ха-ха! А у меня есть ещё пара упражнений!              — Араси, прошу тебя.              — Настоящая пытка, — отсмеявшись, проговорил Тоширо и направился ко мне. — Она может делать это часами.              — Уж кто бы говорил, — надув щёки, пробубнила я. Сдвинула ногу и положила Итачи на колени. — Если хочешь, сделай массаж. Только без щекотки.              — Да, — облегчённо вздохнул он и принялся нежно массировать мою ступню.              Довольно проурчав, я выпрямила вторую ногу и тоже протянула ему, укладываясь на спину.              — Тебе нравится, киса? — оглядывая моё лицо, спросил Тоширо.              — Конечно, м-р-р! — сладко простонала я.              Усмехнувшись, он наклонился ближе, обдавая мои губы дыханием. Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар, но в этот момент Юу подал голос:              — Сестрёнка, я слышал, на фестивале будет цветная вата, кальмары и такояки!              — Ня-я! Скорее бы вечер! — я восторженно сверкнула взглядом, теряя романтический настрой.              Тоширо гневно дёрнул бровью и отодвинулся. Итачи вздохнул, выпуская мои ступни.              — Ах ты, гадёныш! — Тоширо обернулся к Юу. — Ещё раз помешаешь мне её поцеловать, я отморожу твою головёшку!              — Кья-я! Дурак! — пискнул Юу, отскакивая.              — Ой, я же забыла про печать Бьякуго! — опомнилась я.              Скрестила ноги в позе лотоса. Футболка Итачи сползла с плеча, открывая ключицу. Прикрыла глаза, собирая разбегающуюся чакру в тугой комок и направляя её в печать на лбу. Чакра послушно потекла в резервуар, оставляя тело пустым и лёгким.              — Ох, твоя реацу, сестрёнка... — напрягся Юу.              — Расслабься, — успокоил Тоширо.              — Готово, — выдохнула я. — Но я всё равно сильнее!              — Хвастаешься? — хмыкнул Тоширо.              Я накинулась на него, оскалив клыки. Он перехватил мои ладони, скрестив пальцы с моими, и не сдержал смешка.              — Я тебя покусаю! — угрожающе проговорила я и напряглась, пытаясь сдвинуть его.              Кряхтя, я заскользила ногами по татами, упёрлась ступнями в пол, зажмурилась от усилия и бессильно ослабла. Он не сдвинулся ни на миллиметр. Без чакры я была просто беспомощной кошкой.              — Хм-м? — сверкнув взглядом, Тоширо торжественно оскалился.              — Нет-нет-нет! — запаниковала я, пытаясь вырваться.              — Итачи-сан, что происходит? — напрягся Юу.              — Араси будет копить чакру в печати на лбу, — пояснил Итачи, и в его голосе послышалась едва уловимая усмешка.              — Не буду, не буду, не буду! Не хочу! — затараторила я. — Три года? Да ты съешь меня прямо сейчас!              — Ага! — Тоширо с наслаждением следил за моими тщетными попытками.              Он ловко расцепил пальцы и подхватил на руки. Приподнял и заелозил носом и щекой по моей груди. Футболка Итачи натянулась, обрисовывая каждый изгиб.              — Чёрт, какая ты...              — Ня-ха! Мрф! — изворачиваясь, запричитала я. — Нечестно!              — То есть тебе меня тискать можно, а мне тебя нельзя? — насмешливо поинтересовался он.              Я замерла, накуксилась и ласково погладила его по голове. Белые волосы щекотали, пахли мятой и снегом.              — Эй, я тоже хочу сестрёнку потискать! — вмешался Юу.              — Да чтоб тебя, — прорычал Тоширо. Отпрянул и скосил на брата ледяной взгляд.              — Тише-тише, любовь моя, — хихикнув, шепнула я. Обняла его лицо ладонями и поцеловала в лоб.              — Мне этого мало, — недовольно заметил он.              — Потом, — заверила я и заёрзала, пытаясь выпрыгнуть.              Обречённо вздохнув, Тоширо поставил меня на пол.              — В душ, — объявила я, поправляя сползшую футболку.              — Я помогу, — Тоширо сделал шаг.              Я прищурилась. Неспешно взялась за край футболки и потянула вверх. Ткань скользнула по коже, открывая живот, грудь, ключицы. Замерла, глядя на него из-за импровизированной ширмы.              Тоширо застыл. Его грудная клетка перестала двигаться. Насмешливые глаза расширились, зрачки сузились в острые точки. Голод, который он сдерживал весь день, вспыхнул в один миг.              За моей спиной раздался резкий, сдавленный выдох Итачи.              Я отпустила футболку.              — Ну уж нет! — выставила ладонь, отскочила на шаг.              Тоширо не двинулся. Только взглядом скользнул по мне, и в нём было столько обещания, что у меня подкосились лапки.              — Беги, киса, — сказал он хрипло.              Я развернулась к двери, но он накинулся со спины, повалил на пол. Я взвизгнула, инстинктивно извернулась. Без чакры, но с тем, что вколотили годы тренировок. Перехватила его правую руку обеими ладонями, вывернула, а шею зажала между бёдер.              — Тише-тише, — проворковала я.              — Я съем тебя, — прорычал он, но в голосе слышался смех.              Он потянулся левой рукой, и я, резко вывернувшись, перекинула его через себя. Он рухнул на спину, а я, не отпуская его руки, сжала шею бёдрами.              — Неть, — хихикнула я, глядя сверху.              — Давай, сестрёнка, не отпускай! — заликовал Юу, подползая на четвереньках. — Ещё двадцать секунд!              В комнате резко похолодало. Тоширо сопротивлялся пару секунд, потом расслабился и поднял левую руку в сдающемся жесте.              — Вот молодец! — просияла я, отпуская его.              — Чёрт, — выдохнул он, садясь. Лицо раскраснелось, волосы растрепались, но в глазах плясали черти. — Ты великолепна, Араси-чан.              Довольно вздёрнув нос, я звонко чмокнула его и сорвалась с места, чувствуя, как они смотрят мне вслед: один ледяной, другой горячий. И оба с улыбкой.       

* * *

      Когда я выключила воду, пар ещё клубился. Закуталась в пушистое полотенце. Волосы, мокрые и тяжёлые, падали на спину холодными прядями. Я провела по ним пальцами: они не слушались, путались, вились.              Я вышла в коридор, оставляя влажные следы босых пяток.              — Мои прекрасные волосики... Без чакры они сохнут час, а потом ещё и торчат. И вьются...              — Сестрёнка, я помогу! — Юу возник с феном в руке, сияя.              Уже хотела кивнуть, но Итачи оказался рядом быстрее. Он забрал фен у Юу. Тот замер, посмотрел на Итачи, потом на меня, потом на Тоширо, который появился с выражением «ну, посмотрим». Отступил.              — Я сам, — сказал Итачи. Тихо, не терпящим возражений тоном.              Юу вздохнул.              Итачи встал за моей спиной. Его лицо в отражении было спокойным, сосредоточенным. Включил фен. Тёплый воздух коснулся затылка. Его пальцы погрузились в мою мокрую гриву, разделяя пряди, распутывая узлы. Бережно, не торопясь. Я зажмурилась от удовольствия.              — М-р-р-р... — вырвалось само собой.              Он не говорил ничего. Только водил феном, перебирал пряди, расправлял каждую волну. Иногда пальцы задерживались на особенно непослушном завитке, и я чувствовала, как он улыбается.              Когда он выключил фен, я открыла глаза.              В зеркале мои волосы, которые обычно высушенные чакрой, распрямлялись, сейчас ложились крупными, мягкими волнами. Они падали на плечи живыми прядями, вились у лица, и даже «ёлочка» на макушке не торчала иголками, а кудрявилась.              Итачи замер. Его пальцы сомкнулись на моём виске, на самом красивом завитке. Он смотрел на меня в зеркало, и в его тёмных глазах не было привычной невозмутимости. Только что-то очень тёплое.              — Тебе нравится? — тихо спросила я.              — Да, — сказал он, глядя мне в глаза. — Очень.              — Неплохо, — раздался голос Тоширо. Он стоял, скрестив руки, прислонившись к косяку. В бирюзовой глубине что-то тёплое, почти нежное. — Даже интересно.              — Сестрёнка! — Юу подбежал, едва не сбивая Тоширо. — Ты такая красивая! Как русалка! Волны тебе очень идут!              Я смотрела в зеркало. На свои новые волосы: живые, непослушные, волнистые. На Итачи за спиной, который всё ещё держал руку у моего виска. На Тоширо в дверях, чей взгляд говорил больше слов. На Юу, который сиял.              Улыбнулась.              — Нравится, — сказала я, проводя пальцами по волне у лица. — Мне нравится.              Итачи чуть заметно улыбнулся. Тоширо фыркнул, но не отвернулся. Юу запрыгал на месте.              А я стояла перед зеркалом, смотрела на себя настоящую и чувствовала, как внутри разливается тепло.       

* * *

      Позже на кухне рис кипел, рыба шипела на сковороде, запах имбиря и соевого соуса плыл по дому. Я чувствовала, как внутри просыпается аппетит, и с нетерпением поглядывала на таймер. Пока я возилась, мурлыча себе под нос, краем глаза заметила движение за окном на веранде.              Рыжая кошка, та самая, из соседнего квартала, кралась вдоль перил, грациозно переставляя лапы. Пушистый хвост медленно покачивался в такт шагам. Шерсть отливала золотом в косых лучах полуденного солнца.              Я уже хотела зашипеть, чтобы не смела таскать рыбу, но замерла.              Она смотрела не на рыбу. Она смотрела на Итачи.              Он сидел в позе лотоса посреди веранды, медитируя. Солнечный луч пробился сквозь облака, освещая его профиль, делая черты мягче, а лицо почти неземным. Кошка застыла, не мигая, заворожённая.              Ревность, острая и иррациональная, полоснула меня изнутри. «Уши» на макушке вздыбились.              — Кыш! — зашипела я, распахивая окно. — Пошла прочь, нахалка! Это мой!              Кошка возмущённо дёрнула хвостом, сверкнула на меня жёлтыми глазами и, не прощаясь, спрыгнула во двор.              Я выдохнула, чувствуя, как сердце колотится в горле. Обернулась.              Итачи стоял у меня за спиной. Я не слышала, как он подошёл. Бесшумный, как тень, он появился на кухне, и его тёмные глаза смотрели на меня с той самой глубиной, в которой я тонула каждый раз.              Уголки его губ дрогнули. Он не смеялся, нет. Он просто… смотрел. И в его взгляде не было ни насмешки, ни укора. Только тепло.              — Что? — надулась я, чувствуя, как краска заливает щёки. — Пусть не смотрит на чужое!              За спиной Итачи раздался сдавленный звук. Я выглянула. Тоширо сидел за столом, зажимая рот рукой. Его плечи тряслись. Он давился смехом так, что слёзы выступили на глазах.              — Ты… — выдохнул он, не в силах остановиться. — Ты… на кошку…              — А что? — взвизгнула я, чувствуя, как горят уши. — Она на него смотрела!              Тоширо отвернулся, согнувшись пополам, и я услышала, как он прохрипел сквозь смех:              — Учиха, ты… ты видел? Она… она на кошку…              Я подняла взгляд на Итачи. Он всё ещё смотрел на меня. Уголки его губ дрогнули сильнее, и я поняла: он тает. Лёд в его глазах даёт трещину, и оттуда пробивается что-то живое, тёплое.              — И ты туда же! — зашипела я, но голос дрогнул. — Вы оба… издеваетесь…              Итачи протянул руку и невесомо коснулся моей щеки. Пальцы скользнули к виску, к волосам.              — Твой, — сказал он тихо.              И всё. Одно слово. Но в нём было столько, что я забыла, как дышать.              Тоширо перестал смеяться. Я чувствовала его взгляд: понимающий, полный тихой гордости.              А Итачи всё ещё смотрел на меня. И улыбался.              Закончив с готовкой, я расставила тарелки по столу и сложила руки на груди, любуясь результатом. Рыба, рис, мисо-суп — это само собой. Но главное выстроилось на отдельном блюде ровными рядами. Целая армия онигири. Котики с ушками из нори, глазками-кунжутами и усиками из водорослей. Они сидели на рисовых подушечках, наглые, пушистые, и смотрели с выражением «съешь меня, если посмеешь».              — Ня-ха-ха! — я ткнула пальцем в своё творение. — Смотрите-смотрите! Мои котики!              Юу уставился на онигири, будто перед ним явилось чудо.              — Сестрёнка… это… это же…              — Котики, — кивнула я. — Их всех надо съесть!              — Не могу, — выдохнул он, прижимая ладони к щекам. — У них глазки такие добрые… Они улыбаются… Как я их съем?              — С голоду, с почтением, — я пододвинула к нему тарелку. — Давай, братик, ты же мужчина.              Юу сглотнул, взял одного, зажмурился и откусил ему голову. Прожевал. Открыл глаза.              — М-м-м… Сестрёнка, это божественно! Но как же больно…              — Не ной, ешь дальше, — я повернулась к Тоширо и Итачи.              Они сидели за столом, и в их лицах читалось что-то среднее между почтительным ужасом и скрываемым восторгом. Тоширо разглядывал свою тарелку, где лежали овощи, нарезанные сердечками и звёздочками, с наглой лисьей мордой. Итачи смотрел на свою с идеально ровными кубиками и кружочками, и маленькими зайчиками из омлета.              — Вы чего? — я упёрла руки в боки. — Ешьте! Я старалась!              — Старалась, говоришь, — Тоширо поднял взгляд. В глазах плясало озорство. — А зайцы для кого?              — Для Итачи! — я ткнула пальцем в тарелку. — Он зайка. Потому что тихий и пушистый. А ты лис. Потому что хитрый и наглый. Ешь, не отвлекайся!              — Лис, значит, — он взял палочки, поддел фигурку и отправил в рот. — Неплохо.              — Неплохо?! — возмутилась я. — Это шедевр! Час резала эти уши из перца!              Итачи, до этого молча разглядывавший свою тарелку, поднял на меня взгляд.              — Спасибо, — сказал он тихо, и я поняла: зайку он съест последним.              Я отвернулась, пряча улыбку. Юу тем временем расправился со своим котиком и тянулся за вторым. Я пододвинула к нему всю тарелку.              — Кушай-кушай, братик. Тебе надо силы набираться.              — Сестрёнка, — пробулькал он с набитым ртом, — ты лучшая.              — Знаю, — я подсела к столу, взяла своего котика и откусила. — Вкусно же! А вы всё мнётесь.              Тоширо вздохнул, но палочки не отложил. Итачи, наконец, отправил в рот звёздочку из моркови.              — И что? — я смотрела на них, сияя. — Нравится?              — Нравится, — сказал Итачи. И в этом «нравится» было столько, что я покраснела.              Тоширо фыркнул, но не стал спорить. Только подвинул ко мне самую жирную рыбу.              — Ешь сама, хвастунья.              Я взяла рыбу, довольно урча, и принялась уплетать. Смотрела на них: на Юу, который ел с таким наслаждением, будто это была последняя еда в его жизни; на Тоширо, который делал вид, что ему всё равно, но подчищал тарелку до последнего сердечка; на Итачи, который отложил зайку на край, чтобы съесть его в самом конце, и бережно поправил ушки.              И внутри разливалось такое тепло, что не помещалось в груди.              После обеда я заметила, как Тоширо то и дело поправляет вечно лезущую в глаза чёлку. Белые пряди падали на лоб, мешали обзору, и он с досадой откидывал их назад.              — Тоширо, — позвала я, беря ножницы. — Дай-ка я тебя подровняю.              Он удивлённо изогнул бровь, но послушно опустился на татами. Я встала сзади, примерилась. Белые волосы, такие же холодные на вид, как и он сам, мягко скользили между пальцев.              — Сиди смирно, — велела я, оттягивая прядь.              — А то что? — усмехнулся он.              — А то отрежу лишнее, и будешь с плешью ходить.              Он фыркнул, но замер. Ножницы щёлкали в тишине, белые волосы падали на пол лёгкими хлопьями. Я стригла аккуратно, стараясь не дёргаться от его пристального взгляда.              — Не смотри так, — пробормотала я.              — Как?              — Как будто я сейчас не волосы стригу, а бомбу обезвреживаю.              — А разве нет? — он приподнял бровь. — Моя жена с ножницами. Это всегда опасно.              Я беззлобно шлёпнула его по макушке.              Когда я закончила и отряхнула его плечи, Тоширо подошёл к зеркалу, повертел головой, удовлетворённо кивнул.              Я улыбнулась и вдруг замерла.              Моё отражение. Длинная чёлка, прядка на носу закрывающая пол-лица. Отросшая «ёлочка» на макушке уже потеряла форму, обвисла, перестала быть моей. Пальцы нервно пригладили волосы, сдвинули чёлку в сторону. Лоб открылся. Широкие, папины брови. Я не отвела взгляд.              Память подкинула картинку: мама, поправляющая мою чёлку в зеркале салона. Моё отражение без щита. Испуганное, непривычное. А потом улыбка. Я понравилась себе тогда.              «Может, и сейчас...»              Я взяла ножницы. Глубоко вздохнула и повернулась к Итачи. Он стоял у стены, наблюдая.              — Мне нужно немножечко, самую капельку сре… срезать мои прекрасные волосики, — протараторила я, боязливо.              — Давно пора, из-за чёлки не вижу твою мордашку, — кивнул Тоширо.              — Да и моя ёлочка уже совсем отросла... — понуро заметила я.              Я протянула Итачи ножницы в раскрытой ладони.              — Поможешь? Только ёлочку подровнять. Только три сантиметрика! Три и ни миллиметром больше! И... — я запнулась, провела пальцами по чёлке, — сделай пробор. Чтобы видно было.              Он взял ножницы. Его пальцы легли на мои волосы с неописуемой бережностью.              — Ты уверена? — тихо спросил он.              — Угу. Я... Я видела себя такой. В салоне, с мамулечкой. Мне понравилось. А сегодня... сегодня я хочу, чтобы все видели меня. Не ту, которая прячется. А ту, которая...              — Которая не боится, — закончил Тоширо. Он подошёл, встал сбоку, и в его глазах плескалась спокойная гордость.              Я кивнула.              Итачи усадил меня на стул спиной к зеркалу.              — Не смотри.              Я зажмурилась, слушая, как ножницы щёлкают у виска. Итачи не торопился. Его пальцы перебирали пряди, поправляли, подрезали, снова поправляли.              — Короче давай, — послышался голос Тоширо.              — Что? — испуганно пискнула я.              — Что? Думаешь, я могу глупость сморозить?              — Сморозить?.. Пфф-ня-ха-ха-ха! — я согнулась, схватившись за живот. — Ладно-ладно, вам виднее…              — Расслабься, киса, — Тоширо, кажется, стоял прямо передо мной. — И вот здесь. Да сделай ты физиономию попроще, Учиха.              — Понял, — обречённо вздохнул Итачи.              — Другое дело, — Тоширо довольно хмыкнул. — Теперь видно твои глаза и брови.              — Брови?! — я в ужасе приложила ладони ко лбу. — Вы чего?              — Какая напуганная мордашка, — не сдержал смешка Тоширо. — Наконец-то полный спектр твоих выражений.              — Сестрёнка, всё хорошо! Честно-честно! — запереживал Юу. — Ты такая милашка!              — Готово, — сказал Итачи.              Я медленно открыла глаза. Он стоял передо мной, отряхивая последние срезанные пряди с моих плеч. В его взгляде было столько восхищения, что у меня перехватило дыхание. Я перевела взгляд на Тоширо. Он не улыбался. Смотрел на меня так, будто видел впервые: жадно, с дикой гордостью.              Я подскочила к зеркалу.              Мои волосы, уложенные с аккуратным пробором, открывали лоб, выразительные бирюзовые брови, вздёрнутый нос с россыпью золотых веснушек, и пухлые губы. Чёлка, которая всегда была моим щитом, теперь лежала в стороны. А на макушке упрямо торчали короткие завитки, повторяя форму моей любимой «ёлочки».              Я провела пальцами по лбу, по бровям.              — Мои брови... — прошептала я.              — Твои брови, — подтвердил Тоширо, становясь за моей спиной. Обхватил мои плечи, впиваясь взглядом в отражение. — Наконец-то я вижу всё твоё лицо. Чёрт возьми, какая же ты красивая, когда не прячешься.              Итачи подошёл с другой стороны. В его взгляде было всё: «ты прекрасна, ты сильна, я горжусь тобой». Его пальцы невесомо коснулись непослушного завитка из центра макушки. Он чуть заметно улыбнулся той улыбкой, которая предназначалась только мне.              Я смотрела на себя и чувствовала, как по щекам текут слёзы облегчения. Гладила открытый лоб, трогала брови, которые так долго прятала, и не могла поверить, что это я.              Юу подошёл ближе, заглянул в зеркало. Его глаза расширились.              — Сестрёнка… ты… ты как мамуля, — выдохнул он.              Я замерла. Посмотрела на своё отражение и увидела её. Нашу маму. И улыбнулась.              — Ты как тогда, — выдохнула я, глядя на Итачи. — В салоне... ты тогда тоже смотрел так.              — Тогда я знал, что ты готова, — сказал он тихо. — Просто ждал, когда ты сама это поймёшь.              — Дурак, — прошептала я.              Тоширо фыркнул, но я чувствовала, как его пальцы сжимают мои плечи крепче, прижимая к себе.              — Так, — сказал он, заглядывая мне в глаза. — Теперь у нас с Учихой новый пункт в уставе: отгонять от тебя всех, кто будет пялиться.              — Всегда и пялились, — заметил Итачи.              — Да, но теперь будут больше, — Тоширо усмехнулся. — Потому что теперь тебя видно. Всю.              Я вспыхнула, но не отвела взгляд. Посмотрела на них обоих: на Тоширо, в чьих глазах плескалась гордость и собственнический огонь, на Итачи, чья улыбка была тихой, но от того не менее счастливой.              — Нравится? — спросила я, проводя пальцами по коротким прядям.              — Безумно, — в голос ответили они.              Сборы на фестиваль были завершены: накрасилась, переоделась. Уже поправляла воротник юкаты, когда Тоширо окликнул меня.              — Стой.              Я обернулась. В его руке была маленькая тёмно-синяя бархатная коробочка. Он открыл её. На чёрной подложке лежали две платиновые изящные серьги-гвоздики. Простые. Идеальные.              Сердце пропустило удар.              Он не спросил, просто взял одну серьгу, подошёл вплотную. Я чувствовала его дыхание на щеке, когда он склонился к моему уху. Прохладные пальцы коснулись мочки. Я вздрогнула. От того, как бережно он провёл по коже. От того, как его большой палец задержался на чувствительном месте, поглаживая.              — Как-то туго, — нахмурился он.              — Всё хорошо. Давай, вставь его, быстрее, — сдавленно простонала, зажмурившись.              — Не торопи меня.              Щелчок. Серьга встала на место.              — М-м! — вздрогнула и учащённо задышала.              — Цела? —  он ласково погладил пальцами мочку.              — Угу, твои пальцы… как приятно… — с наслаждением выдохнула я.              — Ещё раз, — усмехнулся Тоширо, поднимая вторую серьгу.              — Хорошо, что я это вижу… — разглядывая нас, скептично заметил Юу. — Ни за что не поверил бы, чем вы занимаетесь.              Вторая серьга так же медленно, так же осторожно встала на место. Я зажмурилась, чувствуя, как платина холодит кожу, как непривычно тянет тяжесть металла.              — Твои уши… — Тоширо коснулся пальцами моей мочки. — Слишком чувствительные и слишком красивые, чтобы носить в них оружие.              Голос низкий, ровный, как утверждение.              Я открыла глаза. В зеркале напротив я, с открытым лицом, с новыми волосами, с серьгами, которые холодно блестели в свете ламп. Подняла руку, коснулась серёжки пальцами. Металл был гладким, тяжёлым, чужим… и моим.              Юу выдохнул, и только тогда я поняла, что он всё это время не дышал.              — Какие миленькие! Сестрёнка, тебе очень идёт!              — Спасибо, любовь моя, — прошептала я, чувствуя себя бесконечно любимой и… его. Это был его жест. Собственнический и нежный одновременно.              Тоширо поймал мой взгляд в отражении. И вдруг, не говоря ни слова, развернул меня к себе, взял лицо в ладони и поцеловал. Быстро. Жадно. Я не успела даже закрыть глаза, только почувствовать, как его губы сминают мои, как язык скользит по нижней губе, пробуя, метя. А потом он отстранился, усмехнулся своей кривой, самодовольной усмешкой.              — Теперь точно никуда не денешься.              Я стояла, красная, сбитая с толку, и не могла вымолвить ни слова. Юу закатил глаза.              — Ты невозможный.              Тоширо даже не посмотрел в его сторону. Он смотрел на меня. И ухмылялся.              Итачи стоял чуть поодаль. Я не видела его лица, но чувствовала тёплый взгляд, принимающий. Когда я обернулась, он чуть заметно кивнул. Мне. Тоширо. Моменту.              Я снова посмотрела в зеркало. На серьги. На своё открытое лицо. На Тоширо, стоящего за моей спиной. На Итачи в отражении: спокойного, улыбающегося уголками губ.              «Мои», — подумала я. И улыбнулась.       

* * *

      Я уже обувала низкие гэта, удобные, в которых нога не устанет даже после целого вечера беготни, когда Юу поднырнул под мои колени, подхватил под спину и поднял на руки, как принцессу.              — Братик! — взвизгнула я, хватаясь за его плечи. Гэта с глухим стуком упали на ступеньку. — Что ты делаешь?!              — Краду тебя, сестрёнка! — захохотал он и рванул с места.              Мир поплыл. Ветер свистел в ушах, мои новые волнистые волосы развевались, огни фестиваля приближались с каждой секундой. Я слышала его смех, чувствовала крепкие руки и не могла сдержать собственного хохота.              — Ня-ха-ха! Братик, ты сумасшедший!              — Я хочу хоть раз побыть с тобой без их присмотра! — крикнул он. — Хоть пять минут!              За спиной я услышала низкий рык Тоширо и тихий смех Итачи.              Мы приземлились у входа на фестивальную улицу. Юу тяжело дышал, но сиял. Я всё ещё висела у него на руках, босиком.              — Я же говорил, — выдохнул он. — Хоть пять…              Он не договорил. Итачи возник рядом, бесшумный, как тень. В руке он держал мои гэта. Не сказал ни слова. Просто взял мою ногу и начал бережно обувать. Его пальцы поправили ремешок, проверили, не жмёт ли. Дыхание было ровным, будто он не мчался за нами через полгорода. В его глазах не было ни упрёка, ни раздражения. Только тепло и капля веселья.              Юу надулся, опуская меня на землю:              — Я сам бы обул!              — Ты украл, — Тоширо появился за его спиной, и воздух резко похолодел. — Сейчас получишь.              Его пальцы прижались ко лбу Юу. Тот взвизгнул, дёрнулся.              — Тоширо! Ты ж ледяной! — завопил Юу, пытаясь вырваться.              — Ага, — оскалился Тоширо. — Будешь знать, как красть мою жену.              Я захохотала. Юу вывернулся, показал ему язык, а потом схватил меня за руку.              — Сестрёнка, смотри-смотри! — он указал на прилавок, где розовое и синее облака сладкой ваты крутились на палочках. — Там вата! Двух цветов!              — Мрр-ня-я-я! — я подпрыгнула. — Хочу-хочу-хочу!              Юу потянул меня к прилавку. Тоширо и Итачи безмолвно переглянулись за моей спиной, с тем особым пониманием, которое было только у них.              — Идём, — сказал Тоширо, и они двинулись следом.              А я уже бежала, сжимая ладонь брата, чувствуя, как сердце колотится от предвкушения.              Мы ворвались в поток людей, словно шторм в тихую гавань. Фестиваль встретил нас морем огней, запахов и звуков. Бумажные фонарики покачивались на ветру, отбрасывая на лица прохожих тёплые блики. Пахло жареной лапшой, сладкой ватой и хвоей.              — Ва-а! — вырвалось у меня, и я рванула в самую гущу.              Мы с Юу носились между прилавками, как два урагана. Хватали сладкие лепёшки, запихивали в рот на ходу и неслись дальше. Позади, неотступные и спокойные, шли Итачи и Тоширо. Они платили за всё, что мы успевали прихватить, и просто смотрели. Итачи с тихим, созерцательным удовольствием, отмечая каждый мой жест. Тоширо с лёгкой усмешкой, то и дело ловя меня за руку, чтобы я не убежала слишком далеко.              Розовое облако на палочке таяло во рту быстрее, чем я успевала моргнуть. Я оторвала кусок, сунула в рот.              — Ня-ха! — выдохнула я, заметив, что Юу уже держит синюю вату. — А ну дай!              Откусила от его облака чуть ли не половину. Юу захохотал, глядя на меня.              — Сестрёнка, у тебя язык синий!              — Правда-правда? — я показала язык, скосив глаза, и услышала щелчок затвора.              — Новая заставка, — Тоширо опустил телефон, ухмыляясь.              Я толкнула его локтем в бок.              — Удали! — кинулась к нему.              Он ловко увернулся, поднял телефон повыше. Я прыгала вокруг него, но достать не могла.              — Ты просто прелесть! — засмеялся он.              Я задохнулась от возмущения, подпрыгнула в последний раз, и вдруг он поймал меня за талию, притянул к себе и поцеловал.              Я замерла, чувствуя, как его язык скользит по моему, забирая остатки сладкой ваты, как его губы сминают мои, как он усмехается прямо в поцелуй, довольный, наглый.              Он отстранился первым, облизал губы.              — Сладкая, — сказал он.              Юу застонал и закрыл лицо руками. Итачи, наблюдавший со стороны, чуть заметно улыбнулся.              — А фотка? — пискнула я, всё ещё красная.              — Останется, — усмехнулся Тоширо, пряча телефон в карман. — На память.              — Ты так говоришь с каждой фоткой! — возмутилась я.              — Потому что каждая лучше предыдущей, — парировал он.              Не стала спорить, просто рванула к следующему прилавку, где на палочках, облитые ярко-алой карамелью, застыли яблоки.              — Моё! — схватила самое большое, надкусила.              Карамель хрустнула, облепив зубы. Сладко, приторно. Но под ней оказалось яблоко... плотное, кислое, зелёное. Терпкое, с хрустом, от которого свело скулы. Я зажмурилась, чувствуя, как во рту взрывается свежесть, а потом... поморщилась.              — Слишком, — выдохнула я, глядя на оставшуюся половину. Котята внутри лениво перевернулись, будто говоря: «мам, хватит».              Тоширо, услышав мой стон, наклонился, заглянул в лицо, потом в надкушенное яблоко. Уголок его губ дрогнул.              — Как сплющило твою мордашку, — в голосе прозвучало что-то... предвкушающее.              Его пальцы легли поверх моих на секунду, будто проверяя, не передумаю ли я. Он забрал палочку у меня из рук, даже не спросив. Повертел, разглядывая, и откусил. Мякоть хрустнула, и я увидела, как его ледяные глаза чуть прищурились от удовольствия.              — Вкусно, — сказал он, облизывая губы.              Я смотрела, как он жуёт. Он любит зелёные яблоки, от которых у меня сводило скулы. А я... я люблю сладкое. Он взял его не потому, что я не доела. Он взял, потому что ему нравится. Потому что он знал — я отдам. Как и всегда, когда мы выбираем то, что любим, а потом меняемся, потому что знаем друг друга наизусть.              Краем глаза я заметила Итачи. Он стоял, наблюдая за нами, и в уголках его губ пряталась едва заметная улыбка. Он перевёл взгляд с Тоширо на меня, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то очень тёплое. Потом снова отвернулся к толпе.              — Ещё? — спросил Тоширо, кивнув на прилавок.              — Нет, хочу попробовать всё! — заявила я, чувствуя, как на губах расплывается улыбка.              Он хмыкнул, но спорить не стал. Только руку мою сжал чуть крепче, и мы пошли дальше, оставляя позади пустую палочку и запах карамели, которая досталась тому, кто умел ждать и знал, что ему достанется лучшее.              Мы вышли дальше от толпы, где фонари горели реже. Я споткнулась о корень, но Тоширо подхватил меня под локоть.              — Гравитация сегодня против тебя, киса.              — Это не гравитация, это центр тяжести сместился, — проворчала я, поглаживая живот. — Там живут два маленьких якоря.              Итачи коснулся моего плеча. Его ладонь была тёплой, успокаивающей.              — Тогда будем идти медленнее. Фестиваль никуда не убежит.              — А вот угорь может убежать, — парировала я, но шаг всё же сбавила, наслаждаясь тем, как их тени сливаются с моей на земле.              Следующей остановкой стала якисоба. Я схватила булку, жадно откусила. Соус брызнул на подбородок, испачкав воротник юкаты.              Итачи оказался рядом мгновенно. Сначала его пальцы мягко заправили выбившуюся прядь за ухо, задержались на секунду дольше, чем нужно. Только потом он аккуратно промокнул соус с моей кожи салфеткой, чтобы не стереть помаду.              — Спасибо, — выдохнула я.              Тоширо забрал остатки булки.              — Ты даже не спросил! — наигранно возмутилась я.              — А надо? — усмехнулся он.              Хотела огрызнуться, но поймала себя на мысли, что не помню, когда в последний раз ела до отвала. Тоширо всегда забирал, когда я не доедала. Всегда следил, чтобы мне не стало плохо.              «Это любовь», — подумала я. И улыбнулась.              Его рука нашла мою, пальцы переплелись. Я дёрнулась, но он держал крепко, не давая шнырять вокруг.              — Так нечестно, — надулась я.              — Честно, — ответил он. — Логистика. Я тебя потеряю. Ты же у нас ураган.              Итачи, шедший с другой стороны, поймал мой взгляд. Он смотрел на мои волосы: они развевались на ветру, непослушные, волнистые. В его глазах было что-то очень тёплое.              — Ладно, — сказала я, сжимая пальцы Тоширо. — Но я веду!              — Как скажешь, — кивнул он.              Мы вынырнули к ларьку, где на палочках застыли бананы в шоколаде. Юу опередил Тоширо. Он возник у прилавка раньше, чем я успела пискнуть, и уже протягивал продавцу купюру.              — Сестрёнка, это тебе! — он развернулся ко мне, держа банан как сокровище.              Я откусила. Шоколад раскололся на тающие кусочки. Тягуче. Нежно.              Итачи смотрел на мои губы. Я почувствовала его взгляд раньше, чем успела облизаться. Тёплый, тяжёлый, чуть прищуренный. Рядом Тоширо тоже замер. Его дыхание стало тише, взгляд острее. Они переглянулись. Я узнала эти взгляды. Голодные и обещающие. Те, после которых я просыпаюсь утром в их объятиях, не помня, как заснула.              Я облизала губы, не отводя глаз. Медленно, со вкусом, с вызовом. Щёки залились краской, но я не отвела взгляд. Я больше не прячусь.              — Вкусно, — произнесла я чуть хрипловато.              Тоширо усмехнулся той кривой усмешкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Итачи чуть заметно приподнял бровь. И оба ни слова. Только смотрели.              — А это дайфуку! — Юу, ничего не заметивший, уже держал следующее угощение.              Нежное, присыпанное мукой, с розовой клубникой. Я откусила половину. Тесто таяло во рту. Клубника оказалась свежей, сочной. Я прикрыла глаза, довольно выдохнув, и только потом заметила, что Юу жадно смотрит на вторую половину в моей руке.              Я сунула ему в рот. Он съел, краснея до корней волос.              — Сестрёнка, ты такая милашка…              — Сам такой, — парировала я.              Тоширо наконец отвернулся, усмехнувшись в воротник. Итачи перевёл взгляд на толпу, но уголок его губ дрогнул.              А я взяла Юу за руку и потянула дальше, в огни, в шум, в сладкий воздух фестиваля, чувствуя спиной их голодные и терпеливые взгляды, полные той самой, безграничной любви, от которой хотелось бежать всё быстрее, чтобы они догоняли, и останавливаться, чтобы они настигали.              Тоширо отошёл к ларьку, где дымились огромные булки, фаршированные яйцом и зеленью. Он вернулся с булкой длиной сантиметров тридцать. Откусил, с хрустом. Начинка просочилась на пальцы. Тоширо облизал их, не торопясь, и я смотрела, как его губы смыкаются вокруг собственного пальца, как язык слизывает, как он глотает.              Внутри всё заурчало.              Он опустил на меня взгляд. В бирюзовой глубине плясали черти.              — Хочешь? — спросил он, хотя ответ знал.              — Ну… если ты угощаешь, — пробормотала я, пытаясь сделать независимое лицо.              Он не сдержал смешка и поднёс сэндвич к моим губам.              — Открывай, киса.              Я послушно открыла рот. Начинка полезла наружу: яйцо, майонез, хрустящая булка. Щёки надулись. Я жевала, чувствуя, как соус растекается по языку.              Он держал сэндвич, пока я жевала. Не отпускал. Его пальцы были поверх моих, когда я попыталась забрать.              — Сама, — мыкнула я с набитым ртом.              — Я вижу, — ответил он. И не убрал руку.              Я ела, чувствуя его взгляд. На свои надутые щёки. На соус на губах. На то, как я урчу, забыв о приличиях. Он смотрел так, будто это зрелище стоило всех сэндвичей на свете.              — Расточительно, — поразился Тоширо, но вместо салфетки провёл большим пальцем по моему подбородку. — Такой вкусный майонез пропадает.              Он поднёс палец к своим губам, не сводя с меня глаз.              — Тогда ешь сам, — пробурчала я, кроша хлеб ему на хаори.              — Принимается, — он наклонился и откусил прямо с той стороны, где держала я. Наши губы почти соприкоснулись. — Вдвоём вкуснее.              Ещё после пары моих укусов, он забрал сэндвич, доел сам. А потом наклонился и лизнул. Язык, прохладный и влажный, провёл по моей нижней губе, собирая остатки майонеза. Медленно, с наслаждением.              Я замерла, не дыша.              — Вкусно, — сказал он. И я поняла: он не про сэндвич.              Я вспыхнула. Итачи подошёл ближе, поправил выбившуюся прядь у меня за ухом. Просто любовался.              Юу возмутился:              — А мне?              — Купи себе, — отрезал Тоширо, не отводя от меня взгляда.              Юу поперхнулся. А я стояла, красная, чувствуя, как его язык всё ещё горит на моей губе.              — Идём, — сказал Тоширо, беря меня за руку. — Там ещё креветки где-то были.              Мы отошли от ларька, и я заметила, как Тоширо оглянулся на Итачи. Тот стоял чуть поодаль, глядя на лоток с якимоно — запечённым сладким картофелем.              Картофелины дымились, сбрызнутые мёдом. Но Итачи просто смотрел. Спокойно, отстранённо.              Я знала этот взгляд. Он всегда так смотрел на еду, словно ждал разрешения, будто это не имело к нему отношения.              Тоширо усмехнулся. Той усмешкой, которая могла означать и насмешку, и нежность. Сунул продавцу купюру, взял бумажный кулёк с горячей картофелиной и протянул Итачи.              — Ешь.              Одно слово. Приказ, который звучал как разрешение. Как забота, завёрнутая в грубость.              Итачи поднял взгляд. На секунду его рука замерла. Потом он взял якимоно. Ел медленно, сосредоточенно, будто изучал вкус, желая запомнить его навсегда. Мёд оставался на губах, и он слизывал его без тени смущения.              Я видела, как расслабились его плечи. Как напряжение, которое он носил в себе всегда, отпустило, хотя бы на мгновение, хотя бы здесь, между нами, под светом фонариков.              Тоширо стоял рядом и смотрел на Итачи. Не отрываясь, с тем же удовлетворением, с каким только что смотрел на меня.              Юу замер.              — Итачи-сан, вы... вы едите? — выдохнул он. — Я... я никогда не видел, чтобы вы ели на улице. Сладкое, тем более...              Итачи поднял глаза. В его взгляде не было привычной отстранённости, той холодной вежливости, которой он отгораживался от мира.              — Капитан купил.              И в этом «капитан» было столько тепла, что у меня защипало в носу. Столько доверия, столько благодарности, столько всего того, что Итачи никогда не говорил вслух, но что мы чувствовали всегда.              Тоширо фыркнул. Отвернулся, делая вид, что разглядывает толпу. Но я видела, как уголки его губ дрогнули. Как он незаметно подвинулся ближе к Итачи, чтобы их плечи почти касались. Как его рука по-хозяйски легла на моё плечо, соединяя нас всех в одно целое.              — Ешь, — повторил Тоширо, и голос его был тихим, почти ласковым. — Остынет.              Итачи кивнул.              — Вкусно? — спросила я.              Итачи посмотрел на меня. Долгим, тёплым взглядом.              — Да.              Одно слово. Но в нём было столько, что я поняла: он говорит про этот вечер. Про нас.       

* * *

      Мы пробрались к длинному ряду прилавков, где дымок от углей поднимался в вечернее небо. Запах жареного мяса ударил в ноздри раньше, чем я успела разглядеть, что там продают.              — Якитори! — пискнула я и кинулась к прилавку.              Шашлычки с поджаристыми краями лежали ровными рядами, политые блестящим соусом, посыпанные зелёным луком и кунжутом. Я схватила две шпажки.              — Осторожно, горячее, — успел сказать Тоширо, но я уже откусила.              Курица обожгла язык, чуть сладковатый соус обжёг губы, но вкус был такой, что я не могла остановиться.              Итачи выкупил целую тарелку с горкой, вовремя подавая мне. Я протянула Тоширо шпажку, когда наелась.              — Ты всё за мной доедаешь, — заметила я, облизывая пальцы.              — Ага, — кивнул он, не отрывая взгляда от моих губ. — Сама хочешь попробовать всё. Не осилишь.              Итачи стоял чуть в стороне, глядя на соседний прилавок, где на решётке жарились целые кальмары. Он смотрел спокойно, но я знала: он хотел.              Я дёрнула Тоширо за рукав, показывая на Итачи. Тот только фыркнул, но кивнул.              Я подбежала к прилавку, выхватила у продавца палочку с самым большим золотистым кальмаром и сунула её Итачи в рот. Он не отказался. Даже не удивился. Просто открыл рот и позволил мне его накормить. Его губы сомкнулись, и я почувствовала, как он почти касается моих пальцев.              — Вкусно же? — спросила я.              Он жевал не торопясь, смакуя, и только потом поднял на меня глаза.              — Да, — сказал он.              Тоширо забрал у меня пустую палочку, сунул в урну, вернулся и встал рядом, плечом к плечу. Его рука нашла мою. Итачи шагнул ближе.              Юу смотрел на нас с каким-то новым выражением: не удивлённым, не ревнивым, а скорее… понимающим.              — Вы странные, — сказал он, но в голосе его не было осуждения.              — Привыкнешь, — ответил Тоширо.              Юу хмыкнул, но улыбнулся. И мы пошли дальше.              Проходя мимо зеркальной витрины, я вдруг замерла. В отражении незнакомка, с открытым лицом, с бирюзовыми бровями, с волнистыми волосами, с серьгами, которые холодно блестели. Я смотрела на неё, и она смотрела на меня. Потом моргнула. И узнала себя. Это теперь я.              — Любуешься? — проурчал Тоширо мне над ухом и подхватил на руки. — Я тоже.              Я захихикала, чмокая его в губы и довольно елозя в его руках.              Мы прошли мимо лавки где продавали гёдза. Я втянула носом запах жареного теста и свинины, и внутри всё сжалось от предвкушения. Итачи опередил меня, пока я выбиралась из хватки Тоширо.              Он шагнул к прилавку, взял бумажную тарелку с гёдза. Вернулся. Протянул мне.              — Попробуй.              Я откусила. Тесто хрустнуло, начинка оказалась сочной, с чесноком и имбирём.              — Вкусно, — выдохнула я.              Налетел ветер, и мои волнистые волосы взметнулись, закрывая лицо. Итачи опередил меня. Его пальцы мягко поправили пряди, задержались на секунду дольше, чем нужно. Я почувствовала, как щёки теплеют.              — Спасибо, — выдохнула я.              Он ничего не сказал. Только смотрел, и в его глазах было то самое, от чего я всегда теряла дар речи.              — А-чан!              Я обернулась на знакомый голос. Из толпы появилась Хината в нежно-лиловом кимоно с цветами фиалок, с распущенными волосами. А за ней, чуть смущённый, шёл Неджи, с идеально прямой спиной и сосредоточенным лицом.              — Хината-нян! — я кинулась к ней.              Мы столкнулись в объятиях. Я чувствовала, как она пахнет цветами и сладким, как её руки бережно обнимают меня, боясь.              — Давно не виделись! — я отстранилась. — Ты такая красавица в этом кимоно! Настоящая принцесса!              — Ты тоже, А-чан, — она опустила взгляд на мой живот, и её глаза округлились. — Ты… хорошо выглядишь.              Она покраснела. Так ярко, что краска залила щёки, уши, даже шею.              — Ня-ха-ха! Спасибочки! — я погладила живот. — Мои котята тоже тебе привет передают.              Хината пискнула и прижала ладони к щекам.              Неджи шагнул вперёд. Его лицо было серьёзным, даже торжественным. Остановился напротив меня, и я почувствовала, как Тоширо за спиной напрягся, а Итачи, наоборот, стал спокойнее, оценивая ситуацию.              — Араси-сан, — сказал Неджи и низко поклонился. Так низко, что его чёлка коснулась колен. — Большое вам спасибо!              Я опешила.              — Мня? Что-что? За что это?              — Если бы не ты, — Хината прижала ладони к груди, и её голос дрогнул, — братик Неджи бы погиб...              Я замерла.              Внутри что-то кольнуло, как заноза, которую не замечаешь, пока не надавишь. Воспоминания хлынули сами. Склад. Пробирки. Слёзы, которые я годами копила. Слёзы, которые отдала на войну.              Я передёрнула плечами, прогоняя их. Не сейчас. Не здесь. Не перед Хинатой, которая смотрит на меня с такой благодарностью, что у самой сердце разрывается. Не перед моими догадливыми хищниками. Не перед братом.              — Вот оно что… — я улыбнулась, прогоняя тяжёлые мысли, и взяла её лицо в ладони. — Я так рада, что с вами всё в порядке!              Хината всхлипнула. Губы её задрожали, и я поняла ещё секунда, и она разрыдается. Посреди фестиваля. Под сотнями взглядов.              — Хочешь расплакаться на моей груди? — я обняла её. — Нет-нет-нет! Не позволю твоему личику покраснеть! Теперь ведь всё хорошо?              — Да, — выдохнула она, улыбаясь сквозь слёзы. — Всё хорошо. Потому что ты…              — Мр-р-ня! — я чмокнула её в лоб. — Какая милашка! Будь умницей, Хината-нян.              Я повернулась к Неджи, который наконец выпрямился. В его глазах я увидела ту самую твёрдую решимость, которая, наверное, спасла ему жизнь.              — А ты, — я ткнула пальцем ему в грудь, — береги свою сестрёнку. Понял?              — Да, конечно! — он выпрямился ещё больше. — Обещаю.              — Вот и славно! — я хлопнула в ладоши, разворачиваясь к своим.              Юу стоял рядом, смотрел на меня с такой гордостью, что у меня защипало в носу. Он не знал, не мог знать, чем я платила за ту помощь. Он видел только сестру, которая спасла чью-то жизнь. Этого ему было достаточно, чтобы смотреть на меня так, будто я совершила подвиг.              Может, так и было. Просто не тот подвиг, о котором можно рассказать вслух.              — Пойдём, — я взяла его за руку, чувствуя, как внутри, там, где жили мои котята, шевельнулось что-то тёплое, благодарное. — Нас ещё ждут вкусняшки!              — Сестрёнка, ты неутомима! — засмеялся Юу.              Я обернулась на прощание. Хината махала мне рукой, её лицо всё ещё было розовым, но счастливым. Неджи стоял рядом, положив руку ей на плечо, и в его глазах не было той тени, что раньше. Только свет и надежда.              — Пока-пока! — крикнула я, и мы нырнули в толпу.              Тоширо взял меня за руку, переплетая пальцы. Итачи шёл с другой стороны, его плечо касалось моего. Юу болтал что-то о такояки и сладкой вате, и я слушала вполуха, чувствуя, как внутри затихает боль. Как слёзы, которые я отдала, возвращаются теплом. Не все. Не сразу. Но по капле, по чуть-чуть.              — Ты в порядке? — тихо спросил Тоширо, склоняясь к моему уху.              — Да, — ответила я, сжимая его пальцы. — Теперь да.              Итачи ничего не сказал. Только его чакра стала теплее, плотнее, обволакивая меня, согревая, защищая. Я шла дальше, чувствуя, как их любовь запечатывает те старые раны, которые пытался разбередить этот день. Запечатывает. Лечит. Делает меня целой.              — А давайте в догонялки! — предложила я, чувствуя, как внутри закипает азарт.              Юу подхватил, и мы разбежались. Тоширо и Итачи переглянулись. Я видела, как Тоширо усмехнулся, как Итачи чуть заметно кивнул.              — Беги, — сказал Тоширо.              Я рванула. Но он поймал меня, через три шага. Подхватил, прижал к себе, зарылся носом в мои волосы.              — Попалась, киса.              Я хихикнула, болтая ногами. Итачи уже стоял рядом, наблюдая. Он без усилий держал Юу за пояс, оторвав от земли, и тот смущённо ёрзал на весу.       

* * *

      Я заметила прилавок с такояки ещё издалека, по запаху. Аромат ударил в ноздри, и я аж подпрыгнула.              — Такояки! — завопила я, вырывая руку из хватки Тоширо.              Я влетела в очередь, пританцовывая на месте, заглядывая через плечи впереди стоящих. Шарики дымились на решётке, продавец ловко переворачивал их, стружка тунца шевелилась от жара, как живая. Мои пальцы сжимались в кулаки, губы сами складывались в обиженное «ня», когда очередную коробку отдавали не мне.              — Сестрёнка, не дыши так громко, — раздался сзади смешок Юу. — Ты пугаешь людей.              — Я не дышу, — выдохнула я. — Я жду.              — Если мы сейчас купим такояки, — серьёзно сказал Тоширо, — то на угря места не останется. Это тактическая ошибка.              — Котята требуют тактического превосходства! — возразила я.              Юу, не сдержался, подал голос:              — Капитан, разрешите доложить? Живот сестрёнки — это чёрная дыра. Тактика бессильна.              Итачи хмыкнул, доставая кошелёк:              — Принято. Покупаем всё. Логистику возьму на себя.              Тоширо что-то сказал продавцу. Тот кивнул, достал отдельную коробку, самую большую, и наполнил её шариками с верхом.              — Мои! — я схватила коробку.              Шарики были горячими. Я перекидывала коробочку с ладони на ладонь, пока Тоширо не забрал её, удобно держа перед моим лицом. Я дула на каждый, но терпеть не могла. Откусила и обожглась.              — Ай! — выдохнула я, высовывая язык.              — Терпи, красотка, — усмехнулся Тоширо, но тут же подул на следующий шарик, остужая.              Я схватила его.              Юу пытался есть, но быстро сдался. Стоял рядом и смотрел с таким выражением, будто шарики были заклятыми врагами.              — Сестрёнка, я лопну, — простонал он. — Ты как в себя всё это помещаешь?              — Котятам надо! — важно сказала я, погладив живот.              И внутри, в ответ, толкнулось что-то маленькое и тёплое. Один толчок слабый, сонный. Второй уже настойчивее, требовательнее, будто они тоже чуяли запах такояки и хотели свою долю.              — Слышишь? — я повернулась к Тоширо, сияя. — Они тоже хотят!              Итачи чуть заметно улыбнулся, и его рука сама потянулась к моему животу, утихомиривая вошканье внутри.              Я доела шестой шарик, облизалась и вдруг замерла. Глаза расширились, когда мысль, сверкнув, оформилась в нечто грандиозное.              — Слушайте! — я схватила Тоширо за рукав. — Слушайте-слушайте!              — Что такое? — он приподнял бровь, но в голосе уже слышалось подозрение.              — Нам нужна своя плита для такояки! — выпалила я. — Дома! В Сейрейтее! Чтобы делать их самим!              — Такояки? — переспросил Юу.              — Да! — я развернулась к нему. — Купим специальную плиту и будем устраивать фестиваль такояки! Хотя бы раз в месяц! Со всеми возможными начинками!              — Со всеми? — глаза Юу загорелись.              — Со всеми! — я начала загибать пальцы. — С осьминогом, с креветками, с сыром, с беконом, с...              — С тунцом, — подхватил Юу, подключаясь к перечислению. — С угрём!              — С угрём! Да! И с водорослями! И с яйцом! И...              Я запнулась, заметив, что Тоширо и Итачи переглянулись. Оба кивнули.              — Плита для такояки, — серьёзно сказал Тоширо. В голосе не было насмешки, только спокойное, мужское «решили». — И мангал на улицу.              — И мангал? — я аж подпрыгнула.              — И мангал, — подтвердил Итачи. — На всю семью.              — На всю огромную семью, — уточнил Тоширо. — Потому что твои фестивали, киса, без свидетелей не обойдутся.              Я пискнула от восторга, готовая броситься на шею обоим сразу, но Юу опередил меня.              — Я тоже буду участвовать! — заявил он. — Каждый месяц!              — Конечно, братик! — я обняла его. — Ты будешь главным дегустатором!              — Дегустатором? — возмутился он. — Я буду главным поваром!              — Посмотрим, — усмехнулся Тоширо. — Конкурс объявим.              — А ещё мамулечка с папулечкой! — продолжала я. — И братики. И сестрица Йоруичи. И Рангику-нян...              — Ты хочешь устроить фестиваль такояки для всего Готей 13? — приподнял бровь Тоширо.              — Не для всех, — задумалась я. — Только для наших. Для семьи.              Слово вырвалось само собой, но, сказав его, я поняла — оно правильное.              Тоширо и Итачи снова переглянулись. Я увидела в их глазах нечто большее, чем согласие. Я увидела дом. Будущее. Вечера, когда на столе будет дымиться блюдо с такояки, вокруг будут смеяться свои люди, а я буду стоять между Тоширо и Итачи, и знать, что это навсегда.              — Договорились, — кивнул Тоширо. — Плита. Мангал. И фестиваль раз в месяц.              — Для семьи, — добавил Итачи тихо.              — Для семьи! — подхватил Юу.              Я смотрела на них: на Тоширо, который уже прикидывал, где лучше поставить мангал в саду; на Итачи, который, кажется, мысленно рассчитывал, сколько начинок нужно закупить на первый фестиваль; на Юу, который что-то бормотал про конкурс на самый вкусный шарик, и чувствовала, как сердце переполняется.              — Тогда доедай свои такояки, братик, — сказала я, возвращаясь к реальности. — А то остынут.              Юу посмотрел на коробку. Вздохнул.              — Не могу. Лопну. Ты слишком быстро бегаешь. Я не успеваю. Не успеваю есть, не успеваю дышать, не успеваю...              — Ну и ладно, — я сунула один шарик Итачи. Он съел, благодарно кивнул. — Ещё?              — Да, — сказал Итачи.              Я сунула ему второй. Потом третий. Юу смотрел на это с такой тоской, что я расхохоталась.              — Ня-ха-ха! Братик, не переживай, на нашем фестивале тебе точно достанется!              — Ещё как достанется, — проворчал Юу, но в голосе его не было обиды. Только предвкушение.              Я обняла его за плечи. Он прижался ко мне, пряча лицо в моих волосах, и я чувствовала, как он улыбается.              — Спасибо, сестрёнка, — прошептал он. — За то, что ты есть.              Я ничего не ответила. Просто обняла крепче, чувствуя, как Тоширо подходит ближе, как Итачи кладёт руку мне на спину.              Юу шмыгнул и выпрямился.              — Ладно, — сказал он, хлопая себя по щекам. — Где там сладкая вата? Я готов попробовать ещё раз. Но медленно.              — Сладкая вата — это не еда, — авторитетно заявила я. — Сладкая вата — это воздух. Он не занимает места! Сладкое вообще-то попадает прямо в сердечко!              — Это как? — поразился Юу.              — Сейчас увидишь! — я схватила его за руку и потащила вперёд.              Тоширо привычно забрал у Итачи последние шарики, доел сам, без всякой жалости.              — Всё, — сказал он, облизываясь. — Идём дальше.              Запах сладкого теста ударил в ноздри до того, как мы повернули.              — Сладенькое! — завопила я и кинулась вперёд. Ткнула пальцем. — Это, это и это!              Тоширо платил, даже не глядя на цены. Я схватила палочку с данго, откусила розовый шарик. Открыла глаза и увидела Итачи. Он смотрел на моё данго. Взгляд быстрый, почти незаметный, и тут же ушёл в сторону. Лицо снова стало непроницаемым.              Но я заметила.              Откусила ещё кусочек, подошла ближе. Поднесла палочку к его губам.              — Вкуснотища! Попробуй!              Он посмотрел на меня. На данго.              — Я не голоден.              — Ну пожалуйста, — я надула губы, мурлыкнула. — Это очень вкусно. А я не могу одна столько съесть. Помоги мне.              Пауза. Секунда. Две.              Потом его пальцы коснулись моей руки, поправляя палочку. Он открыл рот, и я положила шарик ему на язык.              Смотрела, как он жуёт. Как его лицо на секунду теряет свою непроницаемость. Как уголки губ чуть заметно поднимаются. Щека чуть выпятилась, как у хомяка. Неудержимо захотелось потыкать в неё пальцем.              — Не смотри так, — тихо сказал Итачи, не поворачивая головы.              — Ты милый, когда ешь, — честно призналась я и быстро сунула ему в рот второй шарик. — Кушай, а то ветер сдует.              Тоширо фыркнул:              — Его ветром не сдует. А вот ты... — Он легко подхватил меня под ягодицами. — Легче пушинки. Кормить надо обоих. Ещё возьми, Учиха, — кивнул он на лоток. — Она же не успокоится, пока не скормит тебе всё.              Вспомнила, как Итачи стоял на весах в кабинете Цунаде. «59,3». Как он виновато хмурился, ловя мой взгляд. Сейчас, на фестивале, я следила за этим. Каждый кусочек, который я совала ему в рот, был моим «ешь, ты нужен мне здоровым».              «Ешь, мой худой кошак. Ешь, набирай вес».              Я съела последний розовый шарик, и вдруг внутри толкнулось. Крепко, требовательно, будто котята говорили: «И нам дайте!».              — Ой! — я рассмеялась, погладив живот. — Тоже понравилось?              Итачи, стоявший рядом, положил ладонь поверх моей. И внутри ответ. Ещё один толчок, слабый, сонный, но отчётливый. Он замер. Его лицо стало мягче. Он ничего не сказал, но я знала, он чувствует их. И они чувствуют его.              Следующими были моти. Мягкие, с целой клубникой внутри. Я откусывала половину, вторую отдавала Итачи. Он брал. Ел, не отказывался.              Тайяки рыбки. Мне с красной фасолью. Тоширо взял себе солёный, с ветчиной и сыром. Я откусила от его. Вкусно, но сладкие лучше. Я ела, чувствуя, как тесто хрустит, как начинка тает во рту. Итачи смотрел на меня. Его взгляд был тёплым, тяжёлым, и я чувствовала его кожей, затылком, каждой клеточкой.              Блинчики с клубникой и сливками были последними. Я взяла один, откусила, и сливки остались на губах белые, густые. Хотела облизаться, но Итачи стёр их пальцем. Медленно. Аккуратно. Его палец скользнул по моей нижней губе, собирая сливки, и замер.              Я не дышала.              Он поднёс палец к своим губам. И облизал.              Сразу мелькнула неприличная мысль, где его этот невозможный язык был бы очень кстати.              «Дура-дура-дура! О чём думаешь?!»              Я осеклась, покраснела. Так ярко, что краска залила щёки, уши, шею. Сердце колотилось в горле.              Итачи только смотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего я теряла дар речи. Он, конечно, прочитал мои мысли.              — Ты его убьёшь сладким, — усмехнулся Тоширо. Он явно заметил, что мелькнуло в моей кошачьей голове, и словно пытался поймать за хвост, любуясь моей реакцией.              — Н-не убью, — отмахнулась я, завертелась на месте, не желая показывать пылающее лицо. — Ему надо!              Итачи не подтвердил, но и не опроверг. Они с Тоширо переглянулись.              Юу, сидевший на скамейке, страдая от переедания, поднял голову.              — Вы издеваетесь, — простонал он. — Я не могу больше это видеть. У меня сердце не выдержит.              — Что ты, братик, — я подсела к нему, протягивая последний кусочек блинчика. — Хочешь?              Он посмотрел на блинчик. Потом на меня. Потом на Итачи.              — Нет, — сказал он твёрдо. — Я хочу жить.              Я расхохоталась. Тоширо фыркнул. Итачи чуть заметно улыбнулся.              — Ну и ладно, — я доела сама. — Что дальше?              — Дальше угорь, — сказал Тоширо, кивая куда-то вдаль. — Я чую.              — Угорь! — я подпрыгнула. — Вперёд!              Мы шли по главной аллее, когда Итачи вдруг остановился. Я не видела, что он рассматривает: он стоял ко мне спиной, и его тёмные волосы, собранные в низкий хвост, падали на плечи. Пряди были шёлковыми, мягкими, и я, не думая, потянулась, намотала кончик хвостика на палец.              Он не обернулся. Не дёрнулся. Просто замер. Позволил.              Я крутила прядь, чувствуя, как волосы скользят между пальцев, как он стоит неподвижно, будто боится спугнуть. Тоширо, стоявший рядом, усмехнулся, но ничего не сказал. Юу за моей спиной затаил дыхание.              — Что там? — спросила я, не отпуская его волос.              — Клубника, — ответил он тихо. — Ты любишь.              Я выглянула из-за его плеча.              На прилавке, под стеклянным колпаком, на палочках застыли ягоды в карамели. Но не просто ягоды. Клубника была нарезана тонкими лепестками, развёрнутыми в нежные, алые розы, и каждая такая роза была заключена в янтарный сахарный сироп, который блестел в свете фонариков, как драгоценный камень. Они стояли ровными рядами: алые, золотистые, сияющие, и от них невозможно было оторвать взгляд.              Я замерла. В горле пересохло от восторга.              — Это... это розы? — прошептала, не веря своим глазам. — Из клубники?              Итачи не ответил. Я почувствовала, как его плечо чуть расслабилось под моей рукой. Он просто ждал, пока я насмотрюсь.              Я отпустила прядь, и он обернулся. В его тёмных глазах, освещённых фонариками, плясали золотистые искры — отражения тех самых клубничных роз. Он смотрел на меня. Ждал.              — Пойдём? — спросил он, и в голосе прозвучало что-то очень тёплое.              Я бешено закивала и вцепилась в его руку, обхватив за локоть. Он кивнул и повёл меня за собой.              Мы подошли к прилавку. Клубничные розы стояли под стеклом, каждая на отдельной палочке, и казалось, что их вырезали из самого сердца лета. Лепестки тонкие, почти прозрачные, были уложены так искусно, что я боялась дышать, чтобы они не рассыпались. Сахарный сироп обволакивал каждую розу, застывая в блестящую глазурь, и в ней, как в хрустале, преломлялся свет, разбрасывая по прилавку крошечные радужные зайчики.              — Хочешь? — спросил Итачи.              Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.              Он отошёл к продавцу, купил одну на палочке: самую алую, самую совершенную, и вернулся. Поднёс к моим губам.              — Открывай.              Я послушно приоткрыла рот. Карамель хрустнула, раскололась на сладкие осколки, и под ними оказалась клубника: нежная, сочная, с лёгкой кислинкой, которая оттеняла сладость. Лепестки таяли на языке, и я закрыла глаза, чувствуя, как сок смешивается с карамелью, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти непереносимое, и протяжно заурчала.              Когда я открыла глаза, Итачи всё ещё смотрел на меня. В его взгляде не было обычной отстранённости. Только я. Только этот вечер. Только клубничная роза, которую он выбрал для меня, потому что знал — я люблю красивое. Потому что он сам, этот молчаливый кошак, хотел подарить мне что-то прекрасное.              — Вкусно, — выдохнула я, облизывая губы.              Он чуть заметно улыбнулся той редкой улыбкой, ради которой я готова была съесть тысячу таких роз. И только тогда отвёл взгляд.              Тоширо подошёл ближе, заглянул мне в лицо.              — Ну как? Стоило того?              Я снова кивнула, всё ещё не в силах говорить. Юу, который успел купить себе моти, только покачал головой.              — Сестрёнка, ты сейчас лопнешь от счастья.              — И не жалко, — ответила я, и это была чистая правда.              Мы пошли дальше, и я заметила, что ноги сами несут меня к небольшой лавке с сувенирами, стоявшей чуть в стороне от основной аллеи. Керамические чашки, расписанные вручную, тёплые шарфы, деревянные шкатулки, изящные веера, выставленные на деревянных стеллажах, подсвеченные тёплым светом фонариков.              Я замерла, разглядывая чашку с нежным узором из лилий. Вспомнила, как мама любит пить чай из красивых чашек. Как она держит их обеими ладонями, греясь, и улыбается. Вспомнила папу, который кутается в шарф, когда выходит на веранду.              — Хочу купить им подарки, — сказала я, не оборачиваясь.              Тоширо кивнул, даже не спросив, сколько это стоит. Итачи подошёл ближе, оглядел прилавок.              — Вот эту, — он указал на чашку с лилиями, ту самую, на которую я смотрела. — Юкико-сан понравится.              — А папулечке? — спросила я, оглядываясь.              Его взгляд скользнул по стеллажам и остановился на зелёном шарфе, мягком, с едва заметным серебристым узором.              — Этот, — сказал он. — Цвет его глаз.              Я взяла шарф в руки, провела пальцами по ткани. Мягкая, тёплая, она пахла деревом и чем-то домашним.              — Ты прав, — выдохнула я. — Он будет в восторге.              Я сжимала покупки, чувствуя, как внутри разливается тепло. Они будут рады. Я знаю. И не только потому, что это чашка и шарф, а потому, что их выбрали мы. Вместе.              Тоширо расплатился, пока я упаковывала подарки в бумажный пакет. Итачи стоял рядом, его плечо касалось моего, и я чувствовала, как он наблюдает за тем, как я аккуратно укладываю свёртки.              — Ты похожа на Юкико-сан, — сказал он вдруг.              Я подняла взгляд.              — Когда выбираешь подарки. Так же тщательно. Так же с любовью.              У меня защипало в носу. Я ничего не ответила, только взяла его за руку, сжала пальцы. Он сжал в ответ.              — Идём, — сказал Тоширо, забирая у меня пакет, чтобы я не тащила его сама. — Там ещё угорь был. И сладкая вата для Юу, который, кажется, уже пришёл в себя.              Юу, и правда, уже стоял на ногах и выглядел бодрее.              — Сладкая вата! — оживился он. — Я готов!              — Тогда вперёд, — я потянула Итачи за собой, чувствуя, как он позволяет себя вести.              Мы уже отошли от лавки с сувенирами, когда я вдруг замерла. Ноги вросли в землю. Глаза расширились. В висках что-то щёлкнуло, и по спине пробежал ледяной ток.              — Завтра же... двадцать шестое октября! — выдохнула я, и голос сорвался на писк.              Юу, шедший рядом, застыл как громом поражённый. Его фиолетовые глаза расширились с точностью зеркального отражения.              — Юма-нян! — одновременно выпалили мы.              — Ему четырнадцать! — я схватилась за щёки, чувствуя, как они пылают. — Четырнадцать! А я... а мы... мы чуть не пропустили!              В груди взорвалась паника. Гормоны ударили в голову, как кошачья мята в кровь. Я заметалась по тротуару, руками разгоняя воздух.              — Как мы могли забыть?! Это же его первый день рождения, когда я... когда мы вместе! Он же будет думать, что я... что мы...              — Сестрёнка, успокойся! — Юу тоже забегал рядом, синхронно хватаясь за голову. — Я тоже забыл! Я... я даже подарок не купил!              — У нас нет подарка! — я вцепилась в его рукав, дёргая с такой силой, что он покачнулся. — Что ему дарить? Он же взрослый уже! Почти! А что он любит? Он любит...              — Травы! — подхватил Юу, и мы закружились на месте, как два обезумевших волчка. — Он же постоянно в лаборатории пропадает! Ему нужны...              — Реактивы! Или книги! Или... или...              — Или набор для сбора образцов! Новый! У него старый ещё от...              — Точно-точно! — я подпрыгнула и едва не налетела на прохожего.              Тоширо, наблюдавший за этим цирком, не выдержал. Его рука метнулась вперёд с кошачьей быстротой, пальцы сомкнулись на моём запястье, останавливая бессмысленную круговерть.              — Араси-чан, — голос его был спокойным, но в нём звенела сталь. — Замри.              Я замерла, тяжело дыша, чувствуя, как щёки горят, а «ушки» на макушке встали торчком от волнения.              — Ты сейчас выглядишь как кошка, у которой хвост загорелся, — заметил он безжалостно.              — Так и есть! — всхлипнула я. — Мы пропустим день рождения братика! Первый день рождения, который я могла бы... который мы...              Договорить я не успела. Потому что из-за моей спины выросла тёплая, уверенная тень, и голос Итачи прозвучал у самого уха:              — Спокойно. Я помогу.              Я обернулась. Он стоял, невозмутимый, но в уголках его губ почти незаметная улыбка.              — Техника призыва кошек. Я подписал контракт, — он чуть склонил голову. — Сможем передать подарок в Сейрейтей.              — Мияки-нян! — выдохнула я, и паника начала отпускать, сменяясь лихорадочной энергией другого рода. — Точно! Ты гений! Она передаст!              — Тогда нам нужен подарок! — Юу уже разворачивался, выискивая взглядом подходящую лавку. — И быстро!              — Идём, — Тоширо потянул меня за руку, и мы, сорвавшись с места, понеслись по фестивальной улице.              Лавочку с товарами для шиноби и медиков мы нашли на самой окраине, где уже было тише и спокойнее. Старый мастер, дремавший за прилавком, вздрогнул, когда мы ввалились внутрь всей гурьбой.              — Нам нужен набор для сбора образцов! — выпалила я, опираясь руками о стеклянную витрину. — Лучший! Самый полный!              — И книгу! — добавил Юу, заглядывая через моё плечо. — Что-нибудь по редким травам! В библиотеке такое было...              — Уверен в Конохе отличный травник, — перебил его Тоширо, доставая кошелёк. — Я куплю.              Итачи кивнул, и мы с Юу переглянулись.              — Тогда... мы с братиком выберем сам набор? — я прикусила губу, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и неловкое одновременно. — Вместе?              — Вместе! — кивнул Юу, и мы синхронно наклонились к витрине.              Выбирали мы долго. Я тыкала пальцем в один футляр, Юу возражал, показывал на другой, потом мы спорили о количестве пробирок и качестве скальпелей. Старый мастер, глядя на нашу перепалку, только посмеивался в усы.              — Вот этот, — наконец решила я, указывая на кожаный футляр с тиснёным гербом Конохи. — И вот эти дополнительные колбы. И иглы. И... и…              — И это, — Юу положил на прилавок серебряный пенал с гравировкой. — Для особо мелких образцов. Он давно о таком мечтал.              Я взглянула на ценник и мысленно охнула. Но Тоширо, стоявший за спиной, уже отсчитывал купюры.              — Берите, — сказал он коротко.              Я кивнула и обернулась к Итачи, но его рядом не оказалось. Растворился, как тень.              — А где Итачи-сан? — нахмурился Юу, оглядываясь.              — Отвлёкся, наверное, — пожал плечами Тоширо, но в его бирюзовых глазах мелькнуло что-то… понимающее. Как будто он знал то, чего не знали мы.              Я открыла рот, чтобы спросить, но в этот момент Итачи вернулся. Бесшумный, как всегда. В руках у него была аккуратная коробочка, перевязанная тёмно-синей лентой, и плоский свёрток в простой, но добротной бумаге.              — Ушёл и пришёл, — проворчала я, но воображаемый хвост уже сам собой задёргался от любопытства. — Что это?              Принюхалась, втягивая воздух. Пахло деревом, лаком и чем-то старым, благородным — не книга, не травы, не реактивы. Что-то совершенно другое.              — Сёги, — пояснил Итачи, и в его голосе не было тени сомнения. Он отдал посылку Тоширо. — Ему понравится.              Тоширо принял свёрток, и они на мгновение переглянулись. Короткий кивок без слов, без жестов, так, как понимают друг друга только те, кто делил и битвы, и тишину.              — Сыграем потом, — сказал Тоширо, кивнув уже мне, будто подтверждая. — С ним.              У меня внутри что-то тёплое и пушистое сжалось в сладкий комок. Они купили ему сёги. Не просто подарок, а приглашение. Место за доской. В их кругу.              — Это… — прошептала я, чувствуя, как щиплет в носу. — Это очень по-вашему.              — Не реви, — фыркнул Тоширо, но уголок его губ дрогнул. — Ещё не вечер.              Я посмотрела на Итачи. Он молча кивнул, и в его взгляде было что-то очень тёплое, понимающее. Он знал, что это значит, впервые за четырнадцать лет не пропустить день рождения младшего брата.              Мы завернули подарок в плотную бумагу, перевязали лентой, и я, высунув от усердия язык, прикрепила маленькую открытку, которую купила у той же старушки, что продавала нам сувениры.              «Юма-нян! С днём рождения! Прости, что не рядом. Но мы думали о тебе. Всей семьёй. Твоя сестрёнка Араси и... все остальные».              — Готово, — выдохнула я, отступая на шаг.              Итачи поднял руку. Его пальцы сложились в знакомые печати. Чакра потекла по его телу густой, тёмной волной, и воздух перед нами дрогнул, заклубился дымом.              Когда дым рассеялся, на земле сидела Мияки. Крупная, серебристая, с умными янтарными глазами. Она лениво зевнула, показав розовый язык, и посмотрела на меня с привычным кошачьим превосходством.              — Опять, Араси-нян? — проворчала она. — Только угомонились...              — Мияки-нян! — я обхватила её пушистую шею, елозя щекой по мягкой, пахнущей солнцем шерсти. — Ты самая лучшая! Самая красивая! Самая умная кошка во всех мирах!              — Мур-р-р... — зажмурилась она, но хвост предательски дёрнулся от удовольствия. — Ладно-ладно, что случилось-то?              Юу подал ей свёрток, и Мияки приняла его в зубы с той же ловкостью, с какой охотничья кошка несёт добычу.              — Это Юме, — сказал он, и голос его дрогнул. — Завтра ему четырнадцать. Мы... мы не успеваем.              — Передашь ему? — я всё ещё гладила её, не в силах отпустить. — Скажи, что мы... что я...              — Скажу, скажу, — Мияки фыркнула и лизнула меня в нос шершавым языком. — Не сопли, Араси-нян. Всё передам. Целым и невредимым.              — И это, — Тоширо протянул ей коробку, перевязанную синей лентой. — От меня. И от Учихи. Скажешь... что мы рады, что он теперь часть семьи.              Мияки приняла и второй свёрток, ловко балансируя обоими.              — Всё поняла. Можете не волноваться, — она подмигнула мне янтарным глазом. — Праздник не пропадёт.              — Спасибочки, — выдохнула я, чувствуя, как к глазам подступает что-то мокрое.              Мияки кивнула, и дым сгустился вокруг неё, унося кошку и подарки в Сейрейтей, к нашему дому, к младшему брату, который завтра проснётся и увидит, что его не забыли.              Тишина, наступившая после её исчезновения, была мягкой, почти целительной.              — Всё будет хорошо, — уверенно сказал Итачи.              — Он обрадуется, — добавил Юу, вытирая глаза рукавом. — Очень обрадуется.              Я кивнула, всё ещё не в силах говорить. Тоширо подошёл и молча обнял меня за плечи, прижимая к своей прохладной груди.              — Умницы, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только тихая, тёплая гордость. — Теперь точно пора на фейерверк.              Мы пошли дальше, и я чувствовала, как внутри, там, где ещё недавно бушевала паника, разливается что-то большое, тёплое, пушистое. Мы не пропустили. Не забыли. Не оставили одного.       

* * *

      Я уже думала, что всё, больше не влезет. Живот был твёрдым, круглым, и котята внутри притихли, насытившись.              А потом нос уловил запах.              Угорь жарился на углях, политый соусом, и шипел. Внутри заворочалось с новой силой. Не тихое, довольное урчание сытого котёнка, а глубокое, требовательное, первобытное «хочу».              — Угорь! — выдохнула я.              Тоширо, взглянув на меня, только усмехнулся и направился к прилавку.              Я шла за ним, как загипнотизированная. Угорь лежал на решётке ровными кусками, политый тёмно-коричневым соусом. Мясо с поджаристыми краями, пахло так, что текли слюнки.              Тоширо купил порцию. Большую, с горкой. Протянул мне.              Я взяла палочки, поддела самый жирный кусок. Мясо было горячим, но я не могла ждать. Откусила, и угорь растаял на языке.              — М-р-р… — вырвалось, само собой.              Я ела, жмурясь, ёрзая на месте.              Когда я открыла глаза, Итачи смотрел на меня. На мои губы, которые блестели от соуса. В его тёмных глазах было что-то голодное, терпеливое. Он не отводил взгляд, даже когда я заметила. Наоборот, посмотрел ещё пристальнее, изучая, запоминая, впитывая.              — Что? — спросила я, чувствуя, как щёки теплеют.              — Красивая, — ответил он спокойно. Но голос был низким, хрипловатым.              Тоширо, стоявший рядом, хмыкнул.              — Ешь давай, — сказал он, подталкивая меня к скамейке. — А то остынет.              Я села, доедая свой кусок, и только потом заметила, что Тоширо стащил на пробу. Он стоял рядом, жуя, и смотрел на толпу, но я знала, он чувствует каждое моё движение.              — Всё, — выдохнула я, откидываясь на спинку скамейки и поглаживая живот. — Сдаюсь. Больше не влезет.              — Не влезет? — Тоширо оскалился, присаживаясь рядом. — Ты только что съела половину фестиваля.              — Котятам надо, — важно повторила я, тыкая в живот. — Они растут. Им нужно железо. И кальций. И витамины. И...              — И такояки, — вставил Юу, который еле передвигал ноги, но всё же доковылял до скамейки и рухнул рядом.              — И всё, что ты видишь, — закончил Тоширо, без насмешки.              Юу смотрел на меня с уважением и ужасом.              — Сестрёнка, ты — легенда.              — Этот чёртов властный кот откармливал меня, до невозможности, — улыбнулась я.              — Это любовь, — невозмутимо бросил Тоширо.              Юу выдохнул, закатывая глаза. Я поднялась, потянулась, выгибая спину, и Тоширо тут же оказался рядом. Его рука нашла мою, пальцы переплелись. Итачи подошёл с другой стороны, и его плечо коснулось моего.              — Идём, — сказал Тоширо.              — Куда? — спросила я.              — Туда, — он кивнул в сторону, подозрительно довольно щурясь.              Мы двинулись дальше, оставляя позади пустую коробку из-под угря, запах дыма и счастливый смех. Впереди был ещё целый фестиваль.              Приметив вдалеке ларёк с мороженым, я ахнула, сообразив, куда меня вёл мой снежный барс. Хихикнув, я выдернула ладонь из хватки Тоширо и неуловимо помчалась вперёд.              Из-за угла вынырнул мужчина. Грубая, потная лапа вцепилась в мою бирюзовую прядь у виска и резко дёрнула.              — Хэй, Водоросль-чан, — сипло прохрипел знакомый голос. — А ты ещё разжирела! Займи денег, семпа-ай, как в старые времена, а?              Мир сузился до боли в коже головы и этого отвратительного лица. Гэнта. Его мутные, пьяные глаза, смотрели на меня с гадливой фамильярностью. Запах перегара ударил в нос, и меня затошнило.              — Отпусти… — выдохнула я. Паника сковала тело, сердце колотилось в горле.              Он склонился ближе, зашептал, так тихо, что слышала только я:              — Или то, что у тебя в запасе… оно бы стоило больших денег. Жадина стала, «семпай»? Прежде охотно помогала… Слёзки-то твои волшебные куда делись?              Меня будто окатили ледяной водой.              Он знал. Знал про склад, про склянки, про ту страшную цену, которую платила своей жизнью. Он тот самый, кто первым потребовал мои «волшебные слёзки». Кто смотрел на меня как на дойную корову.              Я замерла, боясь, что он скажет ещё что-то при Тоширо, при Итачи, при Юу.              Но он не успел.              Итачи возник рядом. Его пальцы сомкнулись на запястье Гэнты. Раздался щелчок, и пьяница захлебнулся воздухом, разжимая пальцы. Мои волосы высвободились.              Короткий удар в солнечное сплетение. Гэнта сложился пополам, отлетел на три метра и рухнул на колени.              Тоширо шагнул вперёд, заслоняя меня. Воздух заледенел. Иней с треском пополз по земле, добираясь до ног пьяницы, до его дрожащих рук. Это была не защита, а уничтожение. Ледяная духовная энергия давила, замораживала саму волю того, кто посмел до меня дотронуться.              — Ты назвал её Водоросль-чан? — голос Тоширо был тихим. Слишком тихим.              Гэнта, согнувшийся пополам, начал дрожать, не от боли в сломанной руке, от холода, который проникал в самые кости, в душу.              Я видела профиль Тоширо. Челюсть сжата, желваки побелели. Пальцы сжаты в кулаки и мелко дрожат от сдерживаемой силы, которая рвалась наружу. Он был готов убить. Прямо здесь. Не думая о последствиях, не думая о том, что скажут Каге, не думая ни о чём, кроме того, что этот человек посмел тронуть меня.              Я смотрела на него и видела не своего вечно ворчливого снежного барса. Я видела капитана Готея 13. Того, кто замораживал целые районы Руконгая. Того, кто не прощал обид. Того, кто был готов стереть врага в пыль, если тот посмел поднять руку на его семью.              Иней уже добрался до колен Гэнты. Его ноги примёрзли к земле, дыхание вырывалось хриплыми облачками, лицо стало синим. Ещё минута и он бы умер. От холода. От страха. От той ледяной ярости, которую Тоширо едва сдерживал.              Я стояла, потирая онемевшую кожу головы. Старый страх испарился, сожжённый их яростью. Они стояли между мной и прошлым, которое никак не хотело отпускать. А я должна была показать, что достойна этой защиты. Мне больше не страшен его шантаж, его вымогательство, его угрозы продать меня как «волшебное зелье». Мои мужья, моя семья со мной.              Я положила руку на сжатый кулак Тоширо.              — Тоширо.              Он не обернулся. Только его реацу на секунду стала ещё холоднее.              — Тоширо, — повторила я, сжимая его пальцы. — Всё. Я в порядке.              Он медленно перевёл взгляд на меня. В бирюзовых глазах не было привычной насмешки. Только лёд. Только ярость, которую он пытался спрятать. Я видела, как он борется с собой, как сдерживает желание прикончить этого человека, как его пальцы в моей руке дрожат от напряжения.              — Он дотронулся до тебя, — сказал он глухо. — Он назвал тебя…              — Знаю, — перебила я. — Но я сама. Я с ним поговорю.              Он не хотел отпускать. Каждая клетка его тела кричала «нет». Но он посмотрел на меня, и что-то в нём дрогнуло. Лёд начал неохотно таять. Кивнул. Один раз. Резко. И отступил.              Гэнта сидел на корточках, держась за сломанную руку, и с ужасом смотрел на меня. Теперь он видел не ту забитую девчонку. Он видел женщину, за спиной которой стояли две силы природы, два демона.              — Я не «Водоросль-чан», — сказала я ровно, без дрожи. — Я — Араси. Жена капитана Хитсугайи и Учихи Итачи.              Я сделала шаг вперёд. Всего один. Но под моей ногой, с тихим хрустом, земля пошла трещинами. Чакра, которую я копила весь день, восстанавливаясь после печати Бьякуго, вырвалась наружу коротким, контролируемым импульсом. Не для атаки. Для напоминания.              Гэнта вздрогнул, попытался отползти, но земля под ним просела, и он провалился вниз по пояс, застыв с открытым ртом. Его лицо, и без того синее от холода Тоширо, стало пепельно-серым.              — Если ты ещё раз посмеешь прикоснуться ко мне или назвать этим именем... — я уже отвернулась, не глядя на результат, — я сама сделаю так, что ты будешь молить о смерти.              Тоширо тихо, одобрительно хмыкнул. Итачи даже не шелохнулся, но я кожей чувствовала, как его чакра мягко легла на землю, не давая трещинам пойти дальше. Не потому, что я не справилась. Потому что он был рядом.              Я разжала кулак, и мы пошли прочь.              Тоширо обнял меня за плечи, прижимая к себе, проверяя, не дрожу ли. Итачи шёл с другой стороны. Его пальцы скользнули по моей голове, по той самой пряди. Медленно, от корней до кончиков. Бережно, стирая чужое прикосновение, возвращая чистоту. Прикосновение было тёплым и бесконечно нежным, но в его неподвижности не было спокойствия, было что-то другое. Натянутая струна. Зверь в клетке, который замер перед прыжком.              Я подняла голову.              Его лицо было маской. Но глаза… в них лишь пустота. Та самая, которая появляется, когда он стирает врага, не видит в человеке личности, только угрозу, которую нужно устранить.              Его пальцы, всё ещё лежавшие на моей пряди, дрожали, едва заметно. Чакра была не той ровной, согревающей теплотой, как обычно. Она пульсировала, клокотала, обжигала изнутри. Вулкан под ледяной коркой. Гнев, который он сжимал в кулаке, сдерживал, не выпускал.              Он не смотрел на меня. Смотрел туда, где остался тот человек. И в этом взгляде было обещание. Если бы я не шагнула вперёд, если бы не остановила его, он бы… я не хотела думать, что бы он сделал.              Я коснулась его руки. Он вздрогнул. Я почувствовала, как чакра медленно успокаивается, как огонь затухает, превращаясь в тлеющие угли.              Он перевёл взгляд на меня. Пустота в глазах исчезла. Осталось что-то очень тёплое, очень глубокое. Его свободная рука прижалась к груди, где, в маленьком мешочке он носит мою прядку, фото и кольцо. Его святыня.              Он не сказал ни слова. Просто смотрел. И я знала — он здесь. Со мной.              Его пальцы расслабились. Чакра стала ровной, согревающей, как всегда. Он выдохнул, и я поняла: он отпустил. Ради меня.              А потом его рука опустилась, нашла мою ладонь и сжала. Крепко. Надёжно. Так, будто боялся, что я исчезну.              — Пойдёмте, — сказал он.              Я выдохнула. Сделала глубокий, дрожащий вдох и поняла, что больше не дрожу. Напряжение, которое сжимало грудь с той самой минуты, когда грязные пальцы вцепились в мои волосы, растаяло. Тело стало лёгким, почти невесомым, будто с плеч свалилась гора, которую я тащила годами. Внутри разлилась странная, звенящая пустота, в которой не было места ни страху, ни ярости. Только они. Только мы. И тихая, непоколебимая уверенность, что этот человек больше никогда не посмеет подойти.              — Пойдём, — повторила я, сжимая его пальцы в ответ.              Мы отошли от того места, не оглядываясь. Просто шли вперёд, сквозь толпу, которая расступалась перед нами, не понимая, что произошло, но чувствуя, что лучше не приближаться.              — Идём, — хрипло сказал Тоширо. — Ты заслужила что-нибудь вкусное.              Он подвёл меня к ларьку с мороженым. Взял самую большую порцию: белую, а стаканчике, с шапкой взбитых сливок. Протянул.              — Ешь, — сказал он. И добавил, глядя мне в глаза: — Ты была великолепна, Араси-чан.              Я взяла. Ела. Сладкий холод заливал горло, смывая остатки горечи, оседая где-то в груди тяжёлым, но облегчающим комом. Я не плакала, не дрожала, но пальцы, сжимавшие стаканчик, чуть заметно подрагивали.              В глазах Тоширо, ещё минуту назад ледяных, теперь плескалась гордость. Он смотрел на меня так, будто я только что выиграла войну, а не просто сказала пару слов пьянице.              Итачи стоял рядом. Его согревающая чакра обволакивала меня со всех сторон, проникала сквозь кожу, туда, где всё ещё сжимался от напряжения комок страха. И он таял.              Я ела и чувствовала, как напряжение уходит, как их любовь запечатывает ту старую рану, которую пытался разбередить этот человек.              — Ты не убил его, — сказала я.              Итачи посмотрел на меня. В его глазах всё ещё тлело что-то тёмное, глубокое.              — Он больше не появится. Я прослежу.              — Ты хотел.              Пауза.              — Да. — Он не стал отрицать. — Но ты сказала «стоп».              — И ты послушался.              Он взял мою руку, прижал к своей груди, туда, где под тканью лежал мешочек.              — Ты сказала, что справишься сама. Я поверил. Не заставляй меня жалеть об этом.              Я не ответила. Только прижалась к нему, чувствуя, как под щекой бьётся его сердце. Слишком быстро. Слишком горячо.              Итачи убрал руку от моих волос, но его чакра осталась: горячая, спокойная, как дыхание крупного зверя, который свернулся у моих ног, охраняя покой.              Юу молчал. Он всё это время стоял в стороне, не вмешиваясь. Но я знала: он видел. Видел, как Итачи ломал руку, как Тоширо замораживал воздух, как я стояла перед тем, кого боялась когда-то, и говорила ему: «Я не та, кем ты меня помнишь».              И он гордился. Мной. Ими. Тем, что у него есть такая семья.              Мы шли дальше. В тишине. В тепле. В безопасности, которую они создавали вокруг меня, не спрашивая, не требуя благодарности. Просто были рядом.              Мы выбрались из толпы к площадке, где под навесом стоял тир. Воздушные шарики покачивались на стендах, поблескивая в свете фонариков. А над прилавком красовалась вывеска с изображением жареных креветок, дразня.              Я замерла, втянула носом воздух. Запах жареного теста и креветочного масла ударил в ноздри, и внутри всё заурчало. Котята ожили, заворочались.              — Смотри-смотри! — я дёрнула Юу за рукав. — Креветочки! Жареные!              — Ого, какие огромные! — глаза у брата загорелись. — Они размером с мою ладонь!              — Хочу-хочу-хочу! — я запрыгала на месте. — Я должна их съесть! Все!              У прилавка стоял дородный мужчина с масленой улыбкой, которая не касалась глаз. Люди стояли плотной стеной. Мужчины переглядывались, женщины качали головами, кто-то уже разворачивался, уходя ни с чем.              — Что там? — спросила я у женщины рядом.              — Да разве ж это честный тир, — махнула она рукой, с нескрываемым разочарованием. — Дротики гнутые, шарики из резины. С десяток человек уже ушли ни с чем. Мой-то вон уже три раза пробовал, — она кивнула на мужчину, который стоял у стойки с поникшим видом. — Говорит, нечестно, а куда денешься?              Я посмотрела на витрину. Золотистые, хрустящие, огромные креветки лежали под стеклом. Внутри всё сжалось от возмущения.              Обернулась к своим хищникам.              Тоширо усмехнулся и скосил взгляд на Итачи.              — Учиха, ты же не оставишь их голодными?              — Ни в коем случае.              Он уже шагал к стойке. Чёрное кимоно, прямая спина. Люди расступались перед ним, не понимая почему, просто чувствуя: этот человек не для того, чтобы стоять в очереди. Владелец напрягся, но взял себя в руки.              — Желаете попробовать? — протянул он поднос с дротиками.              Кривые, с заусенцами, с неровными наконечниками, явно из тех, что летят куда угодно, только не в цель. Продавец смотрел на Итачи с вызовом: «ну, давай, попробуй, у тебя тоже не получится».              Итачи взял один. Повертел в пальцах, оценивая:              — Десять.              Владелец моргнул:              — Десять дротиков? Но у нас правила, только один за подход…              — Десять целей, — перебил Итачи. — Одним.              Толпа зашумела. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся, не веря своим ушам. Владелец побледнел, но кивнул. Повар, нервно сглотнул и выставил на витрину ещё одну порцию.              Я затаила дыхание. Юу замер рядом, даже не жуя. Тоширо скрестил руки на груди, наблюдая.              Итачи встал за линию. Дротик сорвался с пальцев и шарик лопнул со звонким хлопком. Помощник вернул дротик, подал Итачи дрожащей рукой. Второй, третий, четвёртый, он летел без промаха. Итачи даже не прицеливался. Лицо невозмутимое, движения точные. Дротик ложился в его пальцы, как продолжение руки.              Восьмой, девятый, десятый. Одним и тем же дротиком.              Тишина. А потом толпа взорвалась.              — Это как? А дротик? А шарики?              — Так не бывает!              — Бывает, когда руки из правильного места растут! — засмеялась женщина.              Владелец смотрел на пустую сетку. Его улыбка сползла окончательно.              — Кётаро! — рявкнул он повару. — Готовь!              Парень с повязкой засуетился. Масло зашипело на сковороде.              — Ня? Всего две? — оторопела я.              — Хэй! Нечестно! За десять целей! — возмутился Юу.              — Ещё раз, — сказал Тоширо.              Владелец открыл рот, но встретился взглядом с Итачи. Тот ничего не сказал. Просто смотрел.              Владелец сглотнул. Кивнул.              Кётаро, с каким-то азартом, выставил на витрину новую партию из холодильника. Итачи взял тот же дротик. И сбил все шарики на оставшихся стендах. Помощник запыхался, бегая туда-сюда, с ужасом оглядывая погнутый дротик, проверяя, не заменили ли его.              Толпа загудела. Кто-то свистнул, кто-то зааплодировал. Женщина, с которой я говорила, всплеснула руками:              — Вот это да!              — Мы разорены, босс! — выдохнул Кётаро, выкладывая последнюю порцию в коробку. — Креветок больше нет!              Я прижала коробку к груди, чувствуя тепло, запах, предвкушение.              — Ня-ха-ха! — засияла я. — Это вам за нечестный тир!              Люди засмеялись. Кто-то похлопал Итачи по плечу. Он стоял среди них невозмутимый, и только уголки его губ чуть заметно дрожали.              — Учиха, — Тоширо подошёл ближе, усмехаясь, — ты всех сегодня накормишь?              — Только её, с котятами, — ответил Итачи.              Юу выдохнул:              — Итачи-сан, вы… вы просто машина!              — Гений, — поправила я. — Мой кошак — гений.              Я открыла коробку. Креветки лежали ровными рядами: золотистые, хрустящие. Я схватила одну, откусила. Панировка хрустнула, внутри оказалось нежное, сочное мясо. Я зажмурилась.              — М-м-мррр…              Сок капнул на пальцы. Я облизала их, открыла глаза.              Итачи смотрел на меня. На мои пальцы. На губы. В его глазах не было привычной невозмутимости.              — Что? — спросила я, чувствуя, как щёки теплеют.              — Ничего, — ответил он. Но его голос был низким, хрипловатым, и я поняла: он всё запомнит.              Тоширо хмыкнул.              — Ешь давай, — сказал он, подталкивая меня к скамейке. — А то остынут.              Я села, сунула креветку в рот, потом вторую, третью. Юу пристроился рядом, наблюдая. Я уминала с такой скоростью, что коробка опустела за пару минут.              — Сестрёнка, ты всё-всё съела! — оторопел он.              — Мой кошак постарался, — важно сказала я.              Тоширо фыркнул. Итачи, кажется, улыбнулся краем губ.              Я поднялась, чувствуя их взгляды. Девушки провожали глазами Тоширо и Итачи, шептались, краснели. Мужчины смотрели на меня. Тоширо нахмурился, его рука легла на моё плечо, и воздух стал чуть прохладнее. Итачи просто смотрел на тех, кто смотрел на меня. Они отводили глаза.              Толпа, которая ещё минуту назад стояла в очереди, расходилась, и я заметила среди неё две знакомые фигуры.              Какаши и Цунаде стояли чуть поодаль, и на их лицах было такое выражение, будто они только что стали свидетелями маленькой, но очень справедливой революции. Какаши лениво опирался на столб, щурился в усмешке. Цунаде сложила руки на груди, и в уголках её губ дрожала улыбка.              — Йо! — Какаши лениво поднял руку.              — Привет-привет! — замахали мы с Юу.              — Здравствуйте, — Тоширо кивнул с той спокойной вежливостью, которую приберегал для вышестоящих. Итачи молча кивнул.              Цунаде оглядела нас, задержавшись взглядом на пустой коробке в моих руках.              — Те самые креветки? — задумался Какаши.              — Похоже на то, — Цунаде усмехнулась. — Мы как раз шли к той лавочке. На неё многие жаловались. Значит, вы с ними разобрались?              — Нет проблем, — ровно ответил Итачи.              — Самые честные! — я подняла коробку, сияя. — Итачи выиграл!              — Вижу, — Цунаде усмехнулась, глядя на побледневшего владельца, который уже сворачивал своё «честное» хозяйство. — Кажется, этот тир больше не будет обманывать людей.              — Точно не будет, — сказал Тоширо, и владелец, собиравшийся что-то сказать, передумал и скрылся в глубине лавки.              — Ну-ка, погоди, Араси, — голос Цунаде стал подозрительным. — Ты что, опять объедаешься?              — Ня? — я подняла голову, вытирая пальцы о салфетку, поданную Итачи. — Я только начала!              У неё дёрнулась бровь. Я узнала этот жест. И щелбан, который она собиралась мне влепить, узнала тоже. Чакра в её пальцах засветилась тусклым светом.              Тоширо подхватил меня под ягодицы и поднял в воздух, отодвигая от линии огня. Его руки сомкнулись, прижимая к груди, прохладная реацу окружила меня со всех сторон.              Итачи шагнул вперёд. Его ладонь взметнулась, перехватывая удар. Голубая вспышка, глухой удар и он отлетел назад, проскользив по земле, но удержался на ногах.              — Хорошая реакция, мальчики, — захохотала она. — Может ли быть, что ты меня послушала?              — Убить меня хочешь?! — запищала я.              — Глупости, я ударила не сильнее, чем обычно, — отмахнулась она.              — Цунаде-сама, никто из нормальных людей не способен выдержать ваш удар, — скептично заверил Какаши.              — Наруто выдержал, — припомнила она.              — Из нормальных, — повторил он.              Юу уже был рядом с Итачи. Его ладони засветились зелёным светом, и он принялся водить ими над его рукой.              — Две трещины, — заметил он, без паники. — Перелома нет. Сейчас…              Свет стал ярче, краснота исчезла.              — Готово, — Юу опустил руки, выдохнул и улыбнулся.              — О, как быстро, — Цунаде ослепительно улыбнулась. — Научился?              — У меня наставница — самый лучший медик в мире! — в глазах Юу горела гордость.              — Не подлизывайся, — Цунаде прищурилась, но было видно — она довольна.              — Братик, ты гений! — я дёрнулась в руках Тоширо, чтобы обнять Юу, но он держал крепко.              — Сиди, — велел он, и я послушно замерла, как кошачья статуэтка.              Цунаде перевела взгляд на меня, и её улыбка стала мягче.              — Персонала не хватает, — сказала она. — Но сегодня я обещала Юу выходной…              — Я могу помочь! — выпалила я. — Я же медик! Профессионал!              — Профессионал без чакры, — напомнила она.              — Не недооценивай меня! — зашипела я, выпуская когти. — Я и без чакры всё могу!              — Знаю, — Цунаде положила руку мне на голову, приглаживая вздыбленные прядки. — Ты уже многим помогла. Так что не беспокойся. И прекрати объедаться, иначе тебе станет плохо.              — Но я чую жареные каштаны! — принюхавшись, протянула я.              Цунаде дёрнула пальцами, но я, наученная опытом, резко извернулась, выскользнула из рук Тоширо и рванула прочь.              — Никто не сможет меня остановить! Ня-ха-ха-ха!              Я летела сквозь толпу, ловко обходя прохожих, чувствуя, как ветер свистит в ушах, как волосы развеваются. Сзади послышался голос Юу:              — Сестрёнка, не убегай!              — Да вы всё равно легко её догоните, — донеслось сквозь шум.              Я обернулась. Цунаде смотрела мне вслед, улыбаясь. Какаши лениво махнул рукой. Тоширо уже концентрировался, куда-то глядя, и я знала, он видит меня. Чувствует.              — Завтра в то же время? — спросила Цунаде.              — Ага, без проблем, — Тоширо нахмурился.              — Что там? — удивился Какаши.              — Его брат, — Тоширо кивнул на Итачи.              — Значит, снова будет шумно, — обречённо вздохнул Какаши. — Тогда вам стоит поспешить. До встречи.              — До завтра, — махнул Тоширо.              Итачи вежливо кивнул на прощание.              — Я буду ждать тебя в больнице завтра днём, Юу, — бросила Цунаде и растворилась в толпе вместе с Какаши.              — Пока-пока! — замахал Юу.       

* * *

      Я бежала, мельтеша под ногами. На повороте, едва успела затормозить, выставила ладони и толкнула кого-то. Знакомая спина в больничной пижаме, чёрные лохматые волосы.              — Какого? — развернулся Саске. — Это ты, глупая кошка?              — Привет, Араси! — замахал Наруто.              — Добрый вечер, Араси-сан, — кивнула Сакура, и её взгляд скользнул по моему животу, задержался, потеплел.              — Привет-привет! Саске-нян, Няруто, Сакура-нян! Гуляете? — я уставилась на тарелку в руке Саске. — Маринованные помидорки! Мур-ня-я!              — Я оторву твою голову, если притронешься, — сверкнул взглядом Саске.              Моя лапа уже цапнула самую румяную дольку в укропе. Кисло-сладкий сок брызнул на язык, и я довольно заурчала.              У Саске дёрнулась бровь. Он передал тарелку Сакуре, и я заметила, как их пальцы на секунду соприкоснулись.              Саске неуловимо схватил меня за скулы и замахнулся головой. Я пискнула, ощущая, как щёки расплющиваются в его ладони.              — Не стоит, Саске, — щёлкнув его пальцами в лоб, остановил инерцию Итачи.              Саске вздрогнул, и отпустил моё лицо. Потёр лоб, глядя на Итачи с обидой и чем-то ещё глубоким, давно забытым.              — Брат? — вырвалось у него тихо.              — Она беременна, — спокойно сказал Итачи. — Не бей.              — Эта бестолочь сама напросилась! — огрызнулся Саске, но в голосе уже не было злости. Только смущение и то, что он никогда не признал бы вслух.              Тоширо шагнул ближе. Отвёл мои руки от лица, наклонился и поцеловал меня в лоб. Быстро. По-хозяйски.              — Чтобы не болело, — сказал он, выпрямляясь.              Я замерла, чувствуя, как его губы всё ещё горят на коже. Саске смотрел на это с таким выражением, будто его сейчас вырвет. Наруто заржал. Сакура прикрыла рот ладонью, но глаза её смеялись.              — Учиха, — Тоширо перевёл взгляд на Саске, и его голос стал ледяным. — Не смей трогать моё. Если не хочешь получить.              Его рука обхватила мои щёки, охлаждая. Реацу прошла сквозь кожу, снимая остатки боли. Саске хмыкнул, ощетинился, но молчал, не глядя в нашу сторону.              Итачи не сказал ни слова, но я заметила, как уголок его губ чуть заметно дрогнул. Он не вмешивался. Он уже сделал своё. Теперь очередь Тоширо.              Саске бросил быстрый взгляд на брата, ища если не поддержки, то хотя бы намёка, что Итачи его защитит. Итачи молчал. Его тёмные глаза говорили: «Ты сам напросился».              Саске отвернулся. И ничего не сказал.              Юу, стоявший за моей спиной, нахмурился. Его фиолетовые глаза метнулись к Саске с немым укором. Потом он шагнул ближе, встал рядом со мной, плечом к плечу.              — Сестрёнка, больно? — спросил он тихо.              — Нет, — ответила я, улыбаясь. — Уже нет.              Юу кивнул, но взгляд от Саске не свёл. И только когда Тоширо отпустил моё лицо, он чуть заметно расслабился.              — Ну ты и жадина, УгрюМыш, — пробубнила я, потирая щёки.              — Страх потеряла? — оскалился Саске.              — Я ничего не боюсь! — пролепетала я.              — У тебя паук на плече, — безмятежно заметил Наруто, выглядывая из-за спины Саске с самым невинным видом.              — НЯ-Я-Я! — взвизгнула я, подскакивая.              Итачи подхватил меня, прижал к груди. Его горячая чакра обволокла меня со всех сторон, гася панику. Ладонь заскользила по спине, утихомиривая.              — Сестрёнка, никого нет! Честно-честно! — запереживал Юу.              — А завтра точно будет дождь, — с издёвкой заверил Саске. И усмехнулся, глядя, как я сжалась и нервно затряслась.              — Какая неприкрытая ревность, — хмыкнул Тоширо.              Саске осёкся и скосил на него раздражённый взгляд, но промолчал.              Итачи передал меня Тоширо. Я прижалась к широкой груди, чувствуя, как прохладная реацу успокаивает разогнавшееся сердце.              — Ну и что, я решила, что завтра навещу могилу Джирайи, — промямлила я, всё ещё подрагивая.              Наруто замер и выпрямился. Его лицо на секунду стало серьёзным, почти взрослым.              — Ты правда хочешь? — спросил он.              — Да, — сказала я.              Он посмотрел на меня, потом улыбнулся. Грустно, но тепло.              — Я покажу, где это.              — Я отведу её, — тихо сказал Итачи.              Наруто перевёл взгляд на него. На меня, наверняка, припомнил мой топографический кретинизм. Снова на Итачи. Кивнул.              — Хорошо.              — Снова будешь плакать? — шепнул мне в ухо Тоширо.              — Один раз можно, — надула я губы. — Хочу с ним попрощаться.              Он понимающе кивнул.              Юу подошёл к Саске.              — Слушай, Саске-кун, — начал он. — Через неделю Тоширо с сестрёнкой возвращаются в Сейрейтей. А мы остаёмся. Ты приходи к брату. Итачи-сан будет рад. Выбирайся из больницы.              Саске бросил короткий взгляд на Итачи. Тот чуть заметно кивнул. Этот кивок — тихий, уверенный, как разрешение, как приглашение, как «я здесь, я жду».              Саске ничего не ответил. Отвернулся, делая вид, что разглядывает толпу. Но я видела, как его рука сжалась в кулак. От чего-то, что не получалось облечь в слова.              Наруто хлопнул Саске по плечу.              — Пошли, — хмыкнул он. — А то Сакура-чан уже заждалась.              Саске молча развернулся. Сакура помахала мне рукой и улыбнулась, и я помахала в ответ. Она всё ещё держала тарелку с помидорами, и Саске, глядя на неё, не заметил, как я поймала его взгляд. Он дёрнул уголком губ, не улыбнулся, но и не отвернулся.              Я смотрела им вслед. Итачи подошёл ближе, его плечо коснулось моего.              — Саске будет жить в поместье, — сказал Итачи, глядя в сторону больницы. — Я прослежу, чтобы он не натворил глупостей.              — УгрюМыш под присмотром? — усмехнулся Тоширо. — Хорошо.              — Может, подобреет, — буркнула я. — Братик, не давай ему спуску.              — Ага! — захихикал Юу.              — Пойдёмте, — предложил Итачи.              Тоширо отпустил меня, взял за руку, переплетая пальцы. Юу пристроился с другой стороны. Мы двинулись дальше в огни, в шум, в жизнь, которая продолжалась, оставляя позади смех, шум и взгляды, которые провожали нас до самого поворота.              Мы уже собрались идти дальше, когда из толпы появились двое старых знакомых. Ооноки, опирающийся на посох, шёл неторопливо, но его глаза быстро оценили нашу компанию. Рядом, как всегда, вертелась Лилинетт.              — Добрый вечер, — прогудел старый Цучикаге.              — Добрый вечер, — в голос отозвались мы.              Лилинетт, не обращая внимания на приветствия, подскочила ко мне. Схватила за щёки и принялась вертеть мою голову.              — Да ты на себя не похожа! Что за загар?              — В Сейрейтее солнечное лето, — безмятежно улыбнулась я.              — А с лицом что? — она продолжала крутить меня, с любопытством. — Эти ресницы и губы… Они всегда такими были?              — Я что, переборщила с макияжем? — я хихикнула, косясь на Тоширо и Итачи.              Лилинетт хитро сощурилась:              — А ты ничего так, изменилась. Причёска новая?              — Ага, — улыбнулась я. — Решила, что хватит прятаться.              — Какая беззаботная, — она надулась, но щёк не отпустила.              — Расслабься-расслабься, вы же на фестивале, — продолжая улыбаться, заметила я. — Скоро фейерверки, нужно занять места повыше.              Юу принялся спасать мои щёки из хватки.              Ооноки кашлянул, привлекая внимание Тоширо.              — Капитан Хитсугая, вы будете в Конохе до конца октября?              — Да, надеюсь, этого хватит, — Тоширо кивнул, и коротко глянул на Итачи. Тот кивнул.              Я непонимающе изогнула бровь, глядя на них.              — Быть не может! — Лилинетт снова вцепилась в меня. — Ты не знаешь, о чём речь?              — Без понятия, — отмахнулась я.              — Даже если я скажу, что мы со Снежком будем видеться каждое утро? — она прищурилась, ожидая реакции.              Тоширо нахмурился. Я мягко коснулась его руки.              — Так мой муж может делать всё, что угодно, — заверила я, глядя на Лилинетт. — Главное, чтобы не голодный.              Она оторопела и хитро сверкнула взглядом.              — А если со мной?              — Хорошо-хорошо.              — Даже в постели? — выпалила она.              — Лили! — рявкнул Ооноки, прикрывая глаза и готовясь к катастрофе.              Я расхохоталась, держась за живот.              — Ня-ха-ха-ха! Понятно, о чём ты, глупая собачонка, — я утёрла слёзы и оскалила клыки. — Это будет только моя вина. Значит, я недостаточно его приласкала.              — Э-э-э?! — она замерла с открытым ртом.              Тоширо фыркнул, пытаясь сдержаться, и стоял перед Цучикаге, заметно подрагивая.              — И как он? — поддалась она ко мне. — В постели?              — Лилинетт! Сейчас же прекрати! — взревел Ооноки. — Мы уходим, простите за беспокойство.              — Но, дядя!              — Немедленно!              Он увлёк её за собой, и Лилинетт, обернувшись, показала мне язык. Я ответила тем же.              — До завтра, — махнул Тоширо.              — Пока-пока! — замахали мы с Юу.              Итачи молча кивнул и подошёл ближе.              — А я бы хотел послушать, — оскалился Тоширо, скосив на меня прищуренный взгляд.              — Хочешь? — я приподняла бровь, чувствуя, как внутри разливается озорство. — Хорошо, три «не»: неумолим, неутомим, невероятен.              Тоширо застыл. Потом расхохотался, запрокинув голову.              — Пфф-ха-ха-ха! Чёрт, ты великолепна!              Он подхватил меня на руки, и я пискнула, обвивая его шею.              — Идём домой, я тебя съем, — проурчал он, зарываясь носом в мои волосы.              — Тебе всё ещё мало? — просияла я и приблизилась к его лицу. — Ты настоящее чудо, любовь моя.              — Нечестно! — заныл Юу, дёргая меня за рукав. — Ещё фейерверки!              — Точно-точно, — хихикнула я.              — Чёрт. Ладно, — хмыкнул Тоширо, опуская меня на ноги.       

* * *

      Вечер опустился на Коноху синими сумерками, такими густыми, что воздух, казалось, тёк между пальцев. Бумажные фонарики раскачивались на ветру, превращая улицы в сказочный коридор из золота и теней.              Толпа редела, кто-то уже потянулся к выходу, кто-то искал места для фейерверков, но я ещё не насытилась. Праздником и тем, как он выглядел в глазах Итачи. Я тащила его за руку к лотку с золотыми рыбками. Он не сопротивлялся, позволял вести, и от этого внутри всё мурлыкало.              — Итачи! Смотри-смотри, какие смешные! Хочу самую толстую!              Я подпрыгнула на месте, и живот дёрнулся следом, как напоминание, что я уже не та, что мог перепрыгивать через заборы и крыши.              Тоширо шёл чуть позади, засунув руки в рукава хаори, и делал вид, что его абсолютно не интересует это столпотворение. Но я чувствовала его взгляд на затылке.              Я склонилась над водой. Рыбки кружились в деревянном лотке, золотые, как монетки. Самая толстая, наглая и важная, бесстрашно проплыла прямо у моих пальцев, только хвостом вильнула, будто дразнилась.              Все остальные сидели на корточках, зачерпывая воду сачками, а я нависала сверху, балансируя на негнущихся ногах, и чувствовала себя перекормленной домашней кошкой, которая пытается поймать мышь, но брюхо мешает припасть к земле.              Я задела сачком вторую рыбку, третью… мимо.              — Мр-ня! — выдохнула я, выпрямляясь, готовая ныть, что рыбы надо мной издеваются.              Юу сидел на корточках, старательно пытаясь выловить ту самую, наглую рыбину. Лицо выражало такую сосредоточенность, будто он обезвреживал взрывное устройство. Рыбина провалилась от собственного веса обратно в воду.              Итачи стоял рядом. Чуть позади, чуть слева, откуда мог видеть всё: и мои неуклюжие попытки, и наглую рыбу, и толпу вокруг. Он наблюдал за мной с тем особым, только ему присущим выражением: абсолютной, бездонной нежностью, замаскированной под спокойствие.              Он мог бы поймать эту рыбку одним движением. Если бы я попросила. Я не просила. Не потому, что гордость мешала. Иногда хотелось быть не спасённой, а просто… быть. Возиться, злиться, смеяться над собой. Он уважал это и не лез. За это я любила его ещё сильнее. За то, что умел стоять рядом и ничего не исправлять.              — Пойду разомну ноги, — бросила я. — Посмотрю на пруд.              — Я принесу тебе эту рыбу, — серьёзно пообещал Юу.              — Давай, братик, — кивнула я и направилась к воде.              Пруд был совсем рядом, за кустами, с которых сыпались сухие листья. Я остановилась на мостках и замерла, глядя, как в тёмной глади отражаются фонарики. Казалось, там, внизу, есть ещё один фестиваль: тихий, золотой, бесконечный.              Я не оборачивалась. Но знала. Тень скользнула следом бесшумно, как лунный свет. Чувствовала его присутствие спиной, затылком, каждой клеткой. Итачи просто встал рядом, глядя на мой профиль.              Потом сделал шаг.              Я почувствовала его ладони на плечах. Мягко, но весомо, как ветер, который разворачивает цветок к солнцу. Я повернулась, не сопротивляясь.              Смотрела в его глаза. В свете фонариков в них плясали золотистые искры — отражения, которые делали его взгляд бездонным, как этот пруд, но тёплым. Тёплым, как дом, в который возвращаешься после долгой зимы.              — М-м-м? — мурлыкнула я.              Он не ответил. Осторожно взял моё лицо в ладони, будто я была соткана из света, из лепестков, из воды, и одно неловкое движение могло меня разрушить. Его пальцы пахли чаем и чем-то родным, только его, тем запахом, который я узнавала даже во сне.              Он наклонился. И поцеловал.              Это было не в утешение из-за какой-то глупой рыбы. Это было импульсивное желание, с которым он не захотел бороться. Потому что я стояла у воды. Потому что фонарики отражались в моих глазах, и он видел в них небо. Потому что он мог. Потому что я его.              Губы у него были тёплые. Он целовал медленно, глубоко, невесомо и тяжело одновременно. Как если бы время свернулось в точку, и в этой точке не было ничего, кроме нас. Одна его рука скользнула мне на затылок, пальцы запутались в волосах. Другая аккуратно легла на поясницу, прижала ближе, чтобы не передавить живот, но достаточно крепко, чтобы я чувствовала: он здесь, он держит.              Я выдохнула ему в губы и забыла о рыбках. О толпе. О фестивале. Обо всём, кроме того, как его ресницы касаются моих щёк, как он дрожит едва заметно, так, что никто, кроме меня, не заметил бы. Никто, кроме той, кто знает каждый сдерживаемый вздох, каждую битву, которую он ведёт с самим собой и каждый раз проигрывает, когда дело касается меня.              Сбоку раздался щелчок. Этот звук означал, что нас застукали.              Я моргнула и отстранилась. Щёки горели так, будто я сунула морду в костёр. Итачи медленно разжал пальцы, поворачивая голову туда, откуда пришёл звук.              В трёх метрах, прислонившись к фонарному столбу, стоял Тоширо. В одной руке пакет с жареными каштанами, в другой телефон, наведённый прямо на нас. На его лице играла та самая, знакомая до дрожи в коленях усмешка: кривая, довольная, кошачья.              — Тоширо! — воскликнула я выше, чем хотелось. — Ты… ты снимал?!              — Я снимал рыбок, — невозмутимо соврал он. Глаза, коварные и прищуренные, смотрели с ангельской невинностью. — А вы двое просто в кадр попали. Случайно.              — Каких рыбок?! — я аж подпрыгнула. — Там мы целуемся!              — Вот именно, — он усмехнулся. — Не для чужих глаз.              — Покажи!              — Ни за что.              Я кинулась к нему, но Тоширо ловко увернулся, поднял телефон повыше. Я прыгала вокруг него, как вокруг лотка с рыбами, но живот мешал, и достать не получалось.              — Это теперь фамильная реликвия. Страница «Фестиваль Конохи, год такой-то. Учиха наконец-то созрел», — заявил он. — Нашим внукам.              — Каким внукам?! — взвизгнула я. — Мы ещё детей не родили!              Итачи, наблюдавший за нашей вознёй, чуть заметно улыбнулся.              — Значит, сначала родим, — философски заметил Тоширо, кивнув на мой живот, — а потом внукам.              Я открыла рот, чтобы выдать что-нибудь убийственное, но не успела.              Итачи шагнул вперёд.              — Покажи, — попросил он ровно.              Просьба, но такая, от которой у Тоширо перестала играть усмешка. Потому что Итачи Учиха не просит. Он доверяет.              Тоширо усмехнулся, без обычной ехидцы. И достал телефон. Они смотрели на экран вдвоём, склонившись над маленьким дисплеем.              — Неплохой ракурс, — заметил Итачи.              — Я знаю, — кивнул Тоширо, и в его голосе не было бравады. Была тихая, спокойная гордость мастера.              Он убрал телефон. Но я заметила, как его рука на секунду задержалась в кармане, проверяла, на месте ли «сокровище».              Я поняла. Это фото никогда не будет удалено. Оно станет частью нашего семейного архива, таким же вечным, как кольца. Как наши жизни, переплетённые в один узел, который уже не распутать.              Мы двинулись дальше. Тоширо взял меня за руку с одной стороны, Итачи шёл с другой, его ладонь лежала на моей спине. Между ними я чувствовала себя… как в гамаке. Уютно. Защищённо. И так, будто меня растянут в разные стороны, если дёрнусь.              — Ты невозможен, — вздохнула я, уткнувшись в плечо Тоширо.              — А ты меня за это полюбила, — парировал он.              Я пискнула и закрыла лицо рукой. Итачи обнял меня за плечи, притягивая ближе.              Мы шли втроём, и прохожие оборачивались. Два самых заметных мужчины в Конохе и бирюзовая кошка между ними. Зрелище, всегда привлекавшее внимание. Но я давно перестала обращать на это внимание. Пусть смотрят. Пусть завидуют. Или не понимают. Какая разница?              Я боднула головой плечо Тоширо и спросила тихо:              — Тоширо… ты правда будешь хранить это фото?              Он посмотрел на меня. В бирюзовых глазах не было насмешки. Только спокойная, глубокая серьёзность, которую он показывал редко и всегда в те моменты, когда я забывала, сколько в нём на самом деле нежности.              — Ага, — кивнул он. — Буду пересматривать, когда состарюсь.              — Зачем? — голос у меня сел.              Он помолчал.              — Чтобы, когда мы состаримся, ты не забыла, как я тебя люблю. И как ты нас любишь.              Сердце пропустило удар. Я шмыгнула носом и ткнулась сильнее, чувствуя, как к глазам подступает что-то мокрое и глупое.              — Чёртов властный кот.              — Твой любимый чёртов властный кот, — он обнял меня, прижимая к себе.              Итачи, шагавший с другой стороны, чуть заметно улыбнулся. И сердце моё стало таким полным, что, казалось, сейчас разорвётся и это будет самый сладкий разрыв в моей жизни.              Мы отошли уже далеко от пруда, когда я обернулась. Юу стоял у лотка, подняв над головой банку с золотой рыбкой. Та самая, наглая, толстая, плавала внутри, сверкая чешуёй. Его лицо сияло триумфом.              — Поймал! — закричал он, как только нас увидел. — Смотри, сестрёнка! Я её поймал!              Я подбежала к нему, разглядывая рыбину, которая важно плавала в воде, даже не думая пугаться.              — Молодец, братик! — я обняла его, чувствуя, как он сияет от гордости. — Теперь она будет жить у нас.              — Я назову её Толстуха, — заявил Юу, и я расхохоталась.              — Самое подходящее имя!              — Идём, — сказал Тоширо. — А то фейерверк пропустим.       

* * *

      Воздух раскололся. Первый фейерверк взмыл в небо, рассыпался искрами, и толпа вокруг ахнула, замерла, задрала головы. Красные пионы, синие хризантемы, зелёные ивы — всё это цвело и умирало в вышине, чтобы тут же родиться заново.              Я задрала голову, ловя ртом падающие с неба цветные брызги, и засмеялась от восторга.              — Смотри-смотри! — вскинула руку, указывая на особенно огромный алый цветок, распустившийся прямо над нами. — Какой огромный! А вон тот, фиолетовый! А вон там целый дождь из искр!              Толпа вокруг гудела, охала, аплодировала. Я вертелась волчком, пытаясь увидеть всё сразу. Щёки горели, волосы развевались, сердце колотилось где-то в горле.              Тоширо смотрел на меня. Не на фейерверки.              А потом он сделал шаг, поймал меня за талию, притянул к себе и поцеловал. Прямо посреди моего восторженного «смотри-смотри!». Прямо под взрывами салюта, который рассыпался над нами золотыми искрами.              Я замерла на секунду. Потом отстранилась, красная, сбитая с толку.              — Ты… ты что?              — А что? — он усмехнулся, уже глядя на небо, делая вид, что ничего не было. — Красиво.              Я открыла рот, чтобы возмутиться, но не успела.              — Ты всё ещё ярче, киса, — сказал он, не глядя на меня.              Я замерла.              Слова упали в тишину между залпами, и я услышала их так отчётливо, будто он прошептал их мне прямо в ухо. Память услужливо подкинула картинку: тот самый фейерверк, когда он смотрел на меня и говорил: «Ты ярче». Тогда я не поверила, сопротивлялась. А теперь…              Теперь я почувствовала, как щёки заливает жаром. Где-то в груди развернулось что-то огромное, тёплое, пушистое.              — Тоширо-о-о! — взвизгнула я и кинулась ему на шею.              Он успел подхватить меня, и я обвила его руками, прижалась щекой к его щеке, заелозила, втираясь, оставляя свой запах, свою радость, свою безграничную благодарность.              — Моя ты прелесть, — выдохнул он мне в ухо, и его руки сомкнулись на моей спине, прижимая крепче.              — Сам! — пискнула я, звонко чмокая его куда попадало с каждым словом. — Самый! Мой! Снежный! Барс!              Я душила его в объятиях, и он не сопротивлялся. Только усмехался, позволяя.              Сзади раздался громкий, показной вздох. Юу стоял с банкой, в которой плавала Толстуха, и закатывал глаза с таким видом, будто терпел нас уже целую вечность.              — Я тут вообще-то, — проворчал он, но в голосе не было обиды, только привычная братская усталость.              Я оторвалась от Тоширо ровно настолько, чтобы обернуться и показать ему язык. Он фыркнул, прижимая банку к груди, но уголки его губ дрогнули в улыбке.              Где-то на периферии сознания я чувствовала взгляд Итачи. Тёплый, спокойный, чуть насмешливый. Оторвалась от Тоширо.              Итачи стоял в шаге от нас, руки скрещены на груди, в уголках губ едва заметная кошачья улыбка. Он смотрел на нас, и в его тёмных глазах отражались фейерверки и мы.              Я протянула руку, не отпуская Тоширо, и Итачи шагнул ближе. Его пальцы коснулись моих, сжали.              — Тебе нравится? — спросила я.              — Да.              Над нами взорвался очередной залп. Красные искры дождём сыпались на наши головы, на плечи, на сплетённые руки.              Я стояла между ними, сжимая их ладони, и чувствовала, как сердце переполняется чем-то таким огромным, что не помещается в груди.              — Я вас люблю, — сказала я громко, чтобы они услышали сквозь грохот салютов.              — Знаем, — ответили они. Не в голос. Но вместе.              Фейерверки гремели над нами, рассыпаясь золотыми и алыми цветами, а я всё ещё сжимала их ладони, не решаясь отпустить. Мы стояли так, втроём, пока последние искры не упали в темноту, пока толпа не начала потихоньку расходиться.              Тоширо первым нарушил молчание.              — Идём, — сказал он, кивнув в сторону выхода. — А то замёрзнешь.              Между ними было слишком тепло, чтобы мёрзнуть. Но я послушно кивнула, и мы двинулись прочь от фестивальной площади.              Мы шли по аллее, где фонарики горели уже не так ярко, провожая последних гостей. Людей становилось меньше, голоса стихали, и воздух снова наполнялся тишиной, в которой растворялись отголоски праздника.              Я шла между Тоширо и Итачи, чувствуя, как их присутствие успокаивает, убаюкивает. Рука Тоширо лежала у меня на плече, пальцы Итачи были сжаты с моими. Я чувствовала себя… целой. Так, будто все разрозненные кусочки моей жизни наконец сложились в одну картину.              И вдруг заметила, что на нас оглядываются девушки. Много девушек. Их взгляды скользили по Тоширо, задерживались на Итачи, и в них читалось то самое восхищение, которое обычно вызывает что-то недосягаемое.              Я перевела взгляд на Итачи.              Воротник его юкаты сбился, открывая ключицу. Он не поправлял, он вообще редко поправлял что-то на себе, будто не замечал. Ткань мягко лежала на плечах, и полоска кожи, обнажённая у шеи, испещрённая моими следами, притягивала взгляды.              Я почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, требовательное. Не ревность, что-то другое. Право. Моё право поправлять то, что принадлежит мне.              Я остановилась. Итачи тоже замер, поворачиваясь ко мне. Его бровь чуть приподнялась в немом вопросе.              Я шагнула ближе. Протянула руку и коснулась края его воротника. Пальцы скользнули по ткани, поправляя, возвращая на место. Я разгладила складки, задержалась на секунду дольше, чем нужно, чувствуя под пальцами тепло его кожи, лёгкое биение пульса.              Он замер. На секунду, не больше. А потом я почувствовала, как его пальцы сжимают мою ладонь чуть крепче.              — Что? — спросила я, поднимая глаза.              Он ничего не сказал. Но в его взгляде было что-то такое, от чего я снова покраснела. В тёмной глубине плескались фонарики, тени, отблески моего смущения. И что-то ещё — голодное, тёплое, его.              — Теперь лучше? — спросила я, не отводя глаз.              — Да, — ответил он. Голос низкий, чуть хрипловатый.              Тоширо, стоявший позади, усмехнулся.              — Заметила?              Я обернулась к нему, всё ещё держа Итачи за руку.              — А ты нет? — парировала я. — На него все смотрели!              — Я смотрел на тебя, — невозмутимо ответил Тоширо. — Как всегда.              Сердце пропустило удар. Я открыла рот, чтобы выдать что-нибудь острое, но не нашлась. Тоширо подошёл ближе, его рука снова легла на моё плечо, и я оказалась зажата между ними: между льдом и пламенем, между холодной усмешкой и тёплым молчанием.              — Пойдёмте, — сказал Итачи, и в его голосе слышалась та самая тихая нотка, которая означала: «хватит, мы и так привлекли достаточно внимания».              Мы пошли дальше. Теперь я смотрела на Итачи внимательнее. На то, как его волосы, собранные в низкий хвост, падают на плечи. На то, как юката сидит на нём. И втайне радовалась, что воротник снова на месте. Что все эти взгляды больше не имеют значения.              Тоширо, заметивший моё самодовольство, только фыркнул.              — Собственница, — сказал он, без осуждения.              — А ты думал? — я приподняла бровь, чувствуя, как Итачи сжимает мою руку чуть крепче.              — Не думал, — ответил Тоширо. — Знал.              Мы пошли домой. Вчетвером: я, Юу с банкой, Тоширо и Итачи. Юу что-то рассказывал о том, как хитростью заставил рыбку клюнуть, как едва не уронил сачок, как продавец ругался, но отдал приз. Я слушала вполуха, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, как веки тяжелеют.              Мы выбрались из толпы у выхода с фестиваля. Юу вдруг остановился.              — Ну, я, пожалуй, пойду, — сказал он, и в голосе его звучало что-то новое, чего я раньше не слышала.              — Пойдёшь? — удивилась я. — Куда?              — У меня тут… свидание, — он замялся, но улыбка не сходила с его лица.              — Какое свидание?! — я аж подпрыгнула. — С кем? Когда? Почему я не знаю?              — Тайна, — он подмигнул, чмокнул меня в щёку и, не дав опомниться, отступил на шаг.              — До завтра! — крикнул он и в следующее мгновение растворился в темноте, оставив после себя только тихий смех и шелест юкаты.              — Братик! — крикнула я в пустоту.              Тоширо усмехнулся. Итачи чуть заметно повёл бровью.              — Идём, — сказал Тоширо, беря меня за руку.              Мы двинулись прочь от фестивальных огней, и с каждым шагом шум становился тише, а улицы пустыннее. Фонарики за нашей спиной гасли один за другим, и вскоре нас окружила та особенная ночная тишина, которая бывает только глубокой осенью: приглушённая, прозрачная, когда слышно каждый вздох, каждый шорох листьев под ногами.              И только тогда, я поняла, как замёрзла. Пальцы ног в гэта превратились в ледышки. Руки, которые так жарко обнимали Тоширо, теперь тянулись к груди, пытаясь удержать остатки тепла. Я поёжилась, и зубы предательски стукнули.              Холод навалился внезапно, как всегда бывает, когда перестаёшь двигаться. Вечерняя прохлада, казавшаяся такой приятной среди фестивальной суеты, теперь пробирала до костей. Я прижала ладони к щекам, они были ледяными.              Тоширо заметил первым. Конечно.              — Замёрзла? — Он уже снимал хаори.              — Немного, — выдохнула я, и слово вышло облачком пара.              Тяжёлая ткань опустилась на мои плечи. Запах: мята, снег, чистый холод. Тоширо запахнул хаори, укутывая, и его пальцы задержались на вороте дольше, чем нужно.              — Всё, — сказал он. — Теперь не замёрзнешь.              Но я всё ещё дрожала. Мелко, противно. Потому что хаори защищал от ветра, но не грел. Не так, как нужно. А внутри, где-то под рёбрами, котята тоже замёрзли и притихли.              Тоширо и Итачи переглянулись. Коротко. Безмолвно.              Итачи шагнул ближе.              Я подняла голову. Его лицо в свете луны было непроницаемым. Но горячая чакра, плотная, как тлеющие угли, уже тянулась ко мне, обволакивая, согревая.              — Иди сюда, — сказал он и раскрыл руки.              Я шагнула. И тут же оказалась в воздухе. Он подхватил меня под колени и спину, прижимая к груди. Его тело было обжигающе горячим, грело, той глубинной, внутренней температурой, которую я чувствовала только в нём.              Я прижалась щекой к его ключице и выдохнула. Впервые за вечер тепло разлилось по телу, прогоняя холод из пальцев, из ног, из самой глубины. Пальцы сами вцепились в его юкату, ища больше тепла, больше близости.              — Грей, — прошептала я, ненасытно ёрзая в его объятьях.              — Грею, — ответил он. Голос низкий, вибрирующий где-то в груди.              Тоширо усмехнулся, поправил хаори на моих плечах, укутывая плотнее.              — Для этого и нужен, — сказал он, и в голосе его не было ревности. Только спокойная, уверенная забота.              Он шёл рядом, чуть впереди, выбирая дорогу. Его рука иногда касалась моего плеча, проверяя, не сползло ли хаори, не замёрзла ли я сильнее. Я чувствовала его взгляд: внимательный, спокойный, без той привычной насмешки, которая появлялась при посторонних.              Я чувствовала, как Итачи следит за дыханием, за каждым моим движением, даже за тем, как я перебираю пальцами ткань его юкаты. Его жар проникал сквозь юкату, сквозь кожу, сквозь мышцы, туда, где свернулись клубочками двое. Они тоже чувствовали. Сначала заворочались, потянулись к теплу. Один толчок слабый, сонный. Второй уже не толчок, а просто движение во сне, то самое, когда они устраиваются поудобнее и успокаиваются.              Итачи замер. Я чувствовала, как он задержал дыхание на секунду, на две. Потому что это были его дети. Они чувствовали его тепло, его чакру, его присутствие. И затихали.              Я приоткрыла глаза, взглянула на его лицо. Луна освещала его профиль, делая черты мягче, почти невесомыми. Он не смотрел на меня, смотрел вперёд, но я знала — он чувствует. Всё.              — Спят? — спросил он тихо.              — Спят, — ответила я.              Моё дыхание выровнялось. Веки стали тяжёлыми. Котята не шевелились, тоже спали, пригревшись у его тепла. Я проваливалась в сон медленно, как в густой сироп. Не хотелось упускать ни секунды этого состояния, когда холод отступил, когда всё болит, но ноет сладко, когда между нами нет воздуха, нет расстояния.              Последним, что я услышала, был голос Тоширо:              — Сладких снов, киса.              Хотела ответить, но слова не сложились. Только улыбка. Только тихое, довольное урчание, которое родилось где-то в груди и затихло там же, убаюканное их теплом.       

* * *

      Улицы Конохи были пустынны. Луна висела высоко, заливая крыши домов серебристым светом. Тоширо остановился у Итачи за спиной. Он тоже замер, прислушиваясь к тишине, в которой больше не было дрожи. Она уснула, он видел это по тому, как её дыхание становилось глубже, ровнее, как пульс замедлялся, как она уходила в сон, доверчивая, беззащитная, вся их.              Итачи нёс её медленно, бережно, каждый шаг плавный, чтобы не трясти. Его руки привыкли к тяжести её тела, к теплу, что исходило от неё даже сквозь ткань. Он чувствовал, как её дыхание касается его шеи: ровное, с лёгкой вибрацией, что появлялась, когда она начинала мурлыкать во сне. Её пальцы, ещё минуту назад вцепившиеся в его одежду, расслабились, разжались, повисли безвольно.              Тоширо шёл рядом. Его руки были спрятаны в широкие рукава юкаты. Он сложил их там неосознанно, по привычке, когда не хотел показывать, как сильно хочется прикоснуться. Желание коснуться её было таким же естественным, как дыхание. Но сейчас не время. Он смотрел на её лицо. Спокойное. Беззащитное. Бирюзовые пряди разметались по плечу Итачи, одна упала на щёку, и ветер шевелил её, щекотал. Итачи не поправлял. Тоширо не поправлял тоже. Они не хотели её будить.              Дома. Когда они уложат её в кровать. Когда Итачи ляжет сзади, прижимаясь к её спине, согревая. Тогда он займёт своё место. Закинет руку и ногу на них обоих. Стиснет. Прижмёт. Своё. Всё своё. Под его защитой.              А пока Тоширо просто шёл рядом, смотрел. На её ресницы, подрагивающие во сне. На губы, чуть приоткрытые. На то, как она доверяет себя Итачи и ему. Его руки в рукавах расслабились. Он может ждать.              У веранды Итачи ловко стянул с её ног гэта. Пальцы взяли замёрзшие ступни — маленькие, хрупкие в его больших ладонях — и начали греть. Растирать. Возвращать жизнь. Он не спешил, каждое движение было выверенным, как в том, что он делал всегда, когда она замерзала. Его чакра, горячая, плотная, уже обволакивала её, проникала сквозь кожу, сквозь мышцы, туда, где всё ещё могла оставаться дрожь. Он чувствовал, как под его пальцами возвращается тепло, как её тело расслабляется, отдаваясь его рукам.              Тоширо смотрел на это, не вмешиваясь. Не потому, что не мог, а потому, что Итачи делал то, что умел лучше всего: согревал. То, за что он сам, Тоширо, был ему благодарен каждый раз, когда видел, как она перестаёт дрожать.              Когда Итачи подхватил её на руки, чтобы нести в дом, Тоширо шагнул вперёд, опережая, распахнул сёдзи. В спальне было тихо. Густо. Тепло. Пахло её приторным парфюмом, который смешивался с их запахами льда и сандала.              Итачи опустился на кровать, не выпуская её из рук, и очень медленно, чтобы не потревожить, уложил на спину. Её голова коснулась подушки, бирюзовые волосы разметались, и она, не просыпаясь, потянулась, выгнулась — кошачье движение, полное доверия.              Итачи замер на секунду, наблюдая, как её лицо расслабляется, как губы складываются в ту самую сонную улыбку, которую он видел только по утрам. Потом он лёг сзади, прижимаясь грудью к её спине. Его рука легла на округлый живот, туда, где под кожей спали котята. Жар от его ладони проникал внутрь, согревая, успокаивая. Он чувствовал их. Два маленьких пульса, тихих, ровных. Его дети. Его будущее. Он закрыл глаза.              Тоширо укрыл их обоих одеялом, тем, что она любила, мягким, с её запахом, поправил подушку под её головой. Его пальцы нашли её руку, безвольно лежащую поверх одеяла, переплелись с ней. И только тогда его руки, что всю дорогу были спрятаны в рукава юкаты, сжатые в кулаки, сдерживающие желание, наконец расслабились.              Он ждал этого момента. Весь вечер. Всю дорогу. Всю ту бесконечную прогулку, когда Итачи нёс её, а он шёл рядом, не прикасаясь, только смотря, только запоминая, только считая шаги до дома.              Теперь она была здесь. Между ними. Под его рукой. Под его защитой.              Он осторожно, чтобы не разбудить, закинул ногу поверх них обоих — поверх неё и Итачи, — прижимая к себе, стискивая, укрывая. Хаори, который он накинул ей на плечи, всё ещё лежал сверху, укутывая. Его холод больше не пробирался сквозь тепло Итачи. Теперь они были единым коконом: его прохлада, её жар, их общее дыхание.              Итачи, лежавший за ней, не шелохнулся. Только чуть заметно повёл бровью, глядя на Тоширо поверх её головы. В темноте их взгляды встретились.              — Стиснул? — голос Итачи был тихим, почти беззвучным.              — Ага, — так же тихо ответил Тоширо. — Дождался.              Итачи чуть резче выдохнул. У него это приравнивалось к дикому хохоту. Он закрыл глаза.              Тоширо ещё смотрел. На её открытое лицо, на ресницы, подрагивающие во сне. На пухлые губы, чуть приоткрытые. На прядь бирюзовых волос, упавшую на щёку. Он не поправлял. Не сейчас.              Его рука, лежавшая поверх одеяла, чуть сжалась и расслабилась. Она была здесь. С ними. В безопасности.              — Красивая, — прошептал Тоширо, не отводя взгляда от её лица.              — Очень, — ответил Итачи.              Тоширо закрыл глаза. И позволил себе провалиться в сон под ровное дыхание Итачи за её спиной, под её тихое, кошачье урчание, которое она не замечала, но которое грело их обоих.