Араси — новый герой?

      26 октября

      Итачи проснулся за час до рассвета, как всегда. В комнате было темно.              Она, раскинувшись на спине по-кошачьи, ещё спала. Бирюзовые пряди разметались по подушке, спутались, прилипли к щеке. Ровное дыхание, губы чуть приоткрыты — не проснётся. Взгляд скользнул по лицу, задержался на животе, где под натянутой кожей спали двое. Ладонь помнила, как они толкались, словно пульс под пальцами. Касаться не стал. Просто смотрел.              Рядом, лицом к ней, спал Тоширо. Белые волосы рассыпались, смешиваясь с бирюзовым клубком. Тяжёлая рука лежала под её грудью, нога придавливала бёдра, даже во сне он охранял, прижимал к себе, не отпускал. Сопротивления не было. Только сонное мурлыканье прошелестело в ответ, когда Итачи отодвинул край одеяла, и затихло.              Бесшумно поднявшись, он вышел.              На кухне было прохладно и тихо. Дождь только начинался: редкие капли стучали по крыше, разбивались о стекло. Вспыхнул свет, на столешницу легли рис, рыба, овощи. Газ под кастрюлей загудел синим пламенем.              Готовил не торопясь. Рис булькал, выпуская клубы пара, рыба шипела на сковороде ровно, без спешки. Перевернул её в тот самый момент, когда край начал золотиться — пальцы знали, когда нужно. На таймер не смотрел.              Мисо-суп томился на соседней конфорке. Кубики моркови одинаковые, до миллиметра. Соломка перца тонкая, ровная. Не старался, просто не умел иначе. Тофу, водоросли, зелёный лук — всё нарезано, ждало своей очереди. Ждало её, как приманка для любопытной кошки, которая не удержится от «помощи». Проснётся голодной, вялой и капризной, но даже если не захочет есть, обязательно сунет свой маленький нос в кастрюлю, забывая о дожде. Он знал.              Для Тоширо на доске лежал плотный хлеб. Вчера на фестивале тот ел сэндвич, и Итачи запомнил, как он откусывал. Не спросил. Просто решил приготовить. Услышит шаги — бросит на сковороду. Тогда тост будет хрустящим, горячим. Время есть. Он знал, когда Тоширо придёт. Чувствовал.              Для Юу порция стояла под крышкой, ждала.              Итачи не спрашивал, чего они хотят. Он знал.              За окном дождь усиливался. Капли стекали по стеклу, оставляя мутные дорожки. Взгляд скользнул в коридор. Оттуда ни звука.              Выключил газ под рыбой, накрыл сковороду крышкой. Суп снял с огня, поставил на край плиты. Если остынет, потом разогреет. Всё успеет.              Она проснётся, когда будет готова. Пусть спит. Сегодня понадобятся силы.              Сел за стол, взял чашку с чаем. Крепкий, без сахара. Пар поднимался над поверхностью, таял в утреннем полумраке. Пил и ждал. За окном дождь всё так же стучал по крыше: ровно, монотонно, усыпляюще. В коридоре было тихо. Она спала.       

* * *

      Тоширо почувствовал пустоту раньше, чем проснулся.              Рука, что всю ночь лежала на тёплой талии, нащупала только одеяло. Нога соскользнула на простыню. Он открыл глаза.              Араси спала рядом, разметавшись на всю огромную кровать. Тёплая, сонная, беззащитная. Но искал он не её. Итачи исчез. Тишина. И сквозь неё едва уловимый шум воды, звон посуды, запах, который тянулся из кухни.              «Уже там», — усмехнулся про себя.              Вставать сразу не стал. Повернулся на бок, опёрся на локоть, посмотрел на Араси. Спала крепко, не проснулась бы, даже если бы он заговорил. Пухлые губы приоткрыты, длинные ресницы подрагивают — снилось что-то хорошее.              Наклонился, коротко чмокнул в висок, хотя хотелось укусить. Стиснуть.              Она замычала, сморщила нос, перевернулась на бок, подгребая под себя одеяло. Не проснулась.              Тоширо поднялся. Бесшумно, как привык.              Ледяная вода стекала по лицу, по шее, по напряжённым мышцам плеч. Стоял под душем, запрокинув голову, чувствуя, как холод вымывает остатки ночной истомы. Горячую воду не любил. Только так, чтобы дыхание перехватывало, чтобы тело помнило: день начался.              Вышел, накинул полотенце на шею. Влажные белые пряди прилипли ко лбу, к вискам, и он откинул их назад, не глядя в зеркало.              На кухне пахло едой.              Итачи сидел за столом, перед ним лишь чашка чая. Рядом возвышалась стопка тостов: пять или шесть, нарезанных аккуратными треугольниками, с хрустящей золотистой корочкой. Желток тянулся к расплавленному сыру, зелень темнела свежими крапинками, а густой, домашний майонез, который Итачи почему-то всегда делал сам, поблёскивал в утреннем свете.              Тоширо сел. Не сказал «спасибо». Взял первый треугольник, откусил. Хлеб хрустнул.              — Это что? — спросил, жуя.              — Завтрак.              — Я вижу. Почему?              Итачи поставил чашку.              — Тебе понравилось вчера.              Тоширо смотрел на тарелку. На идеально поджаренный хлеб, на желток, на то, как ровно легли треугольники один к другому. На то, что он запомнил. На то, что приготовил. На то, что не поленился нарезать так, чтобы удобно было брать даже одной рукой, между свитками.              — Подмазываешься? — усмехнулся. — Чтобы я тебя не тащил на переговоры?              — Отправлю клона.              — Пфф, ожидаемо, чёртов перфекционист.              Тоширо фыркнул, но уголки губ против воли поднялись. Он взял второй треугольник, потом третий, и ел молча, с той особой, скупой благодарностью, которая никогда не облекалась в слова.              — Сам чего опять не ешь?              — Доем за ней, — задумался Итачи.              — Учиха, ты как всегда.              Доев последний тост, он отодвинул тарелку. Короткий благодарный кивок. В ответ такой же.              Молчали. Дождь шумел за окном, пар поднимался над чашками, и в этой тишине не было нужды в словах. Тоширо допил, поставил чашку.              — Я пойду с ней на кладбище, — сказал Итачи, не поднимая глаз.              — Иди. Следи за ней, Учиха, — Тоширо кивнул, поднялся. — С твоей копией я разберусь.              Итачи не ответил. Только уголок губ дрогнул.              У ворот Тоширо и клон Итачи повернули к резиденции Хокаге. Настоящий остался. Смотрел им вслед, потом вернулся в дом. На столе остывал завтрак. Ещё подождёт.              Она проснётся, когда будет готова.       

* * *

      Дверь распахнулась, и в дом влетел Юу. Взъерошенный, счастливый, с бирюзовыми прядями, торчащими во все стороны. От него пахло дождём и улицей, щёки горели, глаза сияли. Одной рукой он взъерошивал промокшую макушку, в другой держал стеклянную банку с Толстухой.              — Итачи-сан! Вы уже приготовили? А сестрёнка спит? А Тоширо?              — Спокойно, — Итачи не обернулся от раковины, где ополаскивал чашки, но взгляд скользнул к банке. — Хитсугая-кун на переговорах. Араси спит. Завтрак на столе.              Юу поставил банку на край стола, и рыбка лениво вильнула хвостом. Плюхнулся на татами, хватая палочки. Ел быстро, с урчанием, но не жадно, а с наслаждением, как человек, дорвавшийся до горячей еды после долгой ночи.              — Мы гуляли до утра, — рассказывал между укусами. — Сначала по набережной, потом зашли в то кафе у раменной, знаете? Там такие десерты, что пальчики оближешь! А потом...              Имени не называл. Но Итачи и не спрашивал. Просто слушал. Иногда кивал. Юу говорил, говорил, говорил, и в его голосе не было той лихорадочной спешки, что раньше. Был спокоен. Счастлив.              Когда доел и отодвинул тарелку, взгляд снова упал на банку. Толстуха плавала в мутноватой воде, оставляя за собой тонкие шлейфы.              — Ой, вода уже грязная. Сейчас сменю, пока сестрёнка не проснулась.              Ловко подхватил банку. Свежая вода прозрачно блестела, и рыбка, будто благодаря, быстрее задвигала плавниками. Юу поставил банку на то же место, с краю, чтобы она сразу увидела, когда проснётся.              — Цунаде-сама сегодня берёт меня в дневную смену, — сказал он, усаживаясь на татами. — Сказала, хватит только раны исцелять и свитки заучивать. Пора учиться сложному.              Итачи повернулся к нему.              — Ты готов?              — Да! — Юу улыбнулся, и в его улыбке была уверенность, которой раньше не было. — Я готов!              Помог убрать посуду, вытер стол, двигаясь тише, чем обычно.              — Нужен аквариум, — заметил Итачи. — Побольше.              Юу замер. Посмотрел на банку, на рыбку, которая плавала в тесном пространстве. Улыбнулся.              — Точно. Куплю сегодня.       

* * *

      Глаза открылись сами.              За окном всё было серым: небо, сад, даже свет, что сочился сквозь занавески. Дождь барабанил по крыше ровно и монотонно, как кто-то невидимый перебирал чётки. Казалось, этот звук и будет всегда.              Одеяло натянулось до подбородка, тело свернулось калачиком, нос уткнулся в сгиб локтя. В комнате ещё держались их запахи: сандал Итачи, мята Тоширо, что-то ещё, что всегда шептало: «Ты не одна». Сегодня это не помогало.              «Вставай. Ты обещала».              Тело подняло меня, заставило сесть. Ладони легли на живот. В каждой кости по капле свинца. Ливень за окном становился всё громче, или это только казалось?              «Сегодня нужно».              Скрестила ноги, закрыла веки. Внутри, в самом центре, пульсировала тёплая точка — моя чакра. Собрала всю, до последней капли, ничего не оставив про запас. Печать на лбу потянула, замкнула, принимая силу.              Тело стало пустым. Уязвимым, как котёнок, оставленный под дождём.              «Сегодня можно позволить себе слабость. Сегодня можно».              Открыла глаза. Дождь не кончился. Он никогда не кончался в такие дни.              Ноги подняли: ватные, чужие, но послушные. Шкаф ждал. Чёрное кимоно висело отдельно от всего. Не бирюзовое, сшитое Тенгу. Не мягкая юката, подаренная Тоширо. Простое, без вышивки, без узоров. Такое надевают, когда идут прощаться.              Пальцы скользнули по прохладной ткани. Узел под грудью завязался сам. В отражении напротив стояла чужая женщина: бледная, с распущенными волосами, в чёрном, как вороново крыло.              «Так надо», — велела себе.              И вышла.              Запах ударил в нос ещё в коридоре. Рыба с имбирём, мисо, только что сваренный рис. Он обволакивал, тянул на кухню, где горел свет и кто-то тихо переставлял посуду.              Итачи стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Юу сидел за столом, ждал. А на краю стола, в стеклянной банке, плавала Толстуха. Золотая чешуя тускло блестела в утреннем полумраке. Пальцы сами провели по холодному стеклу. Рыбка лениво вильнула хвостом, будто сказала: «И тебе привет».              Улыбка потянула уголки губ. Незаметно, когда.              — Доброе утро, — сказал Итачи.              В его голосе не было вопроса «как ты?» или «выспалась?». Просто факт: ты здесь. Ты встала. Ты пришла.              — Доброе, — шепнула одними губами. Посмотрела в окно. Дождь. — Идём?              — Идём. Поешь сначала.              Принюхалась. Чего-то не хватало. Ноги сами подошли к плите. Итачи не остановил, подвинулся, освобождая место, замер, ожидая. Цепкая лапа сама взяла горсть зелени, уже нарезанной им мелко и ровно, и бросила в мисо.              Суп вздохнул. Выпустил новую волну пара. По кухне разлился другой запах: свежий, острый, такой, от которого внутри, в том самом месте, где ещё минуту назад было пусто, что-то шевельнулось. И живот предательски заурчал.              Итачи не сказал ни слова. Лишь тень улыбки скользнула по его лицу, та самая кошачья улыбка, которую никто не замечал, кроме меня. Отвернулся к плите, но я знала: он всё ещё улыбается.              «Значит, так ты меня ловишь».              Села. Поднесла ко рту кусочек рыбы. Юу хмыкнул, подвинул ближе тарелку с рисом и шепнул:              — Он всегда так делает?              — Всегда, — ответила, не уточняя, о чём мы.              Рыба с имбирём таяла на языке, рис был рассыпчатый, тёплый, и котята внутри начали потихоньку просыпаться, требовать свою долю. Медленное жевание, почти с наслаждением, веки иногда прикрывались.              Итачи стоял у плиты, помешивая что-то, но кожей чувствовался его взгляд. На волосы. Сегодня они вели себя особенно непокорно. Дождь, влажность, пряди, которые он вчера так старательно уложил, вились, пушились, лезли в глаза. Я сдула чёлку со лба, но она тут же упала обратно. Ещё один вздох.              — Ня-а… — вырвалось, когда очередная прядь ткнулась в нос.              За спиной послышался тихий, едва уловимый звук. Не вздох, не смех. Что-то среднее. То, как Итачи улыбается, когда никто не видит.              Он стоял, опершись о столешницу, и смотрел без привычной невозмутимости. Тепло, почти с нежностью. И с бесконечным терпением. Ждал. Знал, что сдамся.              «Сдамся. Но не сразу».              Когда доела, отодвинула тарелку и потянулась, выгибая спину. Пальцы его вдруг коснулись затылка.              Замерла.              Сидел за спиной — не слышно было, как подкрался. Бесшумный, как тот самый кот, который всегда оказывается там, где нужен, ещё до того, как успеешь позвать.              — М-р-р? — вырвалось у меня.              Не ответил. Просто начал перебирать мои волосы. Пальцы погрузились в пряди у затылка, мягко распутывая узлы, накрутившиеся от ночного ёрзанья. Не дёргал, не тянул, просто гладил, усмирял.              Я прикрыла глаза.              Пальцы пахли имбирём и чем-то ещё, только его, от чего внутри разливалось тепло. Скользили по голове, от макушки вниз, разделяя пряди, разглаживая непослушные завитки. Дождь за окном шумел, но почти не слышался. Только его ровное, тёплое дыхание над ухом, и руки в волосах.              — Вьются, — сказал тихо.              — Угу. Дождь.              Пальцы замерли на секунду, а потом начали собирать пряди у затылка. Не в хвост. Иначе. Медленно, аккуратно, будто плёл что-то очень хрупкое.              «Косу», — поняла я.              Заплетал не торопясь, прядь за прядью, с той же тщательностью, с какой нарезал овощи, с какой касался, когда думал, что сплю. Левая прядь, правая, середина. Каждое движение точное, нежное.              Волосы слушались его пальцев. Непокорные завитки укладывались в ровные ряды, коса тяжелела, опускаясь на спину. Где-то в груди разливалось урчание. Глубокое, довольное. И останавливать его не хотелось.              Юу застыл за столом, глядя с каким-то новым выражением. Видел, как Итачи заплетает волосы. Видел, как замираю под его пальцами. Молчал. Не дразнил, не шутил. Просто смотрел и, кажется, учился.              — Готово, — сказал Итачи.              Рука провела по затылку, нащупала объёмную, ровную косу. Кончик коснулся лопаток. Повертела головой. Не тянуло, не мешало. Идеально.              — Откуда ты умеешь? — спросила я, не оборачиваясь.              Пауза. Пальцы его всё ещё лежали на плече, лёгкие, почти невесомые.              — Учился.              — На мне?              — На тебе.              Повернулась. Он любовался.              — Спасибо, — шепнула.              В ответ та самая редкая, драгоценная улыбка, ради которой можно было сидеть смирно целую вечность.              — Поешь ещё, — кивнул он на тарелку. — Остынет.              Юу хмыкнул, согласно закивал.              Мои пальцы послушно взяли палочки. Пока ела, коса тяжело лежала на спине, волосы не лезли в лицо, и ощущала себя почти цивилизованной кошкой. Почти. Потому что, когда перед носом возникла вторая порция рыбы, взгляд заметался между Итачи и тарелкой.              — Не влезет, — жалобно забубнила.              — Ты только начала, — спокойно подметил он.              — Я уже съела рыбку, суп, половину риса и…              — И три кусочка омлета, — закончил за меня Итачи. — Котятам нужно больше.              Надула губы. Живот был твёрдым, круглым, и внутри теперь кто-то требовал продолжения банкета. Или просто переворачивался, устраиваясь поудобнее. Не разобрать.              — Ещё немного, — сказал Итачи. — Потом я доем.              «Он серьёзно».              — Хорошо, — вздохнула, и палочки снова легли в пальцы. — Но только потому, что ты попросил.              Он кивнул.              Без прежнего аппетита, медленно, но рыба исчезала с тарелки. Рис был отставлен в сторону. Котята внутри, кажется, наелись и угомонились, свернулись клубочками. Хотелось лишь лечь и уснуть. Но Итачи сидел рядом, и его терпение было заразительным.              Доела. Отодвинула тарелку.              — Всё. Больше не могу.              Он подвинул тарелку к себе, взял палочки и начал есть.              Я смотрела, как он жуёт. Как лицо остаётся невозмутимым, даже когда ест остывший рис. Как уголки губ чуть заметно подрагивают. Он не торопился. Жевал с каким-то особым, только ему присущим спокойствием.              — Ты не обязан, — тихо сказала.              — Обязан, — ответил он, не поднимая глаз.              — Тоширо знает, что вы… — начал Юу.              — Знает, — перебил Итачи. — Я обещал ему.              «Опять сговорились, пока я спала… Итачи же не бросает слов на ветер».              — Вы ненормальные, — фыркнула, беззлобно.              — Нормальные, — ответил Итачи, доедая. — Мы заботимся о тебе.              Поднял голову, и в его глазах застыло то самое, что никогда не говорилось вслух: «Ты не одна. Мы рядом. Даже в таких мелочах. Даже когда ты не замечаешь».              Хотелось сказать что-нибудь острое, какую-нибудь «ня-кусь», чтобы спрятать слёзы, вдруг защипавшие в носу. Но не успела.              Итачи встал, забрал посуду, поставил в раковину. Обернулся. Посмотрел на меня.              — Спасибо, — сказал он. — Что поела.              В ответ лишь кивнула, чувствуя, как внутри разливается что-то большое, тёплое, пушистое.       

* * *

      Из дома мы вышли втроём.              Итачи слева, молчаливый, как тень, которая научилась дышать. Юу справа ёрзал, перебирал пальцами край рукава, но молчал. Даже он притих, чувствуя, как воздух давит.              Мелкий, противный дождь моросил, забирался за воротник, холодил щёки. Небо нависло низкое, серое, будто кто-то накрыл Коноху мокрой тканью и забыл снять.              Ладони замёрзли. Пальцы сами сжались в кулаки, спрятались в рукава чёрного кимоно.              — Сестрёнка, — голос Юу прозвучал тихо, почти робко.              Тёплая ладонь легла поверх замёрзших пальцев. Не сжала, просто накрыла, отдавая тепло. Пальцы разжались сами.              — Я с тобой до больницы, — сказал он. — А потом к Цунаде-сама.              — Теперь ты днём? — вырвалось у меня удивлённо.              — Да! — в голосе вспыхнула радость. — Она сказала, хватит ночных дежурств. Пора учиться по-настоящему.              — Молодец, братик. Ты будешь лучшим.              — Буду, — кивнул он. — Для тебя.              Больница вынырнула из дождевой пелены неожиданно. Серое здание, мокрые ступени, запах лекарств и сырости, который тянулся даже через закрытые двери.              Юу развернулся, обнял крепко, по-медвежьи, хотя сам был тощий, как уличный кот. Губы коснулись щеки — коротко, тепло.              — Держись, сестрёнка, — шепнул в ухо. Развернулся и пошёл за ворота.              И вдруг, в тот самый момент, мысль пришла, как порыв ветра, распахивающий незакрытое окно.              — Итачи.              Нога замерла на полпути. Он тоже остановился.              «Сейчас скажу, и он подумает, что я сошла с ума».              Юу оглянулся, удивлённо моргнул.              — Хочу устроить вечеринку, — слова вылетели быстрее, чем успела их обдумать. — На Хэллоуин. Прощальную.              Итачи смотрел без удивления, и мысль росла, обрастала деталями.              — Перед тем как мы с Тоширо улетим. Соберём всех девчонок. Цунаде, Шизуне-нян, Сакуру-нян. Ино-нян, Хинату-нян, Тентен-нян.              «Без хищников. Без их опеки».              — Только девчонки, — выпалила. — Чтобы никто не мешал.              Юу надул губы.              — А я?              — Ты братик, тоже мужчина! — пальцы потрепали его по мокрой макушке. Ладонь рубанула воздух. — Ни-ни.              Он засиял.              Я говорила быстро, захлёбываясь словами. Итачи слушал. Не перебивал. Не говорил «ты уверена?». Просто слушал.              — Будем готовить вместе, гулять и вымогать сладости, — жестикулировала, и замёрзшие пальцы сами собой разжимались. — Конкурс на самый страшный костюм. Или самый смешной. Или самый...              Запнулась. Посмотрела на него.              Молчание. Только уголок его губ чуть заметно дрогнул.              «Позволят они, как же... Но ладно. Пусть преследуют. Так даже веселее».              Юу хлопал глазами, переводя взгляд с одного на другого.              — Тогда... — опомнилась я. — Тогда надо пригласить Цунаде! Мы же уже здесь!              Рука сама схватила Итачи за локоть. Он позволил себя тащить. Не сопротивлялся. Ноги побежали быстрее. Лужи хлюпали под подошвами, холодная вода залетала в сандалии, но внутри разгоралось что-то оранжевое и светлое.              Юу побежал следом, счастливый.              Дождь теперь не казался таким противным.              В больницу мы влетели, не сбавляя шага. Хлопнула дверь, где-то вдалеке кто-то возмущённо цыкнул. Коридор пах йодом, спиртом и чем-то горьким. Стены выкрашены в бледно-зелёный цвет, который должен успокаивать, но сегодня он казался просто мёртвым.              Кабинет Цунаде Юу нашёл без проблем. И даже не постучал. Воздух был спёртый, тёплый, с нотками алкоголя и старой бумаги. Она сидела в кресле, развалившись, как кошка на солнце: нога на ногу, голова откинута на высокую спинку. На столе бутылка саке.              Шизуне сидела в углу на стуле, поджав губы. В руках стопка бумаг, которую она не читала. Только смотрела на Цунаде с тем выражением, с которым смотрят на неизлечимых больных: с любовью, с тоской, с безнадёгой.              — Цунаде! — голос вырвался громче, чем планировалось.              Она подняла бровь. Не торопясь. Один глаз приоткрылся, потом второй. Зрачки расширенные, но взгляд уже острый.              — Ты чего, Араси? Дождь на улице, а ты...              — Хочу устроить вечеринку! — затараторила я. — На Хэллоуин! Прощальную! Ты придёшь?              Она смотрела долго, выжидающе. Потом усмехнулась.              — Ты приглашаешь меня на вечеринку? Где будет саке?              — И еда! Много еды!              — Вечеринка в Хэллоуин? — удивилась Шизуне. Глядя, как мы с Цунаде засияли, она поникла. — Зря сказала...              — Я приду, — перебила Цунаде.              Как будто только этого и ждала. Повод не работать. Повод не быть Хокаге, не быть легендой, не быть той, от кого всё зависит. Пить и смеяться.              — И Шизуне, — добавила она, кивнув в угол.              Шизуне открыла рот, чтобы возразить, закрыла его. Вздохнула. Кивнула.              — И Сакура-нян, — хитро прищурилась я. — Скажешь ей, что это приказ. А то будет отнекиваться, что занята! Ня-ха-ха! — подпрыгнула так, что пятки оторвались от пола.              — Точно!              Юу за спиной хихикнул.              — Цунаде-сама, а можно я...              — Ты у меня сегодня в дневную смену, — отрезала она. — Иди переодевайся.              Он не спорил. Только улыбнулся, чмокнул меня в щёку и исчез в коридоре.              Итачи молчал. Стоял у двери, сложив руки в рукава.              — Ну чего встала? — Цунаде махнула рукой. — Иди уже. А то передумаю.              — Не передумаешь! — выпалила я, хватая Итачи за рукав. — Ты обещала!       

* * *

      Из больницы вышли не торопясь. Остались только двое. Итачи и я. И дождь.              — Сначала саке, — сказала себе под нос. — Джирайе обещано.              Магазин саке нашёлся быстро. Новая вывеска, пахло оттуда рисом и древесиной.              — Добро пожаловать! — продавец, кругленький, с красным носом, похожий на ёжика, улыбнулся.              — Бутылочку самого лучшего саке, пожалуйста, — голос прозвучал приветливо, почти игриво, хотя внутри всё сжалось.              «Самого лучшего. Для самого лучшего. Спорили ведь, что следующую встречу распиваем на спор. Джирайя, ты... проиграл».              Бутылка перекочевала в руки. Стекло холодное, гладкое. Итачи взял её молча.              Дальше цветы. Вывеска Яманака показалась из-за угла. Запах настиг ещё на улице, за несколько метров. Хризантемы. Астры. Лилии.              Дверь открылась, и звон колокольчика прозвучал почти жалобно.              Внутри было тепло. Ино раскладывала букеты: поправляла ленты, переставляла стебли, пальцы двигались ловко и осторожно.              — Араси-сан! — обернулась Ино с улыбкой. — Давно не ви...              Слова застряли в горле. Глаза округлились, взгляд скользнул вниз, туда, где под чёрным кимоно округлился живот.              — Привет-привет, Ино-нян, — ноги сами понесли вперёд, руки схватили её ладонь и прижали к животу. — Да, это мои котята! Они не спят.              — Не-невероятно... — выдохнула Ино. Ощутив толчок, отдёрнула руку, покраснела, засмеялась. — Поздравляю! Это такая новость...              Ино сощурилась, оглядела живот, очевидно, чувствуя малышей с чакрой Итачи.              — Спасибо-спасибо, — захихикала я, держась за горящие щёки. — Я такая счастливая...              — Ой, вы же по делу зашли? — опомнилась Ино, хлопнула себя по лбу. — Простите, отвлеклась...              — Да это... — улыбка сползла с моего лица. — Мы идём на кладбище.              — Мы?.. Итачи-сан! — Ино наконец заметила его у двери. — Здравствуйте!              Вежливый кивок в ответ.              — Конечно, сейчас всё сделаю, — Ино кинулась к стеллажам.              — Букеты для Джирайи и Асумы-сана, пожалуйста, — мой голос стал тише.              Ино замерла. Спина напряглась. Потом кивнула и начала собирать. Быстро. Стебли хрустели в пальцах.              — А... — голос её дрогнул. Она обернулась, и в глазах было что-то такое, от чего внутри похолодело. — Араси-сан, не могли бы вы тогда отнести букет и для моего отца? И отца Шикамару.              Слова упали в тишину.              Внутри меня что-то оборвалось. Потом пустота. Глаза округлились, рот зажала ладонью. Тело отшатнулось назад.              «Они тоже. Они тоже ушли. А я не знала».              Ступня за что-то зацепилась, и мир качнулся. Итачи оказался сзади, рука на пояснице, как твёрдая опора. Удержал. Не дал упасть.              — Я... — голос не слушался. Глубокий, рваный вдох. — Да. Обязательно.              Руки за спиной скрестились, пальцы переплелись, сжали до боли.              «Не плакать. Не сейчас. Не здесь».              — Я сожалею...              Ино улыбнулась. Печально. Благодарно.              Повисла тишина. Густая, как дождевая вода. Слышно было только, как капли разбиваются о карниз. Ино опустила глаза, поправила ленту на букете, пальцы дрожали. Она чувствовала, как в воздухе дрожит чужое горе, как оно заполняет всё пространство между нами, вытесняя кислород. Ей нужно было разбить эту тишину, пока она не задушила нас обеих. И она попыталась вернуть к жизни, к теплу, к нелепым, земным вещам.              Взгляд её изменился. Мягкий, осторожный, полный сочувствия и лихорадочного поиска.              — Араси-сан, — сказала тихо. — А можно спросить?              — М-м-м?              — Ваш муж... он правда ещё не вырос?              Вопрос повис в воздухе — нелепый, почти детский.              Ино, кажется, сама испугалась того, что спросила. Щёки её порозовели. Она не спрашивала из праздного любопытства. Она пыталась вытащить из ямы, зацепить за что-то живое, и от волнения ухватилась за первое, что пришло в голову.              И это сработало.              Там, где ещё секунду назад была пустота и боль, что-то дрогнуло. Тёплое удивление. Жизнь, пробивающаяся сквозь трещины в земле после долгой зимы. Вопрос был как глоток холодного воздуха, как внезапный луч света в затянутом тучами небе.              — Нет-нет-нет! — вырвалось даже слишком громко. Щёки вспыхнули. — Ему почти двадцать один!              Ино оглядела живот. Задумалась.              «Ой, она же не знает...»              — А мне через два месяца девятнадцать, — гордо заявила, сама не веря.              — Быть не может! — Ино подпрыгнула.              Переглянулись. Тишина. И потом смех. Тихий сначала, потом громче. Освобождающий, как выдох после долгого ныряния.              Итачи исчез. Куда — не заметила. Растворился, как кот, уставший от шума.              Ино приблизилась, зашептала на ухо горячо, смущённо. Вопросы. Ответы. Хихиканье.              Время потекло иначе. Тягучее, как мёд.              — Вы изменились, Араси-сан, — заметила Ино, поправляя ленту на последнем букете.              — Ты тоже, Ино-нян, — рука сама погладила её по голове. — Стала очень сильной. Умница.              — Давайте как-нибудь соберёмся? Посидим в кафе?              — Давай, — кивнула. — На Хэллоуин я уже зову всех. Прощальная вечеринка. Придёшь?              — Конечно!              Дверь открылась, звякнул колокольчик, впуская парня с промокшими волосами.              — Я закончила, — Ино протянула чек. — Ваш счёт. И букеты.              Четыре букета. Одинаковых. Белоснежных.              Моя рука потянулась во внутренний карман кимоно, который привычно оттягивал кошелёк Тоширо, но Итачи появился из ниоткуда, как всегда, бесшумно, вовремя, уже протягивая деньги. Молча. Даже не спросил.              — Пока-пока, — помахала я.              — До встречи!              Дверь закрылась. Колокольчик замолк.              — Спасибо, Итачи, — сказала тихо. Лишь кивок в ответ.       

* * *

      Дорога до кладбища заняла вечность. Или всего несколько минут. Трудно сказать, когда время течёт как смола.              Сквозь тучи ни единого просвета. Дождь усилился. Кимоно промокло насквозь, ткань отяжелела, липла к телу, но холода не было.              Итачи шёл рядом, не нарушая тишину. Только его тёплая, ровная чакра тянулась, обволакивала, не давала замёрзнуть окончательно. Я поёжилась. Потом движение. Хаори скользнуло с его плеч, накрыло меня сверху. Ткань была тяжёлой от его тепла, пахла сандалом и чем-то спокойным, от чего внутри всегда разливалось что-то похожее на покой. Рукава свисали далеко за кисти, подол опустился ниже колен.              Я зарылась в воротник носом, вдыхая знакомый запах, и на секунду стало легче.              Его горячая рука нашла мою ледяную ладонь. Сжала. Не спросил. Просто взял.              Пальцы сжались в ответ сами.              «Сегодня прощание. С ними. С прошлым. С теми, кого больше нет».              Ноги переставлялись механически. Только хлюпанье примятой травы. Только шорох капель по листьям. И тишина, такая плотная, что можно было резать.              Кладбище открылось неожиданно, пустующее в дождливый день. Увеличившееся втрое количество надгробий ударило по глазам, и дыхание на секунду остановилось.              «Их стало так много...»              Серые камни с блестящими каплями. Вода стекала по надписям, делала буквы чёткими. Слишком чёткими. Воздух здесь пах землёй и увяданием, и тишиной, той особенной, кладбищенской, когда даже дождь шумит иначе.              Взгляд уткнулся под ноги. Глубокое, размеренное дыхание сдерживало слёзы. Дождь мочил волосы, стекал по лицу, и только когда вода смешалась с первыми слезами, им было позволено течь. Бесшумно.              Итачи остался чуть позади. Не мешал. Но присутствие ощущалось: тёплое, надёжное, как стена за спиной.              Медленное движение между рядами. Боязливое, выискивающее нужные имена. Сердце колотилось где-то в горле.              Первая могила. Асума Сарутоби.              Взяла у Итачи букет, он протянул молча. Не могла смотреть на него. Колени опустились на примятую, мокрую траву, холод пробирался сквозь ткань, но я не чувствовала ничего, кроме пустоты внутри. Хризантемы легли на камень. Белые. Стойкие. Как он сам.              — Здравствуйте, Асума-сенсей, — прошептала.              Голос дрогнул.              Закрыла глаза, и явилось: его шершавые руки, с мозолями от кунаев. И леденец в этих руках, жёлтый, лимонный, в липкой бумажке. «Эй, мелкая, не торопись, никто не отнимет». Я тогда не понимала, что он тоже был одинок. Что Третий Хокаге был слишком занят, чтобы видеть, как растёт собственный сын. Что Асума искал свой путь и нашёл его в нас. В учениках.              — Вы были для меня... — голос надломился. — ...папой. Которого у меня тогда не было.              Слёзы потекли по щекам. Дождь смешивался с ними, терялся в траве.              «Пусть. Пусть текут».              Поднялась. Шаг. Ещё один. Пальцы коснулись мокрого камня. Буквы под ними холодные, гладкие. Провела по ним подушечками, будто пыталась прочитать что-то, написанное между строк. Иноичи Яманака.              — Вы научили свою дочь разбираться в травах, в цветах, — голос дрогнул. — И в людях. И меня.              Вспомнилось, как он сидел на траве спокойный и усталый. Составлял икебаны. Учил Ино. А я подглядывала из-за угла, запоминала каждое движение. Он знал. Не прогонял. Только улыбался краем губ, будто говорил: «Ничего, смотри, это тоже пригодится».              — Вы говорили, что цветы не врут. Что если смотреть — они расскажут всё. Я помню.              Тишина. Только капли, разбивающиеся о камень.              — Ино сильная. Она справится. Вы не волнуйтесь.              А внутри тихий ужас от того, что слова такие маленькие, а горе такое большое. И никакими цветами его не измерить.              Подъём. Ноги затекли, колени промокли насквозь. Шаг. Ещё один.              Взгляд упал на камень, и внутри что-то тёплое шевельнулось. Почти улыбка. Почти.              Третья могила. Шикаку Нара.              Ленивый, ворчливый, вечно невыспавшийся. Но когда дело касалось семьи, деревни, учеников, то становился другим. Острым. Быстрым. Смертельным. Как клинок, который не видно, пока он не вонзится.              — Шикамару похож на вас, — сказала тихо.              В памяти мелькнуло, как он ловил Шикамару после очередного озорства с Наруто. Не кричал. Не запрещал. Терпеливо объяснял: почему так нельзя, почему так опасно, почему мир не прощает глупостей. Единственный, кто не отворачивался от «демона». Единственный, кто видел в мальчишке человека, которого можно научить. Которого можно спасти.              — Спасибо. За всё.              Слова упали в пустоту. Камень не ответил. Дождь тоже.              Стояла на коленях, и ливень поливал спину, и слёзы текли, и Итачи не подходил. Не говорил «не плачь». Просто стоял рядом. Тёплый, живой, настоящий. И от этого было ещё больнее. И легче одновременно. Как будто сердце разрывалось на две половины.              А потом движение.              Не обернулась, но кожей, затылком, каждой клеткой спины почувствовала: он смотрит не на меня. В сторону. Туда, где нет могил, где пустота.              Медленно повернула голову. Итачи стоял неподвижно, как изваяние. Лицо маска. Но глаза... В его чёрных, бездонных глазах было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Взгляд застывший, далёкий. На пустое место между деревьями. Как будто он видел там кого-то, кого никто другой не мог разглядеть.              «Он тоже помнит. Своих. Тех, кого некому поминать».              Его семья. Его клан. Его мать. Его отец. Сотни людей. Ни одной могилы. Ни одного камня, где можно встать на колени.              Он пришёл сюда со мной, чтобы я попрощалась. А сам стоит и смотрит в никуда. Прощается с воздухом. С памятью. Молча, как всегда. Никогда не говорил. Никогда не жаловался.              — Итачи... — прошептала.              Не ответил. Даже не моргнул.              Тогда рука потянулась сама. Нашла его руку. Сжала.              Он не вздрогнул. Не отдёрнул. Лишь ответил тем же. Крепко. Так, что захрустели костяшки. Так, что стало почти больно. В этом пожатии было всё. Скорбь, которую он никогда не выскажет вслух. Боль, которую никогда не покажет. И благодарность за то, что я поняла. Что не спросила. Что просто рядом.              Капли шумно плескались по камням. Две тени стояли под серым, бесконечным небом. И молчали. Каждый о своём. Каждый о тех, кого больше нет.       

* * *

      Я ещё немного постояла, прижимаясь плечом к его руке. Дождь не кончался. И уйти я была не готова. Не вся. Не до конца.              — К Джирайе, — прошептала, не поднимая головы. — Отведи.              Он подхватил, поднимая на одну руку и исчез.              Лес принял в свою сырую тишину. Кроны сомкнулись над головой, и дождь вдруг стал тише. Не исчез, но отдалился, превратился в фон, в шорох, в чьё-то далёкое дыхание. Воздух здесь пах иначе: мокрой корой, прелыми листьями, чем-то древним и спокойным.              Где-то хрустнула ветка. Где-то капля сорвалась с листа и разбилась о плечо.              А потом открылось.              Небольшая, круглая поляна. В центре камень. Серый, мокрый, с тремя кунаями, воткнутыми в землю у подножия. Букет бумажных цветов, уже пожухлых, но всё ещё держащих форму. И книга. Раскрытая. Страницы пожелтели от влаги, но текст ещё читался.              Итачи опустил меня на землю. Передал последний букет.              Ноги подкосились, но подошли. Долго стояла, глядя на камень. Потом опустилась на колени.              Итачи остался чуть позади. Не мешал.              Букет лёг на камень. Пальцы дрожали, когда распутывали ленту. Бутылка саке в руках. Холодное, гладкое стекло, покрытое мелкими каплями. Пробка поддалась не сразу. Саке полилось на камень. Капли стекали по серой поверхности, оставляя дорожки, смешивались с дождём.              — Привет, Джира-нян, — голос прозвучал хрипло. — Я пришла попрощаться.              Вспомнила, как он сидел в баре с Цунаде, пил саке, смеялся раскатисто, на всю округу, рассказывал нелепые истории. Как она ворчала, но не уходила. Как он смотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, что я тогда не понимала. А теперь понимаю.              «Я сидела между вами и чувствовала себя... в безопасности. Впервые в жизни».              — Ты был для меня идеалом мужчины и шиноби, — Голос дрогнул, сломался. — За то, что не сдавался. За то, что любил, даже когда не отвечали. За то, что верил. В Наруто. В Цунаде. В мир.              Слёзы потекли в голос. Всхлипы вырывались из груди, сотрясали плечи, мешали дышать. Пальцы вцепились в мокрый камень, ногти скребли шершавую поверхность.              — Дурак старый, — сквозь рыдания. — Обещал же... следующую бутылку вместе... а ты...              Слова кончились. Остались только звуки. Дождь шумел, трава шуршала, а я всё стояла на коленях, всхлипывая, глядя на камень, который ничего не мог мне ответить.              А потом тепло.              Итачи подхватил меня на руки, усадил к себе на колени. Руки обвили: одна на спине, другая на затылке, прижали лицо к груди.              Сердце под ухом ровное, спокойное. Такое же, как всегда.              Его тёплые пальцы гладили по голове, перебирали мокрые пряди, путались в узлах, распутывали их осторожно, не дёргая. Согревающая чакра тянулась, обволакивала, забирала холод, забирала дрожь.              Он не говорил ничего. Просто был рядом.              Плакала долго. Позволяла себе всё: слабость, усталость, боль, страх. Позволяла отпускать. Тех, кого больше нет. И тех, кто был рядом. Всё, что копилось внутри, что сжимало грудь, что не давало дышать.              Потом мои пальцы скользнули по его животу, нащупали край кимоно, отодвинули ткань. Шрам. Неровный, тяжёлый на месте раны, которая должна была стать смертельной. Гладила его осторожно, почти благоговейно. Кожа под подушечками чуть плотнее, чем вокруг, гладкая, как воск.              — А если бы я потеряла тебя? — голос сорвался в шёпот. — Тогда... что бы со мной было? Ведь ты... Мой мир.              Мышцы его окаменели. Пальцы замерли на моём затылке. На секунду. Потом сжались крепче, так, что стало почти больно. Не ответил.              «Потому что нет ответа. Потому что мы оба знаем... ничего бы не было. Пустота. Тьма. Я бы не выжила. Не захотела бы».              — Спасибо, — прошептала в ткань его кимоно. — Что живой.              Он лишь прижал крепче.              Дождь шумел где-то над кронами. Капли срывались с листьев, падали на землю, разбивались о траву. Где-то птица крикнула резко, тревожно, и замолкла.              А мы сидели на мокрой траве, на краю поляны. И плакали оба. Только я вслух. А он внутри, так глубоко, что никто никогда не увидит.       

* * *

      Слёзы кончились. Дыхание выровнялось. Тело обмякло. Я подняла голову. Он смотрел в ответ. В его глазах не было жалости. Только я.              — Пошли домой, — прошептала в его грудь.              Он кивнул. Поднялся, не отпуская. Двигался ровно по скользкой траве. Похолодало, но вокруг только его тепло. Только его дыхание над макушкой.              Лес кончился. Ливень снова стал громче: настоящий, холодный. Но внутри, теперь разрасталось что-то другое. Не покой. Не радость. Тишина. И благодарность. За то, что есть. За то, что жив. За то, что держит.              Но что-то внутри шевельнулось старое, знакомое упрямство. То самое, которое заставляло вставать после ударов, бежать, когда кончился воздух, и говорить «нет», когда все ждали «да». Вдруг я поняла: если сейчас не встану, то не встану вообще. Раскисну. А я не могу. Не сегодня.              Я упёрлась ладонями ему в грудь.              — Отпусти.              Итачи замер. Его взгляд скользнул по моему лицу: искал что я чувствую, сколько осталось сил, не упаду ли через шаг.              — Я сама, — сказала твёрже, чем чувствовала. — Пожалуйста.              Он не спорил. Никогда не спорил, когда я просила так: тихо, но со сталью внутри. Его руки разжались. Медленно. Осторожно. Он поставил на землю, но не отпустил полностью. Ладонь задержалась на спине, проверяя, держусь ли.              — Не упади, — прозвучало низко, почти просьба.              — Не упаду.              Сделала шаг. Ноги дрожали, но держали. Ещё шаг. Дождь хлестал по лицу, но не закрывала глаза. Смотрела вперёд туда, где за деревьями уже угадывались очертания огней.              Итачи шёл рядом. Не касался. Но так близко, что я чувствовала тепло его чакры. Если бы покачнулась, он бы подхватил. Мы оба знали.              Я не покачнулась.       

* * *

      

В резиденции Хокаге шли переговоры третий час.

             Большой зал утопал в полумраке. Лампы отбрасывали тени на лица, делали их старше, жёстче. За круглым столом сидели представители пяти великих стран, и воздух был плотным, как перед грозой. Пахло чернилами и зелёным чаем.              Тоширо сидел во главе стола. Перед ним стопка свитков, те самые, что они с Итачи разбирали дома несколько дней назад. Белое капитанское хаори с цифрой «10» на спине. Руки скрещены на груди, лицо непроницаемое. Он выглядел расслабленным, будто готов в любой момент встать и уйти.              Клон Итачи стоял чуть позади, прислонившись к стене. Чёрное кимоно сливалось с тенями, делало его почти невидимым. Только взгляд скользил по лицам участников: холодный, цепкий, фиксирующий каждое микровыражение, каждую дрожь ресниц.              Какаши устроился рядом с Тоширо, листал бумаги с видом человека, которому всё это давно известно. Его присутствие смягчало атмосферу — единственный здесь, кто мог пошутить и не получить в ответ ледяной взгляд.              Шикамару сидел чуть поодаль, что-то подсчитывал. Иногда поднимал голову и задавал уточняющие вопросы, от которых все замолкали и задумывались.              Райкаге говорил громко, бил кулаком по столу, требовал скидок. Мизукаге отвечала тихо, но её слова заставляли прислушиваться. Цучикаге дважды засыпал, потом просыпался и задавал неудобные вопросы о деньгах. Казекаге молчал, но внимательно следил за всеми.              Тоширо слушал вполуха. Большую часть внимания тратил на то, чтобы не замёрзнуть самому и не заморозить собеседников. У ближайших участников уже заледенели чашки с чаем.              — Ретрансляторы, — сказал он, когда Райкаге наконец выдохся. Голос ровный, без эмоций. — Сейрейтей устанавливает. Работают на электричестве. Ваши деревни получат связь.              — Дорого, — буркнул Цучикаге.              — Дешевле, чем гонцы. И быстрее.              Тоширо взял один из свитков, развернул. В нижнем углу несколько символов были смазаны, будто по бумаге провели чем-то тяжёлым и мягким. Он замер на секунду. Провёл пальцем по размазанным иероглифам.              «Её зад. Сидела на свитках. Наглая кошка».              Сзади послышался выдох — чуть резче, чем обычно. Клон Итачи. То, что у него приравнивалось к смеху.              Какаши перевёл взгляд с пальцев Тоширо на смазанные символы. Чуть прищурился. Ничего не спросил, отвёл глаза и сделал вид, что изучает следующий свиток. Но в уголках губ, скрытых маской, появилась едва заметная складка.              Тоширо убрал руку и продолжил, как ни в чём не бывало:              — Медицина. Логистика. Торговые пути. Всё в одном пакете. Берёте — получаете. Не берёте — ваши проблемы. Учиха, — не оборачиваясь, сказал он, разглядывая свиток. — Поправь меня, если я ошибаюсь в цифрах.              Клон шагнул вперёд, наклонился к его уху. Зашептал. Райкаге нахмурился — не любил, когда что-то обсуждали без него. Мизукаге, наоборот, подалась вперёд, пытаясь расслышать.              Тоширо кивнул.              — Как он сказал. Стоимость ниже на двенадцать процентов, если оплачивать ресурсами, а не деньгами.              Представители зашушукались.              — Ты хоть улыбнись иногда, — сказал он клону, когда шум немного стих. — А то они думают, что я с големом разговариваю.              Уголок губ Итачи дрогнул.              — Я улыбаюсь.              — Это ты моргаешь. Не одно и то же. — Тоширо повернулся к нему. — Ты сегодня какой-то рассеянный, Учиха. Глаза в одну точку смотрят. Неужели там, где твоё настоящее тело, происходит что-то интереснее, чем судьба мира?              — Я сконцентрирован, капитан.              Тоширо усмехнулся:              — Ага. И уши у тебя дёргаются. Как у котяры, который намылился на охоту.              Какаши кашлянул в кулак. Тоширо покосился на него, но промолчал.              Спор о поставках затянулся. Райкаге требовал скидку. Мизукаге гарантии. Цучикаге рассрочку. Тоширо отвечал коротко, по делу, и воздух вокруг него становился всё холоднее.              Потом веко клона дёрнулось. Один раз, едва заметно. Тоширо поймал это движение, он чувствовал клона как продолжение чего-то, что было за стенами этого зала, за дождём, за несколькими километрами отсюда. И сейчас это продолжение сообщало: там что-то происходит.              — Учиха, — сказал он почти шёпотом. — Она там не плачет?              Клон помолчал секунду.              — Нет. Уже нет.              Тоширо кивнул. Пряча взгляд.              — Хорошо. Тогда работаем дальше.              Поднял голову и снова стал капитаном.              — Поставки. Подпишите.              Каге подписали.              К концу переговоров Тоширо устал. Не физически. От людей, от их голосов, от их запахов, от мелких хитростей, которые они считали незаметными. Он хотел домой. Туда, где тихо или хотя бы привычно шумно. Где пахнет деревом и клубникой.              — Всё, — сказал он, поднимаясь. — Заканчиваем.              Каге засобирались. Кто-то благодарил, кто-то ворчал, кто-то уже думал о следующей встрече.              Клон шагнул к нему.              — Разрешите идти?              Тоширо махнул рукой.              — Иди. Передай ей... — он запнулся на секунду, потом усмехнулся. — Передай, что я скучаю.              Итачи кивнул. Чуть заметная улыбка тронула уголок его губ. Облако дыма и клон исчез.              Тоширо остался один. Собрал свитки, сложил в ровную стопку. Потом закрыл глаза. Прислушался. Чувствовал их. Слабую, запечатанную чакру Араси: буйную, тёплую, такую родную. И рядом тень Итачи. Спокойную и твёрдую.              «Возвращаются».              Какаши, всё это время молчавший, сложил бумаги и произнёс, не поднимая головы:              — Тяжело, наверное, быть женатым на неугомонной кошке.              Тоширо медленно повернул к нему голову. В бирюзовых глазах застыл лёд, но в глубине, там, где не видно посторонним, мелькнуло что-то тёплое, почти озорное.              — Шутите? — усмехнулся он, и в голосе проскользнула урчащая нотка. — Я в восторге.              Пауза. Прикрыл глаза на секунду. Слушал. Они шли в его сторону. Не домой.              Тоширо открыл глаза и резко поднялся.              — Прошу прощения. Меня ждут.              Какаши не стал задавать вопросов. Лишь кивнул и снова уткнулся в бумаги, пряча улыбку.              — Удачи, капитан Хитсугая.              Тоширо развернулся и зашагал к выходу. Хаори взметнулось, открывая широкую спину. Ледяная аура, сковывавшая воздух вокруг него весь этот день, стала чуть теплее. Он спешил. Не бежал — капитан не бегает. Но шаги были быстрыми, лёгкими.              Какаши смотрел ему вслед. В опустевшем зале всё ещё витал остаточный холод, но в нём вдруг почуялось что-то тёплое. Почти домашнее.              Палец сам собой провёл по смазанным чернилам на свитке.              — В восторге, значит, — заметил Какаши. — Кто бы сомневался.       

* * *

      С кладбища мы с Итачи шли молча.              Дождь не прекращался, но холода я уже не замечала. Итачи вёл какой-то другой дорогой, не той, которой пришли. Взгляд не поднимался, ноги переставлялись сами, ладонь сжимала его тёплую, надёжную руку.              — Привет, прелесть, — рычащий шёпот просочился в ухо вместе с прохладным дыханием.              Сердце ёкнуло и пропустило удар. Я вздрогнула всем телом, как кошка, которой внезапно прыснули водой в морду. Ладонь метнулась туда, где под рёбрами бешено заколотилось.              — Ня-няпугал... — выдохнула жалобно, оборачиваясь. — Моё сердечко однажды выскочит.              Итачи заметил его задолго до того, как Тоширо подкрался. И промолчал. Разумеется. Они всегда сговаривались без слов, как два хищника, научившиеся охотиться в паре. Один нагоняет дичь, другой ждёт в засаде.              — Надеюсь, твоя грудь всё же его сдержит, — усмехнулся Тоширо и беззлобно буркнул: — Укутали тебя...              Усмешка сползла. В бирюзовых глазах мелькнуло что-то острое, внимательное. Он рассматривал моё лицо: опухшие веки, красный нос, беззащитную припухлость губ после долгих слёз. Ладони поднялись, обхватили щёки, и по коже разлилась знакомая прохлада. Не ледяная, та, от которой хочется прикрыть глаза и мурлыкать.              — Ох, какая кислая мордашка, — пальцы сжались, принялись тискать, массировать, тянуть. Мягко, но настойчиво, как кот, который месит лапами плед перед сном. — Красная, опухшая и унылая.              — Мрф! С-страшная, да? — вырвалось раздосадованно. Губы сами надулись.              — Такого я не говорил. — Он оскалился, и во взгляде зажглось озорство, сметающее любую тьму. — А из носа потечёт?              Торопливо шмыгнула, мотнула головой, и не сдержалась. Смешок выпорхнул сам, за ним второй, и губы поползли в стороны предательски, неудержимо. Словно кто-то раздвинул занавески в комнате, где полдня стоял сумрак. И ударил бирюзовый свет.              — Верни как было, — прорычал Тоширо, сжимая щёки сильнее.              — Не могу, ты уже рассмешил меня. — Ладони легли поверх его рук, тело подалось ближе, как кошка, требующая ласки после долгого дня.              — Какая досада, я бы сфоткал, — издевательски заверил он и склонился, накрыл губы своими.              Медленно, не торопясь, будто пробуя на вкус.              Холодное небо над головой, лужи под ногами, дождь, пропитавший одежду до нитки — всё отступило, сжалось до точки, исчезло. Остался только он. Его губы, его прохладные ладони на моём лице, его свежее дыхание, как ветер с гор.              — Привет, любовь моя, — выдохнула, оторвавшись. Голос прозвучал томно, почти мурлыкающе.              — Так-то лучше, — довольно усмехнулся Тоширо.              Морок начал рассеиваться. Завертела головой, пытаясь понять, где нахожусь. Улица, фонари, мокрые листья. Дождь всё ещё барабанил по крышам. Живот вдруг издал громкое, совершенно недвусмысленное урчание, и только тогда вспомнила, что прошло несколько часов с того скудного завтрака.              — Ой, который час? Ты, наверное, проголодался? — затараторила, всё ещё озираясь.              — А ты? — уточнил он.              — Не хочу, — отмахнулась.              Желудок проурчал снова, ещё громче, опровергая любое враньё. Предатель.              Бровь Тоширо поползла вверх. Медленно, как стрелка весов, взвешивающая вину. Взгляд скользнул к Итачи: тяжёлый, убийственно-спокойный. Такой, от которого у простых людей леденеет сердце.              — Я тебя, что, для красоты с ней оставил?              — Прости, — сдвинул брови Итачи, и в этом коротком слове было всё: признание, сожаление и готовность принять любой разнос. Ни оправданий. Ни объяснений. Потому что объяснять было нечего. Он знал, что я упрямилась. Знал, что не позволила бы нести себя на руках. Знал и позволил мне идти, мокнуть, мёрзнуть, потому что я попросила. И теперь стоял, принимая удар.              «Потому что иначе со мной нельзя».              — Учиха, ты бесполезен, — обречённо вздохнул Тоширо.              В его голосе не было настоящей злости. Усталая забота, с которой смотрят на двух нашкодивших котов: один упрямо лез на дерево и навернулся, второй стоял внизу и смотрел, как упрямец падает.              Земля ушла из-под ног — Тоширо подхватил меня, усадил на руку, словно я маленькая, продрогшая кошка.              — И чего бы вы хотели съесть сегодня? — спросил он, и голос вдруг стал иным. Теплее. Почти мурлыкающим.              — Раз ты спросил... — задумалась, перебирая в памяти вкусы, запахи, то, что греет изнутри. — Карри с курочкой, помидорками и мёдом.              — Вау, как тебя занесло, что-то интересное. — Он рассмеялся настоящим, живым смехом, который разгонял тучи над нами троими.              — И я сама хочу идти, — добавила обиженно.              — А, понятно, врубила упрямость на полную. Вот почему идёшь, мокнешь? — догадался он.              Итачи раздосадованно вздохнул. Этот звук сказал больше слов: «Да, я пытался. Да, она не слушала. Да, я не смог».              Тоширо оглядел меня мокрую до нитки, с каплями, запутавшимися в бирюзовых прядях.              — Так вымокла и замёрзла, что аж губы посинели, — констатировал он с издевательской нежностью.              — Мне не холодно, — надула губы и тут же поняла, что соврала.              — Ха-а? Какая упрямая. — Взгляд его сверкнул хищно, по-драконьи. — Ну так я могу устроить.              Воздух плавно изменился, сама температура решила подчиниться его воле. Изо рта вырвались облачка пара. Холод пробрался под мокрое хаори и кимоно, пробежал мурашками по плечам, по спине, по бёдрам, взъерошивая воображаемый хвост. Соски набухли мгновенно — предательски, вызывающе, — и руки прижались к груди. Я пискнула, краснея до корней волос.              — Н-нечестно, — пробубнила, стуча зубами.              — М-м, хотел бы я их видеть, — протянул Тоширо весело, без капли стыда рассматривая попытки скрыть очевидное. — Теперь тебе нужно в горячую ванну.              Он повернулся к Итачи.              — Учиха, с тебя ужин. Только не растягивай, иначе с голоду помереть можно.              — Понял. — Итачи кивнул и исчез. Бесшумно, как всегда.              Ни слова упрёка. Ни намёка на обиду. Просто принял и отправился исполнять. Потому что так мы и жили втроём. Один приказывал, другой исполнял, третья путалась под ногами.              — Я бы сама... — заикнулась было, но осеклась.              Бирюзовый взгляд полыхнул хищным предупреждением. Так смотрят на кошку, которая снова тянется к запретной чашке. Сейчас опрокинет. Сейчас.              Тоширо чуть опустил меня и легонько прикусил мочку уха. Зубы острые, холодные, но до боли не довёл. Только напомнил.              — Будешь упрямиться, я откушу от тебя кусочек, — прорычал в ухо. И в этом рычании были и угроза, и ласка.              — Ня-я! Поняла-поняла, больше не буду, — затараторила я, нервно краснея. Мысли разбежались, как мыши при виде кота. — Ну вот, на нас теперь люди смотрят…              — Плевать. — Усмехнулся коварно, по-кошачьи. — С любимой женой я могу делать всё, что захочу. Верно?              — Мр-р, — вырвалось прежде, чем успела подумать. Глубокое, горловое, довольное мурлыканье.              Обхватила его шею, прижалась всем телом, ткнулась носом в изгиб плеча. От него пахло мятой, холодным небом и тем, что всегда говорило мне: «Вот ты и дома».              Хлопок. Мгновенное исчезновение. Двор дома.              Знакомый сад встретил шумом дождя по листьям. Внутри горел свет, значит Итачи уже на кухне, уже разделывает курицу, уже варит рис. Тоширо нёс меня к двери, и в его руках я чувствовала себя одновременно маленькой и защищённой. Как котёнок, которого вытащили из-под холодного ливня и несут в тепло.              Дождь всё ещё моросил. Но теперь он не пробирался под кимоно, не холодил пальцы. Просто шумел где-то над головой, как старый знакомый, который пришёл не со злом, а по привычке.              Зажглась лампочка над крыльцом. Жёлтый свет лёг на мокрые ступени, на лужи, на наши тени — две фигуры, слившиеся в одну.              И в этом свете я вдруг поняла то, что вертелось на краю сознания весь этот день. Я пришла попрощаться с ушедшими. А Тоширо вернул меня к живым. Он и Итачи вдвоём вытащили меня из той пустоты, куда я проваливалась. Один позволил плакать. Другой заставил смеяться.              И теперь, на пороге дома, в тёплом свете лампы, окоченевшие лапки снова становились мягкими, а сердце горячим.              — Ты наше солнце, — шепнула в его плечо.              Тоширо прижал крепче и внёс по ступеням. Дом встретил теплом и запахом карри. На веранде он опустил меня на пол, но не отпустил. Ладонь задержалась на пояснице: «Стоишь?»              Я кивнула.              Тоширо опустился на одно колено. Его пальцы ловко справились с ремешками сандалий, я бы не наклонилась, живот уже не давал. Снял одну, потом вторую. Поставил их сохнуть у порога.              — Идём, — сказал он, поднимаясь.              И повёл в ванную. Шагал чуть впереди, но то и дело косился через плечо. Не оборачивался, именно косился, как дракон, проверяющий, не отстало ли сокровище. Белое хаори плыло в сумерках, капли дождя скатывались бусинами.              На полпути мой нос предательски шмыгнул. Потом ещё раз. Слёзы кончились, но дыхание ещё помнило их: рваное, с призвуком всхлипа. Тоширо мимолётно коснулся моего затылка — прохладными пальцами, против шерсти. Взъерошил, как всегда.              — Ну вот, — выдохнула я. — Дома.       

* * *

      Хаори, всё ещё хранившее тепло Итачи, отяжелело от дождя и липло к плечам. Тоширо снял его легко, почти невесомо, хотя ткань промокла насквозь. Отбросил на скамейку, и потом его пальцы вернулись ко мне.              Под хаори кимоно тоже промокло до нитки, дождь и слёзы пропитали каждый слой. Пальцы Тоширо были уверенными, но не торопились, распускали узел пояса медленно, словно разворачивали хрупкий свиток. Вымокшая ткань сползла с плеч, упала на пол глухим шлепком.              Я сама открыла воду. Пар поднялся быстро, заволакивая зеркала, скрывая моё бледное отражение, в которое не хотелось смотреть, с опухшими веками и синеватыми губами. Поставила скамеечку, набрала геля, вспенила губку.              — Ты первая, — Тоширо отобрал губку.              Согласно кивнув, уселась на скамеечку, в предвкушении прикрыла веки.              Горячая вода ещё не коснулась кожи, но уже было тепло, от его присутствия за спиной, от пара, от тишины, в которой не нужно было ничего говорить. Губка медленно прошлась по плечам, по лопаткам, по позвоночнику, круговыми движениями. Не мытьё. Массаж. Пальцы сквозь мягкую губку находили узлы, накопившиеся за день, и разминали их, не спрашивая разрешения.              Бирюзовые пряди темнели от воды, прилипали к шее, к плечам. Коса, что заплёл Итачи, давно растрепалась: дождь и ветер сделали своё, оставив лишь слабый узел у самых лопаток. Тоширо нащупал его, хмыкнул:              — Учиха постарался.              Одним движением он распустил остатки плетения и запустил пальцы в спутанные пряди, без спешки, распутывая узелки, которые стянула вода. Его ладони были прохладными, движения грубоватыми, но в том, как он откинул волосы в сторону и провёл губкой по загривку, где обычно скапливалась тяжесть после долгих слёз, читалась та же молчаливая забота, что и в утренних руках Итачи. Двое. Разные. Но оба хотели одного: чтобы мне стало легче.              Выдох вырвался сам — долгий, с присвистом.              Лениво шевельнувшись, я проморгалась. Вода в ванне уже поднялась до краёв, пар висел в воздухе плотной завесой. Забралась внутрь, уткнулась подбородком в скрещенные руки на бортике. Вода обняла — горячая, почти обжигающая, — и мышцы наконец отпустило. Тоширо устроился с другого края. Молчал. Ждал.              — Расскажи, о чём думаешь, Араси-чан, — попросил он.              — Ни о чём, правда... В голове сейчас абсолютно пусто, — пробормотала и печально выдохнула.              — Иди ко мне, — позвал, раскинув руки.              Отпрянув от бортика, я перевалилась и улеглась ему на грудь, вытянув ноги, болтая ими в воде. Вода качнулась, плеснула через край, но никто не обратил внимания. Тоширо обнял, принялся неторопливо гладить по голове и спине снизу-вверх. Пальцы перебирали мокрые пряди, распутывали узлы, гладили между лопаток.              Вода остывала, но от его тела шёл ровный, отрезвляющий холод. Как снег, который падает на горящий лоб.              — Я только недавно поняла, что защищают шиноби Конохи, — произнесла я задумчиво.              — Интересно, и что же?              — Дедуля Третий Хокаге говорил, что мы должны защищать короля. Я всегда думала, что это Хокаге, но... да, точно, это дети. — Приподнялась на локтях, заглянула в бирюзовые глаза. — Они все сражались за наше будущее. Нельзя печалиться, нужно продолжать жить.              — Отлично звучит, — нежно погладив подбородок костяшками, заверил Тоширо.              — Но моё сердце всё равно болит. Так грустно...              — Понятно. Это значит, что тебе не всё равно. Они были твоими товарищами, — поглаживая мои щёки, проговорил он.              Согласно кивнув, я печально улыбнулась и потёрлась носом о его руку. От него пахло мятой и снегом — запах бурана, который прошёл стороной.              — Пошли кушать. Мои рыбки проголодались, — предложила, выползая из воды.              — Если Учиха закончил, — обречённо вздохнул Тоширо, — от твоего личного раба никакого толку.               «Личный раб» в устах Тоширо означало «ты наш, и я могу тобой распоряжаться». Итачи бы на это улыбнулся уголком губ. Я лишь закатила глаза, мой снежный барс не умеет выражать привязанность без грубой нежности.              — Он долго, но выходит вкусно. И красиво.              — Хотел бы я посмотреть, как он будет готовить на двести человек, — злорадно усмехнулся капитан.              Я удивлённо моргнула, вглядываясь в его хитрые бирюзовые глаза.              — Неужели?..              — Будет пахать за весь отряд, — довольно оскалился Тоширо. — Будет весело.              Я улыбнулась:              — Если тебе весело — это самое главное.              Тоширо вытер меня насухо — грубовато, но тщательно, как вытирают кошку, попавшую под ливень. Принялся ерошить волосы полотенцем, и когда снял его, весело расхохотался. Пряди торчали во все стороны, напоминая одуванчик.              Я мстительно прищурилась. Значит, смеётся? Над моими волосами? Ну-ну.              — Кусь? — я многозначительно приоткрыла рот, показав клыки.              — Обойдусь, — веселясь, отмахнулся он.              Обиженно надув губы, я накинула юкату и небрежно подвязала. Фыркнула и направилась на кухню.              Шаги за спиной. Ближе. Ещё ближе.              Я ускорилась. Босые пятки застучали по тёплому дереву, почти перешла на бег, юката сползла с плеча, но поправлять некогда. Живот мешал, но азарт уже включился: не поймает. Ни за что не поймает.              Поймал.              Рука неотвратимо сомкнулась на вороте юкаты. Тоширо приподнял меня над полом, как котёнка за шкирку. Повиснув в воздухе, я недовольно накуксилась и сложила руки на груди.              — Бегать от меня? — прорычал он в ухо. — Серьёзно?              — Я не бегала. Я ускорялась.       

* * *

      На кухне плавал густой, пряный, запах карри с курицей, помидорами и мёдом. То самое, что загадала ещё на улице. Тогда это казалось капризом, случайным сочетанием. Теперь, вдохнув глубже, поняла, что именно этого и хотелось весь день. Сладкого. Острого. Домашнего.              Итачи стоял у плиты, помешивая в кастрюле. На разделочной доске лишь пустые мисочки: курица уже отправилась в соус, помидоры тоже. Рядом, на краю стола, в старой стеклянной банке лениво шевелила плавниками Толстуха. Золотая чешуя тускло блестела в свете ламп.              — Только не говори мне, что ещё не готово? — поразился Тоширо, проходя в кухню и выпуская меня на свободу.              — Двадцать минут осталось, — обернувшись, заверил Итачи. Взгляд скользнул по мокрым волосам, по покрасневшим глазам, по тому, как безвольно висели рукава юкаты. — Позволь, я займусь твоими волосами, Араси?              — Угу, — кивнула, ещё дуясь на Тоширо за то, что поймал.              Опустилась на татами у ног Итачи, прикрыла веки. Фен загудел убаюкивающе. Пальцы запутались в прядях, разделяя, высушивая, укладывая. Ни одного лишнего движения. Ни одного рывка. Он обращался с волосами как с реликвией: точно, бережно, без спешки.              — Вернулась твоя ёлочка? — веселясь, поинтересовался Тоширо, заглядывая через плечо.              Пряди на макушке уже торчали вверх аккуратными иголочками. Провела по ним ладонью и довольно закивала:              — Дя-я. Итачи настоящий волшебник.              Итачи не ответил. Только уголок губ чуть заметно дрогнул в той самой кошачьей улыбке, которую никто не замечал, кроме меня.              Тоширо рассмеялся и, схватив, принялся меня крепко тискать, прижимая к груди. Щека прижалась к его плечу, и где-то над макушкой прозвучало, почти неслышно:              — Твоя ёлочка. Моя киса.              — Мр-р, — вырвалось в ответ прежде, чем успела подумать.              Унюхав приятный аромат карри, мы замерли. Желудок отозвался долгим, требовательным урчанием. Итачи обернулся через плечо. Тоширо вопросительно изогнул бровь. Мои губы сами собой шевельнулись, но вышло только тихое, почти жалобное:              — Садимся...              И первая побрела к столу, не побежала, как обычно. Но Тоширо не дал дойти. Поймал за шкирку, в прямом смысле, ухватив за ворот юкаты, и усадил к себе на колени.              Я обиженно завозилась, но была прижата крепче.              — Сиди, — буркнул он. — Сегодня кормить буду.              И не поспоришь. Не тогда, когда бирюзовые глаза смотрят так заботливо. Почти тревожно.              Итачи поставил перед нами глубокие тарелки, полные до краёв. Рис рассыпчатый, янтарный соус, кусочки курицы и помидоров плавали в нём, как островки. Запах ударил в нос: сладкий, пряный, с ноткой имбиря. Желудок отозвался немедленно, громко.              — Открывай, — Тоширо поднёс ложку.              Губы послушно приоткрылись. Карри обожгло язык и растеклось теплом по горлу. Мёд чувствовался на заднем плане, не сладостью, а оттенком, смягчающим остроту. Помидоры лопнули на языке, выпуская кисловатый сок. Идеально.              — Вкусно, — выдохнула, прикрывая глаза.              — Ещё, — ложка уже ждала у губ.              Итачи сидел напротив, подперев щёку рукой. Не ел. Смотрел. В тёмных глазах застыло то самое, почти медитативное выражение, что появлялось всякий раз, когда ему удавалось накормить кого-то из нас. Тихая гордость. Кошак, принёсший добычу в дом.              — Сам чего не ешь? — буркнул Тоширо, перехватив его взгляд.              — Жду.              — Чего?              — Пока она наестся.              Тоширо закатил глаза, но ничего не сказал. Только ложку поднёс снова. И снова. И снова.              Карри исчезало из тарелки медленно, но верно. Иногда удавалось перехватить ложку самой, когда Тоширо отвлекался на чай, и тогда жевала быстрее, жадно, как кошка, которую наконец пустили к миске. Но большей частью просто сидела на его коленях, позволяя кормить. И это было... правильно. Сегодня. Сейчас.              Дверь распахнулась, и в комнату влетел Юу.              — Привет-привет!              Взъерошенный, счастливый, с дождевыми каплями на ресницах. С бирюзовыми прядями, торчащими во все стороны. В одной руке бумажный пакет, большой, явно из зоомагазина. В другой сложенный зонт, с которого натекла лужица.              — Нет, чёрт, Тоширо! Опять? — заглянув в комнату, возмущённо затараторил он.              — Тц, — гневно цыкнул Тоширо, отстраняя ложку. — Ты вовремя. Я её кормлю.              — Цыкнул? Ты на меня цыкнул? Вот же злюка! — Юу торопливо разулся, поднялся по деревянным ступенькам, не переставая бубнить. Поставил пакет возле Тоширо и направился к раковине мыть руки.              — Шутишь? — усмехнулся Тоширо, заглядывая в пакет. — Аквариум? Серьёзно?              — Итачи-сан сказал, что нужно побольше, — гордо заявил Юу. — Толстуха переезжает!              — Я думал, киса съест эту мелочь, — оскалился он, зыркнув на Толстуху.              — Запретное слово, — фыркнула я, и уже прицелилась в его запястье зубами, но он впихнул мне особенно большой кусочек курицы, окутанный мягким сочным помидором.              Итачи наблюдал молча, но в тёмных глазах мелькнуло то самое выражение, когда двое котят в одном доме устраивают возню, а третий кот сидит в стороне и смотрит.              Аквариум был небольшим, но по сравнению с литровой банкой — хоромы. Стеклянный куб с плавно закруглёнными углами, внутри крошечный грот из серого камня, пучок искусственных водорослей и горсть разноцветных камушков. Всё как полагается.              Юу принялся за дело немедленно. Пока мной дожёвывался кусочек курицы, он уже вылил старую воду из банки в раковину (Толстуха пережидала в отдельной мисочке, недовольно виляя хвостом), промыл аквариум, насыпал камушки, установил грот, залил свежую воду.              — Сестрёнка, смотри-смотри! — позвал он, когда всё было готово.              Выбравшись из рук Тоширо, я подошла ближе. Юу осторожно перелил рыбку из мисочки в аквариум. Толстуха настороженно замерла на секунду, а потом вдруг рванула вперёд. Сделала круг, другой, третий. Плавники расправились, чешуя засияла ярче, будто рыбка наконец поняла: это её. Навсегда.              Я опустилась на колени перед аквариумом. Пальцы сами прижались к холодному стеклу. Толстуха, заметив движение, подплыла ближе и ткнулась носом с той стороны, где подушечки касались стекла. «Привет. Помню. Добро пожаловать в новый дом».              Улыбка сама медленно потянула уголки губ, почти незаметно.              «Даже рыбка получила новый дом. Даже она обновилась. Жизнь продолжается».              Юу, довольный, плюхнулся за стол, хватая палочки. Принюхался и облизался.              — Как вкусно пахнет! Я так голоден! — и заработал челюстями, уплетая карри с пугающей скоростью.              — Полегче, подавишься, — заметил Тоширо, но сам подвинул ему добавку.              Итачи наконец взял свою тарелку. Сел. Начал медленно есть, спокойно, как всегда. Кухня наполнилась звуками: стук палочек, урчание, шум дождя за окном, мерное гудение аквариумного фильтра. Толстуха за стеклом продолжала осваивать территорию.              Стая собралась. Все четверо. И одна золотая рыбка.       

* * *

      Поужинав, все расслабились. Чай выпит, тарелки убраны, кухня снова стала просто кухней, наполненной мерным шумом дождя. Аквариум на краю стола горел мягким янтарным светом встроенной лампы. Толстуха, освоившись, лениво курсировала между гротом и водорослями.              Тоширо поднялся первым. Достал блендер по традиции, как всегда. Металлический корпус блеснул под лампой. Обернулся, окинул меня взглядом, оценивая, как лев свою львицу после долгой охоты: не ранена ли, не нужно ли вылизать шерсть.              — Будешь что? Клубника? Банан? Шоколад?              Вопрос повис в воздухе. Раньше ответ вылетал мгновенно. Сейчас внутри было пусто. Даже выбирать не хотелось. Пальцы теребили край рукава, губы сами собой надулись.              — Не знаю... Может, клубнику. Или банан. Или шоколад... — голос звучал жалобно. — Ничего не хочу.              Тоширо нахмурился. Пауза затянулась. Он привык, что отсюда командуют, тычут пальцем, требуют «и это, и то, и побольше сливок». А тут тишина. Настоящая, глубокая, как вода в колодце.              Тогда Итачи поднялся. Без слов, без единого звука. Тень, отделившаяся от стены. Забрал блендер из рук Тоширо — тот не спорил, только бровь приподнял. Уступил. Два хищника безмолвно признали: сегодня добычу будет кормить самый тихий.              Итачи открыл холодильник. Достал спелую, тёмно-алую клубнику, пахнущую летом. Банан. Шоколадный сироп. Мороженое. Молоко. Всё сразу, всё что я любила. Блендер загудел. Через минуту перед носом стоял высокий стакан: розово-коричневый коктейль, увенчанный шапкой взбитых сливок и одинокой ягодой сверху.              — Всё, что ты назвала. Сразу, — сказал он просто. Голос низкий, бархатный, как мурлыканье большого чёрного кота, который принёс хозяину добычу.              Обхватила стакан ладонями. Стекло прохладное, а внутри тепло от его рук, которые только что держали его. Глоток. Клубника, банан и шоколад смешались на языке. Сладко. Густо. Как будто кто-то ласково гладит изнутри по шёрстке.              — Ня... — выдохнула, чувствуя, как отпускает в груди.              Юу тут же ожил, заёрзал, как котёнок, увидевший мышь.              — Итачи-сан! Мне тоже такой!              Но Тоширо уже перехватил блендер. Буркнул что-то про «сам справлюсь» и через минуту поставил перед братом точно такой же розовый стакан, с клубникой на верхушке. Юу просиял, вцепился обеими руками и заурчал, как маленький мотор.              А Тоширо не остановился. Достал протеин, банан, ореховую пасту. Движения уверенные, отточенные. Смешал густой, сытный шоколадный коктейль. И поставил перед Итачи.              Ни слова. Только короткий взгляд.              Итачи поднял глаза. Кивнул едва заметно, одними ресницами. Принял стакан. Сделал глоток. Медленно, с достоинством. «Я позаботился о ней, ты позаботился обо мне», — диалог хищников, понятный только им.              Тоширо хмыкнул и сделал коктейль для себя. Протеин, банан, лёд. Никаких излишеств.              Мои глаза сами сузились, высматривая добычу. В стакане Тоширо плескалась бледно-жёлтая жидкость — ни сливок, ни сиропа, функционально и скучно. Внутри шевельнулось то самое вредное, кошачье. Слабое, едва тлеющее, но всё ещё способное на маленькую шалость. Рука высвободилась из рукава и потянулась к баллончику со сливками. Пшикнула прямо в его стакан выше края.              Тоширо замер. Перевёл взгляд на стакан. Потом на меня.              — Ты... испортила протеин.              — Красивое, — пробормотала тихо, почти без интонации, и спряталась обратно в рукава.              Он молчал. Долго. Очень долго. Потом взял стакан и сделал глоток. Поморщился, как кот, случайно лизнувший лимон.              — Убожество.              И сделал ещё глоток. И ещё.              Юу хихикал в свой коктейль, разбрызгивая розовую пену. Итачи сидел с чашкой чая, и хотя лицо его оставалось бесстрастным, в уголках губ пряталась та самая, почти неуловимая улыбка. Потом плавно поднялся. Обогнул стол. Его горячая, успокаивающая ладонь легла мне на поясницу. Провела вдоль позвоночника, от лопаток до копчика, и снова. Медленно. Так он гладил всегда — нежно, благоговейно, словно я была хрупкой драгоценностью, а не боевым шиноби.              Я прикрыла глаза. Внутри разливалось что-то мягкое и пушистое. Как будто свернулась клубком в коробке с котятами.              Итачи взял мой пустой стакан и унёс в мойку. Ни слова.              Тоширо допил, поставил стакан следом и обернулся. Подошёл. Его тяжёлая ладонь опустилась мне на макушку и взъерошила волосы против шерсти, от затылка вверх, так что пряди встали дыбом. Я фыркнула, втянула голову в плечи, но поздно. Хвост трубой.              — Ладно, киса, — усмехнулся он. — Играться будешь?              Юу отставил пустой стакан и вдруг хлопнул себя по лбу.              — Совсем забыл! Я же ещё кое-что купил для тебя, сестрёнка!              — Ой, не стоило, братик, — непонимающе нахмурилась я, двигаясь к нему на четвереньках. После ванны и ужина тело стало ватным, но любопытство уже щекотало где-то под рёбрами.              Он нырнул обратно в пакет и с хитрым блеском в глазах достал кошачью дразнилку — длинную палочку с пушистым наконечником. Серый мех, три пёрышка, крошечный бубенчик у основания. Тот тихо звякнул, когда она качнулась в воздухе.              Моё тело отреагировало раньше, чем разум. Зрачки расширились, ловя каждое движение лохматого кончика. Пряди на макушке встали колом. Дыхание замерло на полувдохе. Лапы напряглись, когти чуть выдвинулись, царапая татами.              Бубенчик звякнул. Пёрышки качнулись.              Бросок. Ещё бросок. Пальцы хватали воздух. Мимо, мимо. Юу водил палочкой резко, игриво, и невозможно было не следить, не пытаться. Наконечник скользил по полу, взмывал в воздух, дразнил, ускользал из-под самых когтей.              Тело помнило эту игру, двигалось само, но вяло, без обычной прыти, хотя всё ещё хищно. Мышцы напрягались и расслаблялись в каком-то древнем, кошачьем ритме. Тело само несло вперёд, хвост (воображаемый, но от этого не менее реальный) ходил ходуном.              Тоширо наблюдал, усмехаясь. Сидел за столом, подперев щёку рукой, и в бирюзовых глазах плясали искры, которые загорались всякий раз, когда кошка внутри брала верх над шиноби. Итачи, вытирая посуду, поглядывал через плечо. Уголок его губ подрагивал — та самая редкая, драгоценная улыбка, которую он никогда не показывал, но я всё равно знала, что она есть.              Запыхавшись, я улеглась на бок, продолжая заигрывать с коварным кончиком уже лёжа. Бубенчик звякал где-то над ухом, пёрышки щекотали щёку, но сил подняться уже не было.              Лапы молотили воздух, пытаясь поймать добычу. Со стороны, наверное, выглядело нелепо — взрослая женщина с круглым животом, валяющаяся на полу и охотившаяся на пушок. Но было всё равно. Совершенно всё равно.               В глазах Тоширо мелькнула настороженность. Итачи замер на полудвижении.              — Дай сюда, — прорычал Тоширо, выхватывая дразнилку у Юу.              — Нечестно! — обиженно накуксился тот, но спорить не стал.              Пушистый кончик заелозил по полу. Медленно. Плавно.              Я перевернулась на четвереньки, уткнулась грудью в татами. Мышцы напряглись, готовые к броску. Следила, не отрываясь. Ждала, неосознанно виляя задом. Кончик опустился ниже, подразнил у самого носа. Бубенчик жалобно звякнул.              Рванула и поймала.              Вцепилась когтями и зубами, прижала к груди. Дышала тяжело, но внутри разливалось что-то щекочущее. Маленькая победа уставшего зверя.              — Поймала, — констатировал Тоширо. — Умница.              Подняла на него глаза. Не сияла, не хихикала, просто смотрела. Долго, благодарно. Потом потянулась и лизнула в щёку. Не игриво. Ласково. Шершавый язык прошёлся по гладкой коже, по линии челюсти, по уголку губ.              — Спасибо, — шепнула одними губами.              Тоширо не ответил. Только подхватил на руки, прижал к груди и поднялся одним плавным движением. Дразнилка осталась лежать на полу — пушистый комочек с бубенчиком, который ещё тихо звякнул, когда его задел край юкаты.              — Всё, — сказал он. — Спать.              И понёс в спальню.              За спиной осталась кухня: тёплый свет лампы, мерное гудение аквариума.              — Эй! Куда? Нечестно-нечестно! — донеслось от Юу следом. Но в голосе его не было настоящей обиды. Только смех. И где-то вдалеке тихий, как шорох крыльев вздох, и шаги Итачи. Он шёл следом.       

* * *

      В спальне было темно и тихо. Дождь шумел за окном, и капли стучали по крыше ровно, монотонно, как чьи-то далёкие шаги. Тоширо опустил меня на край кровати. Не привычным броском после охоты, а бережно, словно стеклянную. Простыни под бёдрами оказались прохладными и гладкими, шёлк холодил кожу даже сквозь юкату.              Он выпрямился передо мной во весь свой огромный рост, и мои ладони, секунду назад лежавшие на его плечах, соскользнули тяжёлым грузом на колени. Поднимать их не было сил.              Итачи возник рядом бесшумно, как тень. Опустился на кровать, оставив между нами глоток воздуха, который тут же наполнился его запахом: сандал, древесина, горьковатая нота, от которой внутри всегда разливалось спокойствие. Его тёплая, плотная, как нагретый камень, чакра обволокла плечи, спину, затылок. Пальцы нашли мою левую ладонь. Не сжали, уложили к нему на колено. Большой палец заскользил по запястью, по тонкой коже, где бьётся пульс. Медленно. В такт сердцу.              Молчание затягивалось. Они ждали. Всегда ждали, когда я заговорю первой, когда слова созреют сами, то ли из уважения, то ли из понимания, что иные вещи рождаются только в тишине. Луна за окном была размыта облаками, и свет её казался старым, выцветшим, как фотография, которую долго держали в руках.              — Cегодня я не хочу быть Бурей, — вырвалось из груди глухо, словно из-под воды. — Я хочу быть просто... вашей. Сделайте что хотите. Я устала быть сильной.              Тоширо замер. Я знала: он привык к моему сопротивлению, к «кусь», к «нечестно!», к тому, что я всегда огрызаюсь, даже когда проигрываю. А здесь лишь тишина. Моя полная капитуляция.              В бирюзовых глазах мелькнуло что-то острое. Будто увидел впервые: не дикую кошку, не дерзкую жену, не боевого товарища. Просто уставшую женщину. Настоящую.              Итачи кивнул. Не увидела, почувствовала. По тому, как его чакра потеплела, как пальцы чуть крепче сжали мою ладонь. Он понял раньше, чем договорила. Большой палец на запястье дрогнул, давая безмолвное разрешение.              А потом Тоширо опустился на колени. Прямо передо мной. Медленно, почти церемониально.              На мгновение он замер. Я видела, как дрогнули его пальцы — тот самый, знакомый до мурашек жест, предшествующий рывку. Он смотрел на мои опущенные плечи, на покрасневшие веки, и в бирюзовых глазах мелькнула тень — мимолётная, почти неуловимая борьба с самим собой. Я знала этот взгляд. Знала, чего ему стоило не сорваться, не стиснуть до хруста, не заставить выгнуться навстречу с гневным шипением. Но сегодня он не стал. Только выдохнул медленно, протяжно, словно запирая голод на замок.              Его холодные, твёрдые пальцы нашли узел моего пояса. Они не рвали ткань, как обычно. Распускали осторожно, словно разбирали сложный механизм, где каждое движение имело значение. «Я здесь. Я контролирую. Тебе не нужно думать», — говорило каждое прикосновение.              Шёлк соскользнул с плеч. Он придержал его, не давая упасть резко, и прохладные подушечки задели ключицу, спустились по руке, освобождая от ткани. По коже побежали мурашки от контраста между холодом его ладоней и жаром, что всё ещё тлел где-то глубоко внутри.              Со спины, вплотную, придвинулся Итачи. Его широкая, обжигающе-тёплая ладонь легла на позвоночник и поползла вниз, к лопаткам, к пояснице, успокаивая. Ладонь нашла узел усталости у основания шеи и мягко надавила, растворяя его. Запах сандала стал гуще, окутывая плотным коконом, отрезая от всего мира за пределами этой комнаты.              Я не помогала, не мешала, просто сидела, позволяя. Не мурлыкала, хотя хотела. Привычно, рефлекторно, чтобы показать, что мне хорошо. Но из груди вырвался только тихий выдох. Даже на это не было сил.              Когда юката упала на пол, Тоширо замер. Его взгляд скользнул по моему телу не голодно, как раньше. С... восхищением. Будто видел впервые. Живот, округлившийся за последние недели. Грудь, налившуюся тяжестью. Бёдра, ставшие шире. Он смотрел на всё то, что менялось день ото дня и к чему я сама ещё не привыкла.              Он взял мои руки и положил себе на плечи. Наклонился и прижался губами к низу живота, туда, где под натянутой кожей спали двое. Обычно требовательные и жалящие, сейчас его губы были тёплыми и сухими, почти нежными.              — Спите, мелкие, — прошептал он. — Мама с нами. Всё хорошо.              Голос его был низким, хрипловатым. Не приказ, а молитва.              Я закрыла глаза. По щеке скатилась слеза. Итачи тут же провёл по ней губами лёгким, почти невесомым прикосновением, стирая солёную дорожку. Он плавно обхватил меня за талию и аккуратно уложил спиной на прохладные простыни. Движение было настолько естественным, что я не заметила, как из сидячего положения оказалась лёжа, а над головой потолок.              Мгновение и он навис сверху. Упёрся ладонью в матрас рядом с моей головой, и я почувствовала, как он проминается под его весом. Его волосы, пахнущие деревом и дождём, занавесили наши лица от всего мира. От него исходил нестерпимый, обжигающий жар. Итачи целовал мои щёки, мои веки, мой лоб. Его пальцы гладили мои волосы, находили те самые точки за ушами, от которых обычно хотелось мурлыкать. Но я не мурлыкала. Только дышала чаще.              Он склонился и накрыл мои губы своими.              Его поцелуй был не вторжением, как у Тоширо. Он целовал так, как умел только он: растворяя, успокаивая, лаская, заставляя забыть обо всём. Его язык скользил по моей нижней губе, потом проникал внутрь вопрошающе. «Можно?» — спрашивал этот поцелуй. Одновременно его другая рука начала нежно, почти невесомо поглаживать грудь, и подушечки пальцев рисовали сонные круги у вершин. Он не торопился. Он знал: сейчас не время для страсти. Время для покоя. Каждое движение говорило: «Ты в безопасности».              Пока Итачи расплавлял сознание, Тоширо не спрашивал, не ждал разрешения, а действовал ниже. Раздвинул мои колени и устроился между ними. Прохладное дыхание коснулось самого чувствительного места, а затем меня коснулся его язык. Обычно его ласки были напористы, озорны и беспощадны; он атаковал, требуя разрядки, не давал передышки: водил кругами, нажимал, отступал, снова нападал, доводил до крика, до слёз, до того, что я теряла сознание на несколько секунд, а он только усмехался и продолжал.              Сейчас же он двигался в невероятном, тантрическом ритме. Один медленный, широкий штрих снизу вверх. Долгая пауза. Ещё один. Он не дразнил, он… вылизывал, словно заживляя невидимую рану.              Моя ладонь легла на его затылок. Обычно я сжимала его волосы, направляла, дёргала, требуя больше. Царапала его голову ногтями, когда он доводил меня до края, и он только усмехался, чувствуя эту боль. Сейчас пальцы просто лежали, ощущая под собой короткие, мягкие пряди. Я даже не гладила, просто чувствовала, как его голова двигается в такт языку. Он заметил. Конечно, заметил. Его язык на секунду замер, а потом продолжил ещё медленнее, ещё глубже. Он подстроился. Не доминировал. Служил.              От этого контраста — мозга, расплавленного Итачи, и тела, обласканного с нехарактерной нежностью Тоширо — по спине пробежали волны дрожи. Оргазм пришёл долгим, тягучим приливом. Я только выдохнула и замерла на губах Итачи, обмякая. Пальцы на затылке Тоширо чуть дрогнули, отзываясь.              Итачи поднялся, давая отдышаться. Не отрывал от меня взгляд.              Тоширо не сказал ничего. Только прижался губами к моему бедру: короткий, влажный, почти невесомый поцелуй. А потом поднял голову. Его губы блестели, глаза были тёмными, расширенными. Он смотрел на меня снизу вверх не победителем, а тем, кто получил разрешение.              Итачи мягко, но уверенно развернул моё расслабленное тело к себе спиной, сдвигая к подушкам. Его грудь прижалась ко мне: тёплая, широкая, как стена дома, в который возвращаешься после долгой разлуки.              Его пальцы скользнули между бёдер, собирая выступившую влагу. Он гладил там же, где только что был язык Тоширо, но это не было лаской с целью возбудить. Ритуал. Пальцы увлажнились, и он распределил влагу по своей горячей, пульсирующей плоти, которая тут же упёрлась в ягодицы.              Но он не вошёл. Медленно, плавно заскользил членом между ног, вдоль самой чувствительной линии. Туда-сюда. Размеренно, как маятник. Он гладил меня собой, своим жаром, своей гладкостью, не проникая внутрь. Чувствовала, как он пульсирует, как силён его голод, но он останавливал себя. Бесконечно ласковый. Бесконечно терпеливый.              Тоширо поднялся с колен и лёг на кровать, передом ко мне. Его пальцы нашли мою ладонь и сжали, даря прохладу. Он целовал меня — пил рваные выдохи, и его холодный нос тёрся о щёку. Ладони двинулись дальше: гладили плечи, бока, округлый живот, бёдра — те формы, которые он так любил, но сейчас не тискал их жадно, а оглаживал, словно проверяя, всё ли на месте. Прикосновения были непривычно нежны, но в них чувствовалась сдерживаемая сила и его собственный, грубоватый стиль заботы: он мог чуть сильнее сжать бедро, притянуть к себе, не причиняя боли, а утверждая: «Ты моя».              Этот контраст — горячая, пульсирующая гладкость Итачи между ног и прохладные, уверенные ласки Тоширо — вырвал из груди стон в его губы. Моя ладонь легла на его мускулистое плечо, и под пальцами перекатывались налитые силой мышцы.              Рука Итачи скользнула по бедру, приподняла ногу, открывая вход. Движение плавное, выверенное — ни одного лишнего миллиметра. Он чувствовал каждую дрожь, каждое напряжение, которое ещё оставалось в моих мышцах. Знал, где я зажата, где расслаблена, где нужно подождать, а где можно продолжить. Его член коснулся меня сзади. Обжигающий, пульсирующий. Он шире, чем Тоширо, и это всегда чувствовалось в первые секунды — то лёгкое сопротивление, та растяжка, к которой нужно привыкнуть. Но он не давил. Просто был рядом. Прижимался. Ждал.              — Расслабься, — шепнул Итачи в затылок.              Я выдохнула. И он начал входить. Медленно. Сантиметр за сантиметром. С паузами, которые длились вечность. Контролировал себя до миллиметра — чувствовалось по тому, как пальцы на бедре чуть сжимались, когда он продвигался, и расслаблялись, когда замирал. Не спешил. Когда достиг середины, мои мышцы напряглись — рефлекс, не от боли, от переполненности. Он замер.              — Всё хорошо, — сказал тихо. — Я подожду.              Горячая ладонь легла на живот. Держала. Согревала. Большой палец вычерчивал медленные круги вокруг пупка. Я выдохнула снова. Мышцы расслабились. Он продолжил. Ещё сантиметр. Ещё пауза.              Когда он полностью оказался внутри, я замерла. Глаза закрыты, губы приоткрыты. Дышала ртом часто, поверхностно. Тепло разлилось внутри, как от печки в зимнюю стужу. Губы Итачи коснулись шеи лёгким, почти невесомым поцелуем. Просто «я здесь».              Тоширо взял моё лицо в ладони. Его пальцы были холодными, мои щёки горячими от слёз.              — Смотри на меня, — сказал он тихо. Не приказ — просьба.              Я посмотрела. Он вошёл спереди медленно. Очень медленно. Он с изгибом, от которого обычно сразу накрывает волной, и ему приходилось сдерживать себя, чтобы не сорваться, каждое продвижение требовало осторожности. Я сжалась, и он замер. Остановился на половине, давая привыкнуть.              — Дыши, — шепнул Итачи в спину.              Я выдохнула.              Тоширо продвинулся дальше. Ещё сантиметр. Ещё. Когда он оказался внутри полностью, наступила переполненность, теснота, но не боль. Теснота, как в объятиях, которые не хотят отпускать.              — Всё хорошо, — шепнул он. Губы коснулись моих опухших губ, мокрых от слёз. — Я здесь. Мы здесь.              Тоширо начал первым. Не толчки, а глубокие, плавные покачивания. Без привычных рывков. Смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда. В бирюзовых глазах не было привычной насмешки. Была растерянность. И нежность. Такая огромная, что она не помещалась в нём.              Моя ладонь соскользнула с его плеча на спину, потянулась к пояснице, и под пальцами заходили упругие мышцы плавной, размеренной волной. Полная противоположность его обычному вбивающемуся ритму.              Итачи двигался следом, синхронно, но с паузой. Когда один входил, другой замирал. Они задавали единый, почти незаметный темп, который совпадал с биением сердца. Они не делили меня. Они вместе наполняли.              Итачи покрывал спину и плечи медленными, невесомыми поцелуями. Язык чертил влажную линию по позвоночнику. Он шептал что-то — не слова, просто вибрацию, которая шла от его груди в мою спину, в моё сердце, в мою утробу, где спали двое. Одна его рука нежно накрыла грудь, большой палец едва касался соска, рисуя растянутые в бесконечность круги.              Тоширо наклонился и накрыл мои губы своими. Поцелуй был глубоким и влажным, но мягким. Он пил моё дыхание, мои тихие стоны.              Посреди этой тишины слёзы снова потекли. Беззвучные, тёплые капли скользили по щекам, смешиваясь с его поцелуями, стекали на подушку. Тоширо вздрогнул. Глаза расширились, в них мелькнула паника. Он не выносил этих слёз. Говорил однажды: «Видеть твои слёзы — такая боль». И сейчас эта боль была в нём. Я чувствовала, как напряглись мышцы, как сжались пальцы на моих щеках.              — Не останавливайся, — тихо и твёрдо шепнул Итачи. — Ей это нужно.              Тоширо подчинился. Он не отпускал мой взгляд, принимая и свою боль, и мои слёзы. Ещё медленнее. Ещё глубже. Лоб прижался к моему, и я чувствовала, как он дрожит — мелко, едва заметно. От того, что ему было больно. От того, что ему было трудно. От того, что он не привык ко мне такой: тихой, покорной, не сопротивляющейся.              Но он не останавливался. Потому что я сказала «сделайте что хотите». Потому что Итачи вёл, задавал медленный, убаюкивающий ритм. И Тоширо подстраивался. Двигался в том же темпе, дышал в том же ритме, сжимал мои бёдра в такт толчкам Итачи. Потому что знал: это единственный способ вернуть меня.              Итачи чувствовал всё. Когда моё дыхание становилось слишком частым, он замедлялся. Когда я задерживала воздух в лёгких, он замирал, давая выдохнуть. Когда мои пальцы на плечах Тоширо чуть сжимались — рефлекс, который я не могла контролировать, — Итачи прижимался ближе, обволакивая, согревая.              — Мы здесь, — шептал он. — Мы никуда не уйдём.              Я плакала, и они не говорили «не плачь». Они просто продолжали быть внутри меня, держать меня, наполнять.              Оргазм пришёл не взрывом, не молнией. Медленной, глубокой волной, идущей откуда-то из самой сердцевины. Она поднялась к животу, сжала мышцы, разлилась по бёдрам, по позвоночнику, по рукам, по кончикам пальцев, которые лежали на плечах Тоширо неподъёмным грузом.              Я выдохнула долго, с вибрацией в груди. И обмякла. Всё тело стало тяжёлым, расслабленным, как после долгой болезни. Мышцы отпустили одна за другой, сверху вниз. Сначала плечи, потом спина, потом бёдра, потом пальцы ног.              Тоширо чувствовал, как я сжимаюсь вокруг него. Замер, давая пройти через это. Дышал часто, прерывисто, будто только что пробежал марафон. И кончил следом одной мощной, пульсирующей волной. Пальцы сжали мои бёдра. Чувствовалось, как он подрагивает внутри, как тепло разливается по низу живота, смешиваясь с моим собственным. Он не говорил ни слова. Только дышал тяжело, прерывисто, уткнувшись носом в мою ключицу.              Итачи, впитав наше общее наслаждение, кончил последним. Беззвучно. Просто прижался всем телом к спине и замер, пульсируя в самой глубине. Его горячее дыхание обжигало шею.              Мы лежали. Не двигались. Они не выходили. Наши тела были сплетены, влажные, тяжёлые. Простыни под нами промокли от пота, слёз и всего того, что мы не могли назвать словами.              Сознание уплывало. Тело мне не подчинялось: безвольное, расслабленное.              Когда дыхание выровнялось, они вышли из меня с величайшей осторожностью. Я всхлипнула, потревоженная в полусне, мокрая от слёз, уставшая, но без напряжения, которое держало меня весь день. Без того комка в груди, который сжимался каждый раз, когда я вспоминала умерших. Без дрожи в пальцах, которая началась утром и не проходила до вечера.              Итачи встал и принёс тёплое, влажное полотенце. Обтёр бёдра, живот, грудь. Движения были заботливыми, как уход за больной, не больше и не меньше того, что нужно.              Тоширо поправил подушку, натянул одеяло. Меня уложили заново, на спину, чтобы легче дышалось.              Я уже почти спала, когда услышала их тихие, почти беззвучные голоса.              — Уснула? — спросил Тоширо.              — Почти, — ответил Итачи ложась слева и положил руку на живот, согревая.              Тоширо лёг справа и осторожно закинул ногу поверх нас обоих, стискивая, укрывая, но в этом собственническом жесте теперь была мягкость.              — Как она? — Голос его был непривычно неуверенным.              — Устала, — сказал Итачи. — Но уже хорошо. Завтра будет лучше.              Тоширо помолчал. Потом кивнул. Его пальцы, гладившие мой висок, замерли.              — Знаешь, Учиха… Иногда я боюсь, что однажды она перестанет быть бурей. Что мы её... приручим. И она погаснет.              Итачи молчал долго. Я чувствовала, как его пальцы на животе чуть сжались, а потом разжались.              — Мы не приручаем бурю, — ответил он наконец. — Мы строим для неё дом. Куда она всегда может вернуться, чтобы отдохнуть. А завтра снова будет бушевать.              Тоширо повернул голову. А потом тихо, почти неслышно фыркнул.              — Ты… всегда такой мудрёный?              — Всегда, — ответил Итачи без улыбки. Но я почувствовала, как уголок его губ дрогнул там, где он прижимался к моей макушке.              Я не спала. Слышала каждое слово. И улыбалась в темноте, между ними, с закрытыми глазами. Не широко, не радостно. Тихо. Одними уголками губ. Так улыбаются, когда внутри наконец становится спокойно.              «Мы не приручаем бурю. Мы строим для неё дом».              Завтра я снова стану Бурей. Буду дразнить их, кусать, царапать, требовать внимания. Буду бегать по дому босиком, оставляя мокрые следы после душа. Буду смеяться громко и не вовремя. Буду злиться на них за то, что слишком много работают. Буду варить суп, лепить котиков, и ждать их с работы, чувствуя, как внутри шевелятся двое.              Но сегодня я была просто их. Уставшая. Слабая. Распахнутая.              Последнее, что осозналось перед сном: дождь за окном. Их дыхание. И то, что я не одна. Никогда больше не одна.       

* * *

      

Глубокая ночь.

      Луна за окном. Тихая, бледная, размытая дождём.              Она спала между ними по-настоящему. Дыхание ровное, губы чуть приоткрыты. Иногда мурлыкала во сне едва слышно, на выдохе.              Итачи смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Одна рука лежала на её животе, там, где под кожей спали двое. Не давил, не гладил, просто держал: ладонь раскрыта, пальцы чуть согнуты, будто боялся раздавить. Даже во сне он относился к ней как к хрупкой вещи, которую могут отнять. Которую уже отнимали.              Другая рука в её волосах. Он всегда касался волос, перебирал пряди медленно, благоговейно, будто это была святыня. Находил самые тонкие, самые светлые прядки, накручивал на палец, отпускал. Пальцы двигались так, словно он боялся: если потревожит — запретят. Или он сам себе запретит.              Он касался волос, потому что тело было слишком интимным. Слишком опасным. Слишком легко причинить боль. А волосы можно было трогать вечно. Они не жаловались. Не уворачивались. Просто лежали в его ладони — тёплые, живые, её.              Тоширо лежал напротив и гладил её по голове. Вальяжно, снисходительно, с ленивой собственнической небрежностью. Тяжёлой рукой, которая обычно сжимала меч или подписывала приказы, а теперь двигалась против шерсти, сминая непослушные бирюзовые пряди. Как большой кот, который позволяет себе ласку, но делает вид, что ему всё равно. Итачи знал: на самом деле пальцы чуть задерживались на каждом завитке, запоминали текстуру, впитывали тепло. Но виду Тоширо не подавал.              Другая его рука по-хозяйски лежала на её бедре. Там, где тело было самым тёплым. Там, где он мог чувствовать её пульс.              — Она даже во сне мяукает, — сказал Тоширо тихо, почти небрежно. — Ты замечал?              — Да.              Тоширо усмехнулся, не открывая глаз.              — Чертовски мило.              Итачи не ответил. Только уголок губ дрогнул, та самая улыбка, которую никто не видел, кроме неё. А она спала.              Тишина. Капли по крыше. Её дыхание.              — Знаешь, что меня в ней бесит? — Тоширо открыл глаза, посмотрел в потолок. — Дерзость. Говорит «нет», и смотрит так, будто я никто.              — Она не притворяется, — сказал Итачи. — Даже когда боится.              — Я знаю. Обожаю, хотя бесит.              Тоширо помолчал. Пальцы замерли на её виске — редкий жест нежности, который он позволял себе, только когда она спала и не могла увидеть. Итачи отметил, как бережно он коснулся.              — Ты её бережёшь, — сказал Тоширо. — Как будто каждый миг последний.              — Потому что так и есть.              Тоширо повернул голову, посмотрел на него. Итачи не отвёл взгляда. Его пальцы всё ещё перебирали её волосы: размеренно, успокаивающе, будто он гладил не её, а самого себя.              — А я не умею беречь, — сказал Тоширо. — Я хочу, чтобы она кричала. Царапалась. Брыкалась.              — Знаю.              Тоширо фыркнул. Почти смех. Его рука на её бедре чуть сжалась — рефлекс, который он не контролировал. Итачи заметил. Но ничего не сказал. Только пальцы в её волосах на мгновение замерли и продолжили.              — Ты… что чувствуешь, когда она тебя целует? Просто так. Без причины.              Итачи долго молчал. Погладил её живот. Там, под кожей, спали двое. Его двое. Иногда он до сих пор не верил, что это правда. Потом сказал:              — Что жив. Что я не призрак.              Тоширо кивнул. Не удивился. Медленно, почти задумчиво, провёл большим пальцем по её виску, где билась голубая жилка.              — А она меня… — он запнулся, подбирая слово. — Делает человеком. Звучит глупо.              — Нет.              Снова тишина. Луна скользнула по лицу спящей, высветила спокойные черты. Она вздохнула во сне, повернулась на бок, прижалась к Тоширо грудью, к Итачи бёдрами. Её пальцы, лежавшие на животе, чуть шевельнулись, будто во сне проверяла, там ли ещё котята.              Итачи осторожно убрал руку с живота, чтобы не разбудить, и положил на её бедро, поверх руки Тоширо, которая уже лежала там. Не сжал. Просто накрыл.              Тоширо не отдёрнул. Не усмехнулся. Только выдохнул тихо, почти неслышно. Итачи почувствовал этот выдох кожей: он прошёл по её волосам, по его пальцам, по предплечью.              — Ты думаешь, она выбрала нас? — спросил Тоширо. — Или мы сами…              — Неважно, — перебил Итачи мягко.              Он придвинулся ближе, вжимаясь грудью в её спину, и поверх её плеча их взгляды встретились. Тоширо смотрел на него молча, и в бирюзовых глазах не было ни соперничества, ни насмешки. Лишь понимание.              Тоширо снова опустил взгляд на неё. На руку Итачи, которая всё ещё лежала на его руке, на её бедре.              Итачи уткнулся носом в затылок, в взъерошенную бирюзовую гриву. Вдохнул медленно, глубоко — клубника, тепло, она. Позволил себе этот жест, потому что сейчас, ночью, когда она спала, никто не увидел бы, насколько он уязвим, насколько зависим.              Тоширо закрыл глаза. Его рука, что лежала под рукой Итачи на её бедре, чуть сжалась поверх их переплетённых пальцев.              — Тогда пусть будет так, — выдохнул Тоширо. — Моя. Оба мои. Вернее, все четверо.              Дождь за окном. Тишина.              Они не говорили больше ничего. Итачи всё ещё благоговейно перебирал её волосы, будто молился. Пальцы Тоширо неподвижно лежали на её бедре. Он не гладил, просто держал.              Два человека. Две разных ласки. Один дом. Она в центре.