Араси — новый герой?

      29 октября

      Вибрирующий сигнал будильника прошил предрассветную тишину настойчивой, пульсирующей трелью. Сознание ещё плавало где-то на границе сна, а пальцы уже шарили под подушкой, нащупывая холодный корпус раскладушки. Окостеневшие пальцы едва справились с тугой кнопкой, но резкий щелчок всё же оборвал звон.              В комнате было темно и тихо. За окнами стояла та глубокая, вязкая мгла, что бывает лишь перед самым рассветом, когда даже птицы ещё не решаются нарушить покой.              Идеальное время, чтобы улизнуть.              «Бенто. Огромное. Чтобы на весь день хватило. Переговоры с Каге выпьют из Тоширо все соки, если не подкрепить как следует».              План созрел ещё вчера. Оставалось лишь осуществить.              Медленно, миллиметр за миллиметром, я начала выскальзывать из-под одеяла. Но тяжёлая рука, лежавшая поперёк груди, рефлекторно сжалась, придавив обратно к матрасу. Лапа снежного барса, охранявшего добычу.              Справа, уткнувшись носом в плечо завозился Итачи. Его горячая ладонь скользнула по плечу и принялась выводить медленные, успокаивающие круги. Будто уговаривая. Будто зная.              Два хищника, две стены из мышц и тепла, сомкнувшиеся в непроницаемый кокон. Шевелиться дальше оказалось невозможно. Не встать, не дёрнуться, не то что перебраться.              «Сговорились. Точно сговорились».              Из горла вырвалось недовольное, приглушённое урчание — протест, лишённый всякой силы. В ответ раздалось сонное, низкое бормотание:              — Куда собралась, неугомонная? Спи, утро...              Тоширо даже не открыл глаз. Только рука стала тяжелее, а дыхание осталось ровным, как у большого хищника, уверенного, что добыча никуда не денется.              Обезоруженная этим двойным, молчаливым сопротивлением, я позволила теплу окутать себя. Напряжение ушло, растворилось в их запахах — морозной мяты и тёплого сандала. План рухнул, не успев толком начаться, и сон накрыл с головой, прежде чем успела найти новый.       

* * *

      Запах прокрался в сон раньше, чем сознание. Жареная рыба, сладковатый мисо, омлет — ароматы сплетались в соблазнительную волну и тянули за собой, как тянут котёнка за бантик. Нос задёргался сам собой, ловя знакомые ноты. Желудок отозвался громким, требовательным урчанием.              Веки разлепились с трудом. За окном струился яркий свет. Дождь наконец-то кончился, оставив после себя лишь тишину и влажный воздух. Рядом, на краю кровати, сидел Итачи. Уже одетый. В фартуке. С идеально прямой спиной и тем самым бесконечным терпением, которое почему-то сейчас выводило из себя.              — Араси, пора завтракать. Хитсугая-кун и Юу-кун ушли.              Голос мягкий, обволакивающий. Но смысл слов вонзился в сонное сознание острой занозой.              «Ушли. Без бенто. Без меня».              Воспоминание об утреннем провале вспыхнуло мгновенно и подожгло фитиль.              — Ты! — из горла вырвалось возмущённое шипение. — Вы меня усыпили!              Рука метнулась вперёд раньше, чем мозг успел отдать приказ. Зубы сомкнулись на его предплечье, там, где он заранее закатал рукав и подставил кожу, как подставляют красную тряпку разъярённому быку.              «Знал. Знал, что я укушу. И специально сидел и ждал».              От этой мысли захотелось укусить ещё раз. И ещё. Итачи даже не дрогнул. Только уголок губ едва заметно пополз вверх, и это лишь подлило масла в огонь.              — Гад! — прошипела сквозь зубы, вцепилась в ворот его юкаты и дёрнула на себя.              Он не сопротивлялся. Позволил утянуть себя на кровать, позволил нависнуть сверху, позволял всё. Его ладони легли на бёдра, не останавливая, не сжимая, просто поддерживая снизу, чтобы тяжесть живота не давила слишком сильно. Жест был настолько привычным, настолько бережным, что на мгновение сбил весь боевой настрой. Но лишь на мгновение.              — Я встала! По будильнику! — ткнула пальцем в его грудь, туда, где под тканью угадывался рельеф мышц. — Хотела сделать бенто! Огромное! С мясом!              — Знаю.              — А вы! — новый тычок. — Сговорились! Усыпили! Как котят в коробке!              — Ты была уставшей.              — Я была в ярости!              Он смотрел снизу вверх: спокойный, тёплый, с этими невозможными чёрными глазами, в которых не было ни капли раскаяния. Только тихое, сытое удовлетворение хищника, загнавшего добычу обратно в логово.              Пальцы снова сжались на его воротнике. Хотелось трепать, кусать, вытрясти из него хоть тень вины. Но сил уже не было, только булькающее где-то в груди раздражение пополам с облегчением.              — Ненавижу, — буркнула беззубо. — Обоих.              Он выдержал паузу ровно до того момента, как последние искры негодования погасли в моих глазах. Затем перевёл взгляд на окно, где солнечный свет уже наливал комнату сиянием. И только тогда заговорил снова:              — Дождь кончился.              Два простых, тихих слова. Но в комнате вдруг стало теплее.              — Я помню своё обещание. Прогуляться.              Спокойная констатация, не допускающая возражений. И от этого ещё более волнующая. Слова упали в тишину, как камешки в пруд. Круги разошлись мгновенно.              Злость испарилась. Её место заняло предвкушение, горячее и щекотное. Уши запылали, а губы сами собой растянулись в широкую, совершенно кошачью улыбку.              — Свидание! — выпалила, подскакивая на месте. — То самое! Из игры! А я уже и забыла...              Врала, конечно. Ничего не забыла. Просто ждала, когда он сам напомнит.              — Устроим марафон сладостей! — идея вспыхнула мгновенно, как искра. — Зайдём во все кондитерские! И в ту, где эклеры с заварным кремом, и в ту, где пирожные с чёрной смородиной! И...              Он слушал. Не перебивал. А в глубине его глаз уже плясали знакомые черти, что появлялись всякий раз, когда он знал: день обещает быть долгим и совершенно безумным.              — Итачи…              — М?              — Какой же ты... — звонкий чмок в лоб. — ...милашка! — в нос. — Мой кошак! — в щёку, в другую, в уголок губ, куда попало, с громкими, влажными, совершенно неприличными «чмок».              Душила его в объятиях, прижимаясь всем телом, втираясь щекой, носом, лбом. Агрессивное умиление требовало выхода, и остановиться не было никакой возможности.              Итачи не пытался утихомирить. Только руки на моих бёдрах чуть сжались крепче, удерживая на месте, и грудная клетка подо мной завибрировала от беззвучного, счастливого смеха.              «Мой. Мой кошак. Никому не отдам».              Поток восторженного щебетания прервался сам собой. Запыхавшаяся, всё ещё нависая над ним, я потянулась к тумбочке. Пальцы нащупали холодный корпус раскладушки. Один резкий щелчок, и телефон распахнулся.              В кадре Итачи лежал подо мной. Никакой невозмутимости. Растрёпанные чёрные пряди разметались по подушке, на скулах лёгкий румянец, а в глазах то самое обожание, что он никогда не произносил вслух.              Щёлк.              — Память. На время, что ты проведёшь здесь. Пока я буду в Сейрейтее.              Он лишь кивнул.              Телефон отлетел куда-то в сторону, в складки одеяла. И всё началось бы по новой, но в этот момент внутри ощутимо толкнули. Сразу двое, будто решили напомнить, что они тоже здесь и тоже голодны.              Итачи замер. Его ладонь скользнула с моего бедра на живот и легла ровно там, где только что прошлась маленькая пяточка.              — Доброе утро и вам двоим, — произнёс он с той самой редкой, тёплой улыбкой, предназначенной лишь для нас троих.              Я пискнула, всхлипнула от переизбытка чувств и снова бросилась душить его в объятиях. Но поцеловать уже не успела, мир качнулся. Итачи поднялся одним плавным движением, вместе со мной на руках. Мои ноги инстинктивно обхватили его талию, руки вцепились в плечи.              — Завтрак стынет, — напомнил он, шагая в сторону кухни.              — Не отпущу, — пробурчала я, уткнувшись носом в его шею и продолжая покрывать поцелуями всё, до чего могла дотянуться: кадык, челюсть, ухо.              — Я и не прошу.              Так и вплыли на кухню: Итачи, прямой и невозмутимый, с урчащей, тискающей его кошкой на руках. Жареная рыба, омлет и мисо-суп уже стояли на столе. Он опустил меня на татами, и я наконец разомкнула руки. Только хвост, фантомный, но совершенно реальный в своём нежелании отпускать, ещё пару мгновений обвивал его бедро.       

* * *

      Завтрак исчез с тарелки, кажется, быстрее, чем попал на стол. Вкуса почти не почувствовала, только смутно отметила, что омлет был воздушным, а рыба поджаристой, как люблю. Итачи, сидевший напротив, даже не успел поднять палочки.              — Спасибочки! Всё! Я собираться!              Подскочила, едва не опрокинув чашку, и метнулась в спальню прежде, чем он успел что-то ответить. За спиной послышался тихий, почти беззвучный выдох — его версия смеха.              В спальне царил полумрак, пахло нами тремя. Остановилась на секунду, прижав ладони к животу. Там, внутри, уже привычно ворочались двое, словно почувствовав, что сегодня будет что-то интересное. Маленькие, тёплые толчки.              «Наелись? Хорошо. Маме нужно навести красоту. Ждите».              Туалетный столик встретил холодным блеском ламп. Опустилась на высокий стул, выдохнула, закрыла глаза и привычным усилием направила всю восстановившуюся чакру в печать на лбу. Привычка.              Затем ритуал. Кисточки, баночки, помада. Чёлка ложилась аккуратными прядями набок, короткие пряди на макушке топорщились привычной «ёлочкой». В зеркале отражалось лицо: раскрасневшееся, с блестящими глазами и такой счастливой улыбкой, которую невозможно было стереть даже ради приличия.              Фантомный хвост подёргивался у бедра. Пальцы теребили край кисточки, а ноги никак не находили себе места. Предвкушение бурлило под кожей, требуя выхода.              В отражении за спиной мелькнула беззвучная тень. Не заметила, когда он появился. Итачи стоял в дверях спальни, значит, посуда уже вымыта. За моей спиной кровать была заправлена идеально, одеяло разглажено до последней складки, и ни намёка на утреннюю возню.              Он смотрел. Спокойно, открыто, без тени смущения. Так смотрят на что-то ценное, чему не нужны слова.              Мои пальцы замерли на полпути к лицу. Встретилась с ним взглядом в зеркале и почувствовала, как шею заливает жаром.              — Что? — вырвалось немного резче, чем хотелось.              — Не отвлекайся.              Фыркнула, отвернулась, схватила кисточку. Но в зеркале всё равно видела: он не отвёл взгляд. Так и стоял, любуясь.              Когда последний штрих лёг на губы, я подскочила со стула и метнулась к шкафу. Распахнула дверцы, пробежалась пальцами по ряду кимоно. Голубое слишком торжественное. Юката слишком просто. А, вот. Бирюзовое. То самое, что сшил Тенгу. Мягкое, послушное, с разрезами на бёдрах. Созданное для бега.              — Это, — выдохнула довольно и, даже не задумываясь, начала одеваться.              Итачи тут же возник рядом. Его пальцы перехватили край ткани, помогли расправить складки на плечах, на бёдрах. Движения точные, привычные — он делал это уже много раз. Но сегодня в них сквозило что-то ещё. Лёгкость. Предвкушение. Он улыбался. Не той редкой, едва заметной улыбкой, которую нужно вылавливать из уголков губ. А по-настоящему: глазами, лицом, всей своей обычно сдержанной сутью. Будто ему самому не терпелось сбежать из этого дома навстречу сладостям и безумной скачке по городу.              Его ладони как обычно задержались на животе. Ткань легла ровно, а его руки остались. Горячие пальцы расправили пояс, скользнули по округлости, замерли. И в ответ пришли два маленьких, настойчивых толчка. Котята проснулись окончательно, здороваясь с отцом.              — Беспокойные, — прошептала я, кладя ладонь поверх его.              — В мать, — отозвался он так тихо, что можно было не расслышать. Но я расслышала. — Сегодня им будет весело.              Подняла голову, встретилась с его тёмным, как омут, взглядом и улыбнулась в ответ — широко, открыто, счастливо. Он был прав. Будет.              Он ответил лёгкой, почти озорной усмешкой.              — Чулочки, — напомнила я шёпотом.              Он уже держал их в руках. Опустился на колени, помогая натянуть тёплую шерсть на щиколотки, икры, колени. Каждое движение медленное, бережное, с той молчаливой нежностью, которую он никогда не произносил вслух. Но пальцы его чуть подрагивали от сдерживаемого нетерпения.              — Готова, — выдохнула, когда последняя складочка легла на место. — Веди меня, кошак! Марафон сладостей ждать не будет!              Он выпрямился, но не отошёл. Замер в шаге, скользнув взглядом по бирюзовому кимоно, по рассыпавшимся волосам, по лицу, задержался на губах и пополз выше, к глазам.              — Прекрасно выглядишь.              Голос бархатный, низкий, с той особой интонацией, от которой внутри всё переворачивалось. Не дежурный комплимент. Констатация. Будто он только что увидел что-то бесценное и счёл нужным сообщить об этом вслух.              Кровь прилила к щекам, а кончики ушей запылали так, что хоть подушкой прикрывайся. Губы дрогнули, растягиваясь в самодовольной ухмылке.              — С-спасибо, — пискнула, не в силах отвести взгляд.              Он чуть склонил голову набок, и в бездонных глазах мелькнули знакомые черти. Потом шагнул ближе, взял мою ладонь, поднёс к губам и поцеловал. Чуть выше костяшек.              — Я рад, что ты выбрала меня для этого дня.              Сердце ёкнуло и замерло где-то в горле.              — Глупый кошак.              Я схватила его под локоть и потянула вперёд на улицу, по мокрой после дождя дороге. Солнце уже выглянуло, и воздух пах влажной листвой, свежестью и обещанием чего-то очень вкусного.              — Я такое придумала! — выпалила, не сбавляя шага. — Нужно заказывать разные вкусняшки, чтобы можно было меняться!              — Прекрасная идея, — кивнул Итачи.              — Как здорово, что ты ешь сладости, не то, что Тоширо, — задумалась и хихикнула, представив гору пирожных. — Мы сможем попробовать в два раза больше! Чур, я плачу...              — Ни за что, — перебил он. Голос стал твёрже, взгляд серьёзным.              «Ага, вот она, его жёсткая сторона. Давно не виделись».              — М-р-р, красавчик, — ласково протянула, заглядывая в глубину его потемневших глаз. — Привет-привет. Тебя я тоже люблю, ня-ха-ха!              На мгновение его шаг сбился. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но я почувствовала. А потом он резко выдохнул и повёл меня к первой витрине.       

* * *

      В первой же кондитерской, едва переступив порог, я поняла, что будет непросто. Воздух здесь был густым от ароматов ванили и шоколада, но ещё гуще от взглядов. Девушки за столиками, официантка, даже дама за кассой — все, как по команде, уставились на Итачи.              «Смотрите. Смотрите внимательно. Он мой».              — Добро пожаловать! — проворковала официантка, возникая у порога. Её взгляд скользнул по Итачи и застыл, на губах расцвела восторженная улыбка. — Учиха-сама! Рады приветствовать в нашем кафе.              Он вежливо кивнул, попросил столик на двоих. Девушка перевела взгляд на меня, на мой живот, и её брови едва заметно дрогнули. Тень пробежала по лицу — не то презрение, не то зависть. Я оскалилась в ответ, и она тут же отвернулась.              — Прошу за мной.              Итачи прошёл к столику у окна, невозмутимый, как тень, и сел напротив, даже не взглянув по сторонам. Я плюхнулась на стул, чувствуя, как фантомный хвост нервно дёргается у бедра.              — Так много интересненького... — протянула, впившись взглядом в меню. — С чего бы начать?..              — Сегодня у нас новинка! — официантка склонилась к Итачи, коснулась его руки, перелистывая страницу. — Вот, посмотрите...              «Драная кошка. Лапы убрала».              — Да, спасибо, — кивнул он, поднимая на меня глаза. — Чего бы ты хотела, Араси?              — Вот это, с клубничкой, — ткнула пальцем в картинку. — И пирожное с чёрной смородиной. Обожаю кисло-сладкую смесь, мр-рня-я...              Прикрыла глаза, предвкушая, и довольно заёрзала на стуле. Итачи заказал чай и пирожное с апельсиновым кремом для себя. Официантка нехотя удалилась.              Оглядев зал, поняла — это кафе было наполнено исключительно девушками. И все они пялились на Итачи с тем же восхищением, что и наша официантка. Жадно. Голодно. А он сидел напротив, спокойный, как гладь озера в безветренный день, и даже не замечал их. Его внимание целиком принадлежало меню, и мне.              «Он счастлив, — вдруг осознала, глядя, как он изучает список десертов. — Ему правда нравится это. Сладости. Кондитерские. И я».              Мысль отозвалась тёплой волной где-то под сердцем. Я совместила себя с его любимым хобби, и теперь он сидит напротив, на нашем первом настоящем свидании, и в его глазах плещется тихое, глубокое удовольствие. Никакой невозмутимости. Просто покой.              И тогда я не удержалась.              — На тебя все смотрят, — промурлыкала, подперев подбородок ладонью и косясь на стайку девушек у окна. — По-моему, вон та, с косичками, сейчас выпадет из декольте.              Итачи даже не обернулся. Только ресницы едва заметно дрогнули, а в глубине глаз мелькнуло то самое выражение, которое я знала слишком хорошо. Ему это нравилось и забавляло. То, как я метила территорию, даже не вставая со стула. Будто он говорил: «Ревнуй. Мне это нравится. Ты и так знаешь, что я твой».              — Пусть, — протянул он, делая глоток чая. В голосе прорезалась ленивая, сытая интонация, как довольное урчание. — Я здесь не для них.              Четыре простых, тихих слова. Но внутри всё перевернулось от тепла, которое они несли.              Официантка вернулась с подносом, выставила перед нами заказ. Мило улыбнулась, бросила на меня взгляд — оценивающий, быстрый, как укол, — и, виляя бёдрами, удалилась.              Я проводила её взглядом, хмыкнула.              — Ого, какая походка. Интересно, у меня так получится?              — У тебя лучше, — отозвался он.              — Ня? Шутишь? — оторопела, поворачиваясь к нему. Встретилась с его потемневшим взглядом и заметно покраснела. — Я же беременная кошка. Колобок на ножках. Какая уж тут походка.              — Нет.              «Божечки-кошечки, он серьёзно».              Опустила взгляд на тарелку и напряглась. Пирожное лежало передо мной: воздушное, розовое, со взбитыми сливками и алой клубникой. Такое же, как то, чем кормил Акио. Пальцы сжали вилку до побеления. В горле встал ком. Сердце тревожно забилось где-то у самого горла.              «Это просто торт. Просто мука, сахар и масло. Здесь только ты и Итачи».              — Араси, хочешь начать с моего? — его голос прозвучал мягко, ненавязчиво.              — Давай, — выдохнула, откладывая свою вилку.              Убрала прядь за ухо, склонилась к протянутому кусочку. Его пирожное было с апельсиновым кремом. Обхватила вилку губами, стянула кусочек. Приторная сладость разлилась на языке. Зажмурилась.              — Не закрывай глаза, смотри на меня, — настоял он.              — Догадался, значит? — горько усмехнулась. — Не удивительно, это же ты.              — Ты ни разу не готовила сладкую выпечку, — заметил он.              — Не то чтобы не хотела... Просто перед глазами сразу появляется Акио и... — напряжённо нахмурилась, беспокойно заелозила на месте. — Думала, само пройдёт...              — Не заставляй себя.              — Нет-нет-нет, это не так! — вскинула голову. — Я решила: пока ты рядом, может, получится заменить те воспоминания? Встретиться со страхом лицом к лицу... И речь всего лишь о тортиках, какой позор.              — Ты стала меньше бояться грозы, — заметил он, протягивая ещё один кусочек. — Справишься.              — Думаешь? — задумчиво пробубнила, снова стягивая сладкий ломтик губами.              — Уверен.              — С пауками как-то сложнее, — поёжилась и нервно обняла себя руками.              — Араси, — он посмотрел прямо в глаза. — Ты умница.              И улыбнулся. По-настоящему открыто, тепло, ослепительно. Так, что у меня перехватило дыхание.              «Пресвятые котятки, как ярко! Так и ослепнуть можно!»              Со всех сторон послышался восторженный девичий визг. Кто-то свалился на пол без чувств. У кого-то из носа пошла кровь.              — Полегче, красавчик, иначе съедят тебя, — скептично оглядевшись, настояла и не сдержала смешка.              Подняла вилку со своей тарелки. Задержала дыхание. Отломила кусочек. Сунула в рот. Приторно. Мягко. Клубника. И всё. Только вкус. Никакого ужаса. Никакой ледяной воды, смыкающейся над головой.              — Я смогла. Кошак, я смогла!              Внутри распускался огромный, тёплый цветок. Итачи смотрел на меня без жалости, без тревоги. Только тепло и гордость. Он знал.              Потом взяла второе пирожное с чёрной смородиной. Откусила и замерла. Вкус был другим. Кисло-сладким, ярким. И он ударил не в прошлое с Акио, а в другое воспоминание. Тоширо. Кафе. То же самое пирожное. Как он сидел рядом и смотрел на меня с этой своей наглой усмешкой.              — Ах, я помню этот вкус! — выпалила раньше, чем подумала. — Ела его на свидании с Тоширо. Ой... прости, не вовремя.              Итачи заинтересованно приподнял бровь.              — Расскажи.              — Да-а, ничего такого... Он тогда... — вспомнив, я стыдливо покраснела и прижала ладони к щекам. — О, Боже! Да вы двое издевались надо мной как могли!              Он промолчал. Но я заметила, как в уголках его глаз собрались крошечные морщинки, что появлялись только тогда, когда он был по-настоящему счастлив.              — Ты же меня в первый раз...              Воспоминание вспыхнуло до кончиков ушей. Его прикосновения. Его губы. Моя собственная неопытность, желание и стыд. Ярко вспыхнула, ошарашенно округлив глаза. С грохотом приложилась лбом о стол и стыдливо закрыла голову руками.              Горячая ладонь легла на макушку, принялась ласково поглаживать. Я заелозила лбом по прохладной поверхности, чувствуя, как горят уши.              — Блин, дурак, Итачи... Дурак, — обиженно пробубнила и нерешительно подняла голову.              — Будешь ещё? — предложил он, протягивая на вилке ещё один кусочек своего пирожного.              — Буду, — согласилась, надув губы. — Очень вкусно.              Немного успокоившись, взяла вилку, наколола кусочек своего смородинового пирожного и протянула ему. Он послушно открыл рот, принимая угощение, и я почувствовала, как по залу прокатилась волна изумлённых вздохов.              — Вкусно? — промурлыкала, нагло глядя ему в глаза.              — Очень, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего внутри всё затрепетало.              «Смотрите. Смотрите все. Видите, как он ест с моей руки? Видите, какой он послушный, какой тёплый? Он мой. И никто из вас никогда не узнает, какой он на самом деле. А я знаю. Завидуйте».              Девушки за соседними столиками переглядывались, перешёптывались, но я не обращала на них внимания. Самодовольная, дерзкая, счастливая до кончиков ушей. Моё сокровище. Мой кошак.       

* * *

      Покончив с пирожными и успокоившись, я принялась неторопливо допивать чай. Итачи сидел напротив и смотрел на меня с тем же восхищённым выражением, от которого сердце билось быстрее.              — Пошли дальше гулять, — предложила, поднимаясь.              — Да, — он поднялся следом. — Я знаю ещё одно место. Там подают данго с ореховой пастой.              «Он знает. Он правда знает все кондитерские в городе».              Осознание накрыло тёплой волной. Это не просто свидание. Это его мир, в который он меня впускает. Мир тихих удовольствий, которые он так долго себе запрещал.              На улице было свежо и солнечно. Воздух пах мокрой листвой и теплом просыпающегося города. Едва дверь кафе закрылась за спиной, я притянула его за локоть к себе, обхватила обеими руками, прижимаясь грудью. Фантомный хвост обвил его бедро, а из горла сам собой вырвался низкий, довольный звук.              — М-р-р-р...              Итачи не отстранился, чуть сбавил шаг, подстраиваясь под мой ритм, и повёл дальше — туда, где обещанное данго ждало нас за следующим поворотом.              — Тебе понравилось, — заметил он, не спрашивая.              — Мр-р-р, — подтвердила. — Очень. И сладости. И ты. Особенно ты.              Он лишь резче выдохнул — его версия смеха — и ничего не ответил.              Так мы и шли: я, прижавшись к его боку и довольно урча, он молчаливый и тёплый, уводящий меня всё дальше по улицам Конохи.              Но до данго мы не дошли. Навстречу попались два знакомых силуэта: Неджи и Тентен. Шли вместе, о чём-то переговариваясь. Заметив нас, оба остановились.              — Араси-сан! — Тентен улыбнулась, но тут же перевела взгляд на Итачи и слегка напряглась. Не от страха, скорее, от непривычки видеть его вот так, под руку с женщиной, ещё и со мной.              — Привет-привет! — замахала я свободной рукой. — Как хорошо, что встретила вас!              Итачи вежливо кивнул обоим, но не сделал ни шага в сторону, не высвободил локоть. Так и стоял, как мой личный плюшевый кошак, спокойный и невозмутимый.              Тентен открыла было рот, чтобы что-то сказать, но осеклась. Её взгляд упал на мой живот. Замер. Глаза расширились. Она моргнула раз, другой. Потом резко отдёрнула взгляд в сторону, будто увидела что-то неприличное. Но через секунду её глаза снова вернулись к моему животу, помимо воли.              — Араси-сан... вы... — голос дрогнул, сорвался на полтона выше. — Вы... э-э-э...              Она явно пыталась подобрать вежливые слова. Получалось плохо. Щёки пошли пятнами.              — Я-я... То есть... Очень рада вас видеть! Да! Именно так!              Я усмехнулась. Никогда не видела, чтобы Тентен так отчаянно боролась с собственными глазами.              — Тентен-нян, у нас тридцать первого октября будет вечеринка! Только для девочек. Придёшь?              — Вечеринка?.. — пробормотала она, всё ещё косясь на мой живот с выражением священного ужаса пополам с восторгом. — На Хэллоуин?.. Да... да, конечно...              Она замолчала. Перевела взгляд на Неджи, который стоял рядом и смотрел на мой живот без тени удивления. Как на нечто само собой разумеющееся.              Тентен прищурилась.              — Неджи, — произнесла она ледяным тоном. — Ты... ты видел уже?              — Видел, — ровно ответил он.              — И ты... не удивлён?              — Нет.              Повисла пауза. Тентен медленно вдохнула, досчитала до трёх — я видела, как шевелятся её губы, — а потом резко вцепилась в плечо своего напарника и принялась трясти.              — Ты знал?! Знал и не сказал мне?! Неджи, ты невозможный человек! Я тебя сейчас ударю, честное слово! Ты видел, и даже словом не обмолвился?! Стоишь тут, как статуя, а у Араси-сан... у неё же!.. — она захлебнулась эмоциями и снова тряхнула его, уже слабее. — Да объясни ты хоть что-нибудь!              Неджи перенёс тряску со стоическим спокойствием, достойным Хьюга.              — Мне показалось неуместным обсуждать это без её согласия, — произнёс он, когда Тентен наконец выдохлась.              — Неуместным?! — взвизгнула она, но уже не зло, а скорее беспомощно. — Неджи!              — Тентен-нян, — я не выдержала и расхохоталась, — прости, что не сказала раньше. Мы не виделись почти полгода...              — Да-да, с медосмотра... — пробормотала она, отпуская плечо Неджи и делая глубокий вдох. — Но это же совсем другое! То есть я слышала, конечно, слухи ходили... но своими глазами... — она снова уставилась на мой живот, теперь уже открыто, с жадным любопытством. — Араси-сан, это... двойня, да?              Я кивнула, чувствуя, как губы сами растягиваются в широкой, гордой улыбке. Потом пихнула плечо Итачи грудью.              — Мои котята. От кошака.              И покосилась на Итачи. Он стоял всё так же прямо, всё так же молча. Но в тёмных глазах светилось то самое выражение, которое я видела лишь несколько раз в жизни. Глубокое, тёплое, сытое. Так кот смотрит на солнце, когда точно знает: оно его.              «Гордится. Мой кошак гордится. Тем, что я его. Тем, что котята его. Тем, что я сейчас всем тут тычу это в нос».              От этой мысли фантомный хвост задрался трубой.              Тентен моргнула. Перевела взгляд с моего живота на Итачи, потом обратно. Потом медленно, очень медленно повернулась к Неджи. Тот стоял всё с тем же невозмутимым видом, будто происходящее касалось его не больше, чем погода за окном.              — Неджи... — голос Тентен дрогнул, балансируя где-то между шоком и истерическим смехом. — Ты слышал, что она сказала? «От кошака». Учиху Итачи. Ко-шак.              — Слышал, — отозвался он ровно.              — И ты... никак не реагируешь?              — Я видел их вместе. Это... логично.              — Логично?! — Тентен всплеснула руками, едва не задев прохожего. — Неджи, это Учиха Итачи! И Араси-сан! Они ждут котят! — Она вдруг замерла и снова уставилась на меня, но теперь уже с выражением, близким к благоговейному ужасу. — Пресвятые небеса... а ведь они будут красивые. Безумно красивые.              — Как папа, — подтвердила я и довольно мурлыкнула, покосившись на Итачи.              Он ничего не сказал. Только чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулся.              Тентен издала короткий смешок и тряхнула головой, словно пыталась прийти в себя.              — Ладно. Мне нужно выпить чаю, чтобы это осознать. Три чашки.              — Хинату-нян тоже зову, — добавила я, отсмеявшись. — Неджи-нян, передашь ей?              Неджи, поправив рукав после недавней тряски, учтиво склонил голову.              — Конечно, передам.              — Вот спасибочки!              Я уже собиралась попрощаться, как взгляд упал на витрину через дорогу. За стеклом, на белоснежном блюде, возлежали эклеры, политые шоколадной глазурью. Крем стекал по бокам толстыми, соблазнительными каплями.              — Ня-а-а!.. — вырвалось само собой. — Ой, простите-извините, мне срочно туда!              Не думая ни секунды, я вцепилась в локоть Итачи и рванула через дорогу, утягивая его за собой.              — Идём-идём-идём! Ты видел?! Эклеры! С шоколадом!              Он не сопротивлялся. Не вздыхал. Не пытался меня притормозить. Просто пересёк улицу рядом со мной — бесшумный, как тень, которую тащит за собой ураган.              «Герой войны. Легенда. Человек, который стоял против Мадары. А теперь бежит через дорогу за эклерами, потому что беременная кошка так захотела».              Эта мысль заставила меня хихикнуть прямо на бегу.              — Ты хоть понимаешь, что ты теперь самый известный шиноби в мире? — выпалила, остановившись у дверей лавки. — А я тебя таскаю за собой, как плюшевого кота.              — Знаю. Мне нравится.       

* * *

      Сознание заволокло сладким туманом. После пятой кондитерской, где мы прикончили белковые пирожные и торт с мёдом, мир стал ярче, громче и стремительнее. Энергия распирала изнутри, как пузырьки в газировке, и требовала выхода. Немедленно.              Я заёрзала на месте, не в силах стоять спокойно. Притоптывала, подпрыгивала, мельтешила вокруг Итачи, то забегая справа, то слева. На макушке взъерошились взбудораженные «кошачьи уши».              — Кошак, — начала вкрадчиво, толкая его бедром в бедро. — Поиграем?              Он перевёл на меня спокойный взгляд, в котором уже мелькало понимание. Знал, что сейчас будет.              — Во что?              — В догонялки! — подпрыгнула на месте, снова толкая его. — Как тогда, помнишь? Ты ещё поймал меня у больницы. Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!              Прижалась к нему всем телом, потёрлась щекой о плечо, заурчала. Потом отстранилась, заглянула в глаза и выпалила:              — Ты самый быстрый. Самый ловкий. Самый умный кошак на свете. Неужели не хочешь размяться?              — Мы только что объелись сладостями, — заметил он, но в голосе не было ни капли протеста. Наоборот, приглашение продолжать. И вызов. «Ну же, уломай меня ещё немного».              — Вот именно! — всплеснула руками. — Энергии море! Её нужно куда-то девать! А то я сейчас лопну, ня-ха-ха!              Снова толкнула его бедром. Потом ещё раз. Затараторила:              — Ну давай! Ты водишь. Считай до десяти. Я не буду далеко убегать, честно-пречестно! Мы просто побегаем, разомнёмся, проветримся...              Итачи смотрел на меня — на этот гиперактивный комок шерсти, который ёрзал, подпрыгивал и тараторил без остановки. И сдался. Его плечи едва заметно опустились, а в уголках губ появилась та самая тень улыбки.              — Хорошо, — произнёс он. — Считаю до десяти.              — Ня-я-я! — взвизгнула от восторга, чмокнула его в щёку. — Не отставай, кошак!              Сорвалась с места, едва он успел произнести «десять». Ветер ударил в лицо, бирюзовые пряди взметнулись, а сердце забилось где-то в горле: от восторга, от сладкого тумана в голове, от предвкушения погони.              «Не отставай, кошак. Покажи, на что способен».              Улочки Конохи мелькали по сторонам. Я петляла, как заяц, то ныряла в переулок, то взлетала на невысокий парапет, то резко меняла направление. Беременность давно научила двигаться плавнее, но не медленнее. Нужно было просто думать на шаг вперёд.              Оглянулась через плечо. Итачи настигал: быстрый, сосредоточенный, с хищной грацией пантеры. Расстояние сокращалось. Ещё немного и догонит.              Резко затормозила. Он выбросил руку вперёд, чтобы схватить меня за плечо, но в последний миг гибко ушла в сторону, пропуская его пальцы в миллиметре от рукава.              — Почти! — хихикнула, отскакивая. — Но не совсем!              И снова дала дёру.              Он не отставал. Дышал ровно, двигался бесшумно, как и всегда. Только в глазах уже плясал тот самый редкий азартный огонёк.              «Давай же, кошак. Догоняй».              Снова замерла, пропуская его рывок мимо. Снова увернулась.              Мы играли в эту игру уже полчаса, и он ни разу меня не коснулся. Не потому, что не мог. Потому что не хотел. Давал мне быть быстрее. Давал мне выигрывать, так же, как делал это когда-то с Саске на тренировках. С той лишь разницей, что в его глазах сейчас плескалось не братское наставничество, а тихое, глубокое обожание.              И тут мир перевернулся.              Сильные руки обхватили меня подмышки, оторвали от земли и прижали к широкой груди. Холодок пробежал по коже — знакомая, отрезвляющая прохлада.              — Попалась, — раздался низкий, урчащий голос над ухом.              — Тоширо! — взвизгнула я, болтая ногами в воздухе. — Ты что тут делаешь?!              Он не отпустил. Устроил поудобнее на предплечье, словно пойманную дичь, и тут же его пальцы скользнули ниже, ощупывая мой всё ещё ёрзающий зад. Сжали, припечатывая к месту, чтобы не дёргалась.              — Переговоры закончились. Иду смотрю: моя жена носится по городу, как угорелая. А этот, — взгляд в сторону Итачи, — ей потакает.              Я замерла. Перевела взгляд с одного на другого. И вдруг поняла.              «Сговорились. Нет, не сговаривались — спелись. Без слов».              Клон Итачи был на переговорах. Настоящий здесь, со мной. Когда переговоры закончились и клон испарился, Итачи узнал всё, что нужно. И повёл меня — мягко, незаметно, своими коварными манёврами — ровно в ту сторону, откуда уже мчался Тоширо, почуявший нашу чакру. Два хищника. Одна добыча. И ни капли стыда.              — Не потакаю, — бесстрастно отозвался Итачи, приближаясь. — Участвую.              Тоширо фыркнул, но улыбку скрыть не сумел. Ворчать полагалось по статусу — капитан, в конце концов, но в бирюзовых глазах уже плескался откровенный, мальчишеский восторг.              — Итог один: она на свободе, — он снова сжал пальцы, и я пискнула, дёргаясь в его руках.              — Пусти! Я хочу ещё побегать! Ну пусти-и-и!              — Разбежалась, — хмыкнул он, не разжимая хватки. — Привет, киса.              Я замерла на мгновение, встретившись с его бирюзовым взглядом. И улыбка сама растянулась до ушей.              — Привет-привет, любовь моя!              Поднырнула вперёд и звонко чмокнула его в губы. Он ответил, но тут же нахмурился.              — Маловато.              — А мне хватит!              Я дёрнулась, будто собираясь выскользнуть влево, он повёлся, сместил вес, готовясь перехватить. Но это был финт. В последний миг я ушла вниз рыбкой, вывернувшись из его хватки так, как умеют только кошки и очень опытные ниндзя. Мои бёдра высвободились, и я приземлилась на обе ноги в метре от него, уже готовая бежать.              Тоширо моргнул. Всего один раз. Но этого хватило.              — Не догонишь! Ня-ха-ха-ха!              И я снова дала дёру.              — Стоять! — рявкнул он, срываясь с места.              Итачи, не проронив ни слова, уже мчался рядом — тенью, скользящей по крышам.              Игра перешла на новый уровень.              Теперь в погоне участвовали оба. Итачи заходил слева, отсекая путь к переулку. Тоширо настигал справа, вынуждая меня петлять. Я хохотала, уворачивалась, проскальзывала у них под носом — раз, другой, третий. Двое сильнейших хищников не могли поймать одну беременную кошку.              «Потому что хотят играть».              Я затормозила у стены. Путь вперёд был закрыт. Итачи слева, Тоширо справа. Ловушка.              — Попалась, — повторил Тоширо, растягивая слово. В его глазах горел азартный огонь.              — Правда? — я склонила голову набок и улыбнулась самой невинной из своих улыбок. — А мне кажется, это вы попались.              Я использовала ровно столько чакры, сколько было безопасно. Подпрыгнула вверх, оттолкнувшись от стены. В воздухе развернулась, перелетела через голову Тоширо и приземлилась прямо на его предплечье. Мои пальцы сомкнулись на его запястье и выше локтя, фиксируя руку в захвате. Ещё мгновение, и я уже сидела у него на плече, на корточках, как кошка на ветке. Наклонилась, приблизив лицо к его лицу.              — Вы двое забыли, кто я такая? — промурлыкала, оскалив клыки. — Покусаю, ня-я.              Тоширо замер. В его бирюзовых глазах промелькнуло что-то среднее между возмущением, гордостью и животным восторгом. Он держал меня одной рукой, не давая упасть.              — Ты… — выдохнул он, и я почувствовала, как его грудная клетка завибрировала от сдерживаемого смеха.              Итачи, стоявший поодаль, издал тот самый тихий, почти беззвучный выдох. Его версия хохота.              — Я же говорила: марафон сладостей даёт энергию! — заявила, удобнее устраиваясь на руке Тоширо. — А теперь неси меня. Я устала.              С высоты его плеча мне на мгновение почудилось: из его белых волос выглядывают круглые белёсые уши, совсем как у снежного барса. Они подрагивали, улавливая каждый звук улицы. А его длиннющий, пушистый хвост с чёрным кончиком хлестал воздух за спиной, выдавая сдерживаемый азарт.              Я скосила взгляд на Итачи, шагавшего рядом. На секунду мне померещилось: из его чёрных прядей выглядывают острые бархатистые уши, а длинный гладкий хвост обвивает мою щиколотку — мягко, но настойчиво, будто напоминая: «Я здесь».              «Два кошака, — хихикнула я про себя. — Один пушистый и хлесткий, второй гладкий и тихий. И оба мои».              В животе привычно заворочались котята, а желудок напомнил, что после сладостей прошло уже порядочно времени.              — Наглая кошка, — проворчал он, но рука, придерживающая меня, стала только крепче.              — Твоя наглая кошка, — поправила я и, наклонившись, поцеловала его в макушку. — Ладно, кормите меня обедом. После такого марафона нужно хорошенько покушать.              Тоширо фыркнул.              — Рис. Нормальная еда. Хватит с тебя пирожных.              — И рис, — согласилась я. — С рыбкой!              — И с мясом, — закончил он.              Итачи, уже открывая перед нами дверь, чуть заметно улыбнулся. Чай. Ему нужен был только чай.              Так мы и вошли в кафе: я, восседая на плече одного мужа, другой, придерживая перед нами дверь. Посетители провожали нас взглядами. Официантка выронила поднос.              А мне было всё равно. Потому что я была счастлива. И они тоже.       

* * *

      Кафе оказалось небольшим и почти пустым, в послеобеденный час, посетители уже разошлись. Тёплый свет бумажных фонарей, запах соевого соуса и жареного мяса. Тоширо усадил меня на скамью у стены и тут же сел рядом, бедром к бедру. Итачи, не сказав ни слова, занял место напротив.              Я быстро пробежалась по меню и заказала себе рис с рыбой, мисо-суп и овощи. Тоширо взял то же самое, но с двойной порцией мяса. Итачи попросил только чай.              — И это всё? — удивилась, глядя на него.              — Я не голоден, — ответил он спокойно.              «После пяти кондитерских даже ему не лезет».              Когда заказ принесли, Тоширо с довольным видом взял палочки и тут же отправил в рот большой кусок жареной говядины. Я честно попыталась сосредоточиться на своей рыбе, но взгляд сам собой упал на его тарелку, где лежали ещё три сочных, истекающих соком куска.              Выждала момент. Тоширо отвлёкся на чай. Молниеносно выбросила палочки вперёд и стащила кусок из его тарелки.              — Эй! — возмутился он.              — М-м-м... — промычала с набитым ртом, жмурясь от удовольствия. — У тебя вкуснее!              — Сама же рыбу заказала, — проворчал он.              — Рыба — это полезно! И вообще... — ткнула пальцем в его тарелку, — ...почему у тебя всегда вкуснее, чем у меня? Ты же не жадина? Ты мой самый сильный, самый надёжный, самый властный кот на свете!              Тоширо замер на полуслове, глядя на меня с выражением человека, который точно знает, что его сейчас умасливают, но ничего не может с собой поделать. Вздохнул.              — Ладно. Меняемся.              — Правда?! — просияла, придвигая к нему свою тарелку.              — Правда. Я просто возьму ещё порцию.              — Заказывай-заказывай! — закивала.              Он подозвал официантку, сделал заказ и, уже когда перед ним поставили новую тарелку с горой мяса, добавил ворчливо, но без настоящей злости:              — Наглая кошка.              — Твоя наглая кошка, — промурлыкала в ответ, уплетая его мясо.              Итачи всё это время сидел напротив. Молчал. Пил чай. Но в его глазах плясали те самые черти, что появлялись, когда он наблюдал за нашей вознёй. Ему это нравилось. Сидеть напротив, видеть нас обоих, слушать наши перепалки. Его личный театр.              Наконец, покончив с обедом, я откинулась на спинку скамьи и устало, но довольно погладила живот. Котята внутри привычно заворочались, будто тоже наелись и теперь устраивались поудобнее.              — М-р-р-р... Хорошо-о-о...              Тоширо покосился на меня и хмыкнул. Итачи отставил чашку и чуть заметно улыбнулся.              На улице уже вечерело, когда мы вышли из кафе. Небо наливалось густой синевой. Я сладко зевнула, привалившись к плечу Тоширо.              — Домой, — пробормотала, даже не пытаясь скрыть, что меня разморило.              Он ничего не ответил, подхватил меня под ягодицами, прижал к груди. Мгновение и двор поместья возник перед глазами. Итачи приземлился рядом, без единого звука.              На веранде он присел, помогая мне разуться. Его горячие пальцы скользнули по щиколоткам, расстёгивая ремешки сандалий, и я едва не заурчала от удовольствия. Тоширо тем временем уже скинул хаори и скрылся в спальне, переодеваться.              Итачи повёл меня следом. Боевое кимоно скользнуло с плеч, сменяясь мягкой юкатой. Когда пояс был аккуратно завязан, я, не дожидаясь, рухнула на кровать.              — М-р-р-р…              Кровать была огромной, мягкой и пахла домом. Итачи лёг рядом, приподнялся на локте, и его горячая ладонь легла на мою спину, заскользила вдоль позвоночника. Медленно, убаюкивающе.              «Моя личная печка. Всегда горячая. Всегда надёжная».              Я и сама не заметила, как перебралась на него. Заурчала, поёрзала, устраиваясь поудобнее, и в итоге замерла щекой на его груди, всем телом вжимаясь в его тепло. Он не возражал. Только пальцы продолжили гладить спину, а где-то глубоко в груди родилась едва уловимая вибрация. Не такая явная, как у Тоширо, но достаточно, чтобы понять — он урчит. Не специально. Просто тело отзывается на моё тепло.              Из ванной донёсся шум ледяного душа, а через несколько минут Тоширо, всё ещё влажный и прохладный, плюхнулся на кровать с другой стороны.              Я уже почти спала, когда его тяжёлая рука легла поперёк моих бёдер, придавливая и меня, и лежащего подо мной Итачи к матрасу. Итачи не пошевелился, его ладонь продолжила гладить мою спину, как ни в чём не бывало.              — Котята разворошились, — проворчал Тоширо, перемещая ладонь на живот.              Под его пальцами действительно что-то толкалось. Маленькие пяточки или кулачки — не разобрать, но явно активнее обычного.              — Наелись сахара вместе с мамкой. Неугомонные, — хмыкнул он.              Итачи едва слышно выдохнул, хотя походило на смешок. Я же только крепче вжалась щекой в его грудь и заурчала громче.              Одной рукой я медленно гладила Тоширо. Пальцы забрались в его короткие, влажные после душа волосы, принялись перебирать пряди, мять, гладить. Как кошка, которая топчет лапами шерстяной ковёр перед сном. Он замер, потом глубоко вздохнул и заурчал — низко, явно, всем телом.              — Мр-р-р... — отозвалась я, уже засыпая.              Пальцы в его волосах замедлились, обмякли. Лапа сползла на подушку, и последнее, что я помнила перед тем, как провалиться в сон, — его тяжёлая рука, накрывающая нас обоих. Горячий бок Итачи под щекой. И тепло.              Два хищника не спали. Ждали, когда их кошка выспится.       

* * *

      Проснулась я от того, что в животе заурчало. Котята, кажется, проснулись раньше меня и уже вовсю давали о себе знать.              — Мр-р-р... — зевнула, потягиваясь и чувствуя, как затекла спина. — Есть хочу.              За окном уже смеркалось. Тоширо сидел на краю кровати, подвязывая юкату, Итачи, как всегда, уже идеально одетый, стоял у двери, ожидая.              — Ужин, — объявила я, сползая с кровати. — Готовить будем все.              — Почему это «все»? — приподнял бровь Тоширо.              — Потому что я так сказала! — ткнула в него пальцем, уже направляясь на кухню. — Ты режешь овощи. Ты, — указала на Итачи, — занимаешься рыбой. А я главнокомандующая.              На кухне завертелся привычный хаос. Я мельтешила между плитой и столом, попутно раздавая указания, помешивая суп и умудряясь одновременно лепить онигири. Целая армия кошачьих мордочек выстроилась на огромном блюде.              — Ты с ними разговариваешь? — уточнил Тоширо, нарезая морковь.              — Конечно! — заверила, поглаживая одного по рисовой спинке. — Вот этот, с большими ушами, будет твоим. Он самый грозный.              — Логично, — хмыкнул он.              Итачи, чистивший рыбу, бросил взгляд на моих котиков, и в его глазах мелькнуло то самое, тёплое, что появлялось всякий раз, когда он наблюдал за моим кулинарным безумием.              Когда суп уже закипал, а онигири выстроились ровными рядами, меня вдруг осенило. Вкус. Глубокий, плотный, с характерным минеральным оттенком. Такой, от которого щиплет в носу и хочется ещё.              — Итачи! Тоширо! — подскочила я, хватая обоих за рукава по очереди.              Тоширо замер с ножом в руке. Итачи обернулся, уже зная этот тон.              — Хочу яиц из горячих источников! Онсэн-тамаго! Самых серных, самых пахучих! Тех, что варят прямо в источниках Конохи! Прямо сейчас! Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!              Повисла пауза.              Итачи и Тоширо переглянулись. Молча. Без единого слова. Но в этом взгляде было всё: «Она хочет серные яйца. После пяти кондитерских, двух обедов и банки маринованных огурцов. Мы уже ничему не удивляемся».              Первым отмер Итачи. Отложил рыбу, вытер руки. В тёмных глазах мелькнуло то самое выражение — обречённое, но без тени раздражения. Скорее, тихое веселье человека, который давно принял свою судьбу.              — Я знаю, где их варят. Десять минут.              — Ты самый лучший кошак! — чмокнула его в щёку и тут же развернулась к Тоширо. — А ты не стой, режь дальше!              Тоширо проводил Итачи взглядом и покачал головой:              — Серные яйца. В десять вечера. — Он вздохнул, возвращаясь к моркови. — Беременная женщина — это стихийное бедствие.              — Беременная кошка, — поправила, возвращаясь к кастрюле. — И не бедствие, а генерал съедобных войск. Разница огромная. Яйца, между прочим, полезные. Белок, минералы. Котята просят.              — Котята просят серных яиц, — хмыкнул он. — Ага. Конечно.              Вернулся Итачи быстро, с небольшим свёртком в руках. Я как раз заканчивала накрывать стол, когда услышала знакомый шелест ткани за спиной.              — Принёс! — подскочила, едва не опрокинув миску с рисом.              Он развернул свёрток. Три яйца лежали на ткани, с чуть потемневшей от серы скорлупой, ещё тёплые, источающие тот самый резкий, ни с чем не сравнимый запах горячего источника. Аромат ударил в нос, и рот наполнился слюной.              — М-м-м... То, что надо!              Не дожидаясь приглашения, схватила одно, расколотила скорлупу прямо пальцами, стянула её лоскутами. Белок был нежнейшим, почти кремовым, а желток плотным, насыщенным, с тем самым минеральным привкусом, от которого скулы сводило удовольствием. Я зажмурилась и жевала, пританцовывая от восторга.              — Ня-я-я... Это именно то, чего им хотелось...              Взгляд упал на аквариум. Толстуха лениво курсировала между гротом и водорослями, сверкая золотой чешуёй.              — А ты всё толстеешь, — заметила, постучав пальцем по стеклу и дожёвывая яйцо. — Может, правда съесть тебя?              Рыбка, будто поняв, метнулась в укрытие.              — Киса, — хмыкнул Тоширо. — Ты сначала сашими попробуй. Учиха старался, и чуть до смерти продавца не напугал.              Итачи уже стоял у стола, нарезая тунец тонкими, полупрозрачными ломтиками. Один из них он подхватил палочками и протянул мне. Я стянула его губами, и замерла. Мясо таяло на языке, нежное, чуть сладковатое, с лёгким привкусом соевого соуса.              — М-р-р-р... — из горла вырвалось довольное урчание. — Это... это божественно! Кошак, ты гений!              Забыв про Толстуху, я засияла, чуть не подпрыгивая на месте. Тоширо, помешивавший суп, оглянулся и фыркнул:              — Только что грозилась рыбку съесть.              — Это совсем другое! — замахала руками. — Сашими Итачи — это произведение искусства! А Толстуха — домашний любимец. Разница огромная.              Итачи, не поднимая глаз, нарезал следующий ломтик. Но я заметила, как дрогнул уголок его губ.              Дверь хлопнула, и в кухню ввалился Юу — растрёпанный, уставший, но сияющий.              — Сестрёнка! Я с больницы! Чем это так вкусно пахнет?!              — Садись, братик! — засуетилась, пододвигая ему тарелку. — Ты как раз вовремя!              Он рухнул за стол, схватил палочки и принялся уплетать всё подряд — суп, рыбу, рис. Мои онигири-котики исчезали один за другим с пугающей скоростью. Тоширо только хмыкнул, наблюдая за этим погромом.              — Как Цунаде-сама? — спросил Итачи.              — В порядке! — Юу на секунду оторвался от еды. — Сказала, что завтра опять в дневную смену. А сегодня... — он вдруг запнулся, покраснел и уткнулся в тарелку.              — А сегодня? — прищурилась я, и «ушки» на макушке встали торчком.              — Свидание, — буркнул он, пряча глаза. Уши залились краской до самых мочек.              — Свидание?! — подпрыгнула я на месте, едва не опрокинув чашку. — Братик! С кем? Когда? Почему я не знаю?!              — Потому что это только второе! — затараторил он, краснея ещё сильнее. — Ничего серьёзного! Просто прогулка! И вообще, мне пора!              Он вскочил, едва не опрокинув стол, чмокнул меня в щёку и исчез в коридоре.              — Переоденься хотя бы! — крикнула вслед, но он уже хлопнул дверью.              Повисла короткая тишина. Я смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как в груди разливается что-то тёплое и немного щемящее.              «Второе свидание. У Юу второе свидание».              Три месяца прошло с моего возвращения. И вот впервые он позволил себе что-то для себя. Что-то, не связанное со мной. С работой. С вечным «присматривать за сестрой».              — Второе свидание. А носится так, будто его Каге вызывают, — хмыкнул Тоширо.              — Весь в сестру, — тихо заметил Итачи, не поднимая глаз от чашки.              Я фыркнула, но улыбку скрыть не успела.              — Вообще-то он на пять минут старше. Это я в него.              — Несущественная деталь, — отозвался Итачи.              — Молодёжь, — философски заметил Тоширо.              — Сам-то не старый, — фыркнула я, возвращаясь к столу.              Тоширо перевёл взгляд на меня.              — Дай ему время. Три месяца — не срок. Он привыкает. Как и все мы.              Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. Не от грусти, от благодарности. За дом. За этих двоих. За брата, который наконец-то позволил себе быть просто парнем, а не стражем пропавшей сестры.              Итачи молча подвинул ко мне тарелку с сашими. Я плюхнулась на татами, подцепила палочками сразу два ломтика и, блаженно жмурясь, отправила в рот.              День определённо удался.       

* * *

      После ужина, когда посуда была вымыта, а кухня снова сияла чистотой, мы переместились в спальню. За окнами уже давно стемнело, и комната погрузилась в уютный полумрак, только лампа у изголовья отбрасывала тёплый золотистый круг на подушки.              Итачи устроился у изголовья, опираясь спиной на подушки, с книгой в руках. Страницы тихо шелестели, пока он переворачивал их с размеренной, почти медитативной неторопливостью. Тоширо сидел с другой стороны кровати, скрестив ноги, и хмуро вчитывался в свиток.              Я постояла посреди комнаты, размышляя.              «Каменные. Оба. Как скалы».              Итачи, застывший изваянием у изголовья, с идеальной прямой спиной и лицом, не выражающим ни единой эмоции. Тоширо, нахмуренный, с желваками на скулах и плечами, которые даже сквозь ткань юкаты выглядели так, будто на них держится весь Готей. Два хищника. Два мира. Два каменных изваяния, которые, кажется, вообще забыли, что такое расслабление.              И тут в голове вспыхнула она. Коварная. Кошачья. Шаловливая мысль.              «Супер-восхитительный божественно-расслабляющий массаж. Я ни разу не делала им его всерьёз».              Нет, я, конечно, мяла им плечи, когда они уставали. Гладила спины, когда мы лежали в постели. Но по-настоящему — с маслом, с медицинским ниндзюцу, с точечным давлением на каждую мышцу — никогда. А ведь я училась этому годами. Знала анатомию лучше, чем кто-либо в Академии. Могла усыпить прикосновением, выключить боль, снять судорогу. Неужели не справлюсь с двумя переутомлёнными хищниками?              «Отключатся ли они сном младенца, как обычные люди? Или даже мой легендарный массаж не пробьёт эту броню?»              Шалость. Чистейшая шалость, с примесью заботы и научного интереса. Но главное — шалость. Потому что я представила их лица. Тоширо, который уснёт, хотя будет сопротивляться до последнего. Итачи, который наконец перестанет контролировать каждую клеточку тела. И я, сидящая между ними, как кошка, которая только что загнала двух самых опасных хищников в этом мире в глубокий, беспомощный сон.              Фантомный хвост подёрнулся от предвкушения. Губы сами собой растянулись в усмешке, от которой у Тоширо обычно дёргался глаз.              «Вы даже не знаете, мальчики, что сейчас будет. А мне уже весело».              Охота началась.              Я бесшумно забралась на кровать и подкралась к Тоширо со спины: медленно, по-кошачьи, распределяя вес так, чтобы матрас даже не скрипнул. Он был полностью погружён в свой свиток, судя по печатям, очередной документ от Каге.              «Мой снежный барс. Весь день на переговорах. Даже не поел толком, пока я не заставила».              Прижалась щекой к его лопаткам и обвила руками торс, сцепляя пальцы у него на животе.              — М-р-р... — промурлыкала, уткнувшись носом в ткань его юкаты.              — Что? — буркнул он, не отрываясь от свитка.              — Что? — отозвалась, водя носом по его спине. — Просто ты прохладный.              Он хмыкнул и снова уткнулся в бумаги. Игнорировал. Намеренно. Я слишком хорошо знала этот тон. Не раздражённый, а выжидающий. «Ну же, киса, продолжай. Ты же не сдашься после одного «что?». Я тебя знаю». Это была наша игра — старая, как наш первый поцелуй. Он делал вид, что занят. Я делала вид, что не замечаю его притворства. Мы оба знали, чем это кончится. Вопрос был только в том, сколько он продержится.              Я подождала минуту. Провела ладонями по его плечам и нахмурилась, уже по-настоящему. Под тканью юкаты мышцы были сжаты в тугие, болезненные узлы.              — Ты весь каменный. Как скала.              — Переговоры с Каге, — коротко ответил он.              — Ага, — протянула я, разминая пальцами узел у основания его шеи. — И ты ещё удивляешься, почему я наглая кошка. Если тебя не заставить, ты так и будешь сидеть, пока спина не треснет.              Он промолчал. Но свиток чуть опустился. Ага. Первая брешь.              — Снимай юкату, — велела я. — Я сделаю тебе массаж.              — Не надо, — выдохнул он, но повиновался, дёрнул плечом, стягивая юкату. Та соскользнула, открывая широкую, перевитую мышцами спину.              — Надо-надо, — отрезала я, и уже потянулась к тумбочке. — У нас где-то было персиковое масло…              Флакон нашёлся сразу — тёплый, ещё хранящий дневной свет. Тёмное стекло, простая этикетка. Я отвинтила крышку, и по комнате поплыл сладкий, обволакивающий аромат.              И замерла, вспоминая. Персик. Тёплые пальцы на пояснице. Дыхание Итачи где-то у виска. Я сижу, юката спущена до бёдер, и он гладит меня — медленно, почти благоговейно. «Расслабься. Я держу тебя». Потом дверь распахивается. Тоширо застывает на пороге. Мы оба замираем, как пойманные на месте преступления. И через секунду всё летит к шёпоту, стонам и полному отсутствию массажа.              Я мотнула головой, отгоняя картинку. Щёки вспыхнули.              «Не сейчас. У меня охота».              Зыркнула на Итачи.              Он смотрел не на книгу, а на меня. В глазах плясали те самые черти. Тоже вспомнил. Всё до последней детали. И молчал, но в этом молчании было больше слов, чем в крике.              «Гад. Оба гады. Один коварно соблазняет, второй коварно вламывается. И я, как дура, краснею между ними».              Спрятала лицо за флаконом, делая вид, что изучаю этикетку. Дыхание перевела. Тоширо, к счастью, сидел ко мне спиной и ничего не видел. И слава кошкам. Иначе наш массаж закончился бы, не начавшись, ровно как в прошлый раз.              Краем глаза заметила: страницы книги всё ещё шелестели. Но теперь реже. Гораздо реже. Итачи перелистывал их с прежней размеренностью, но я слишком хорошо его знала. Он больше не читал. Он ждал.              «Ладно. Сначала снежный барс. Потом ты».              — Ну всё, любовь моя, — промурлыкала, поворачиваясь к Тоширо. — Ты попал.              Налила масло в ладони. Потёрла, согревая, пока оно не стало почти горячим, янтарным, скользким, источающим густой персиковый дух.              «Ну, капитан. Сейчас ты у меня поплывёшь».              Я потянулась к нему, обхватив ладонями его напряжённые плечи. Они были каменными, шея будто изо льда и стали.              Тоширо вздрогнул. Всем телом. От макушки до пят. Мышцы под моими пальцами сжались, стали даже твёрже, чем прежде.              — Тш-ш-ш, — выдохнула я, наклоняясь ближе. Мои губы почти касались его уха. — Это я.              — Я знаю, — глухо отозвался он.              — Тогда расслабься.              — Я… расслаблен.              — Ты напряжён, — прошептала, водя ладонями по его плечам. — Здесь. И здесь. И здесь.              Я давила большими пальцами, разминая узлы, которые накопились за годы службы, за годы контроля, за годы, когда ему некому было сказать: «Отдохни».              Прижалась к его спине — мягко, но ощутимо. Моя юката была тонкой, и он не мог не почувствовать: тяжёлое, округлое пузо упёрлось в его поясницу, а грудь расплющилась о его лопатки. Тоширо напрягся ещё сильнее. Чувствовала, как под моей кожей играют его мышцы, как пытаются сопротивляться, но не могут.              «Не может. Не умеет. Его учили держать оборону, а не отпускать её».              Я начала работать.              Медицинское ниндзюцу — не просто слова. Мои пальцы знали анатомию. Знали, где прячется боль после долгих заседаний, где застывает усталость после тренировок, где ноет старый шрам от ранения, полученного задолго до меня. Я разминала, продавливала, освобождала мышцу за мышцей. Тоширо шипел сквозь зубы, но не отодвигался. Дышал глубже.              — Вот здесь, — прошептала я, надавливая большими пальцами в основание шеи. — Ты носишь это годами. То, что нельзя доверить никому.              Он выдохнул сквозь зубы. Коротко, резко.              — И здесь, — мои ладони сдвинулись ниже, к лопаткам, разминая узлы, скопившиеся за годы капитанства. — Ответственность. Груз. Все, кого ты должен защищать.              Мои ладони скользили по его спине, маслянистые, тёплые, уверенные. Тоширо сдавленно постанывал, но с каждым моим движением звуки становились глубже, расслабленнее.              — Ты слишком много думаешь, — шептала я, разминая поясницу. — Слишком много контролируешь.              — Кто-то должен, — выдохнул он.              — Теперь не должен. Просто расслабься.              Я надавила на точку у основания позвоночника, что снимает усталость быстрее всего. Тоширо выгнулся, из его груди вырвался звук — не стон, не вздох. Что-то среднее. Что-то такое, чего я от него никогда не слышала.              — Вот здесь, — прошептала довольно. — Вот где ты всё прячешь.              Он молчал. Но спина под моими руками начинала поддаваться. Едва-едва. Как лёд, тронутый первым весенним солнцем — ещё не тает, но уже теряет свою мёртвую твёрдость.              И всё же что-то держало. Что-то глубже мышц. Контроль, который он не умел отпускать.              Я перестала давить. Просто положила ладони ему на плечи и замерла. Никаких движений. Только тепло моих рук, тепло моего живота у его поясницы, тепло моего дыхания на его шее.              Прошло десять секунд. Двадцать.              «Ну же, любовь моя. Доверься мне».              Тоширо не шевелился, но я чувствовала: внутри него идёт борьба. Контроль, который он держал десятилетиями, не хотел сдаваться. Но и платить за него больше не было сил.              — Ты можешь, — прошептала я, касаясь губами его уха. — Ты достаточно силён, чтобы позволить это. Со мной.              И вдруг он выдохнул. Резко, с присвистом, будто выталкивал из груди что-то, застрявшее там на годы. Плечи опустились, голова чуть качнулась вперёд.              «Вот оно».              — Молодец, — похвалила шёпотом и снова начала гладить.              — Мр-р-р...              Урчание. Низкое, грудное, совершенно кошачье — вырвалось у него раньше, чем он успел его сдержать. Броня пала.              Я улыбнулась.              — Ложись, любовь моя.              Он послушно лёг на живот, уткнувшись лицом в сложенные руки, подмял подушку под подбородок и прикрыл глаза.              — У тебя вид, как у кота перед камином, — заметила, наливая ещё масло в ладони.              — Не обольщайся, — буркнул он. — Просто спина болит.              — Спина у него болит, — передразнила я. — Конечно, болит. Ты же каменный. Сидишь целыми днями, как изваяние. А потом ещё и бегаешь за мной по городу. Кто тебя заставлял?              — Ты, — коротко ответил он.              — Вот именно.              Я забралась сверху, оседлала его бёдра и упёрлась ладонями в широкую спину. Масло скользнуло по коже, пальцы нашли узел в основании шеи, и Тоширо глухо выдохнул.              — Вот так, — промурлыкала я, наклоняясь к его уху. — Теперь ты мой. Полностью.              Рукава юкаты мешали, и я раздражённо дёрнула плечом, потом вторым. Ткань соскользнула и упала на матрас. Осталась только голая кожа, персиковое масло и тёплый свет лампы. Тоширо, к счастью, не видел, лежал лицом в подушку. Но краем глаза я заметила: Итачи смотрит. Страницы больше не шелестели. Он смотрел, и в чёрных глазах стояло что-то беззащитное. Я поймала его взгляд и едва заметно улыбнулась.              «Скоро. Потерпи, кошак, тебе тоже достанется».              Я вернулась к Тоширо. Я работала серьёзно. Знание каждой мышцы и сухожилия — всё пошло в ход. Пальцы разминали узлы, скользили вдоль позвоночника, находили зажимы и давили до тех пор, пока мышцы не начинали поддаваться. Тоширо дышал всё глубже, ровнее. Его тело, обычно напряжённое, как натянутая тетива, постепенно обмякало под моими руками.              Теперь мои движения были не лечебными, а ласкающими. Длинные, медленные, от поясницы к плечам и обратно. Масло тёкло по его коже, разглаживая невидимые складки напряжения. Он обмякал медленно, неохотно, словно боясь признаться самому себе, что это возможно.              — Ты самый сильный из всех, кого я знаю, — шептала я, разминая его позвоночник позвонок за позвонком. — Не потому что побеждаешь. Потому что умеешь доверять. Такой надёжный. Такой сильный. Такой мой.              Он не ответил, лишь дыхание стало глубже, ровнее, с той самой глубиной, которая бывает лишь на грани сна.              Я гладила его долго. Пока полностью не обмяк, пока его дыхание не стало размеренным, как у большого зверя, заснувшего после долгой охоты.              — Любовь моя?              Тишина.              Я слезла с него, заглянула в лицо. Глаза закрыты, ресницы не дрожат. Губы чуть приоткрыты. Мой снежный барс, мой ледяной капитан, мой самый властный кот на свете — спал, разморённый и тёплый, уткнувшись носом в подушку.              «Великий капитан Хитсугая. Жертва супер-восхитительного божественно-расслабляющего массажа. Один-ноль в мою пользу».              Накрыла его одеялом, наклонилась и поцеловала в макушку.              — Спи, любовь моя. Я посторожу.              Потом подняла голову и встретилась взглядом с Итачи. Книга лежала на его коленях закрытой. В тёмном взгляде стояло что-то беззащитное, тоскливое: так смотрят на огонь, к которому нельзя прикоснуться, но можно греться издалека.              «Ты тоже так сможешь? Со мной?» — не произнесённое вслух, но я услышала.              И едва заметно кивнула. Улыбнулась и медленно, по-кошачьи, подалась к нему. Фантомный хвост вилял за спиной, а кончики пальцев уже предвкушали прикосновение к его горячей коже, скрытой под тонкой тканью юкаты.              Итачи отложил книгу. Спокойно, без спешки. Его чёрные глаза встретились с моими. В них больше не было той беззащитной тоски, что я заметила раньше. Теперь там было что-то глубокое, тёплое, почти голодное. Ожидание. Предвкушение. И тихая, затаённая надежда.              Я остановилась в шаге от него. Так близко, что чувствовала исходящее от него тепло. Он всегда был горячее Тоширо, моя личная печка.              — Твоя очередь, кошак, — прошептала я.              — Мне не нужно, — ответил он тихо.              «Ты никогда не просишь. Никогда не жалуешься. Никогда не показываешь, что тебе что-то нужно».              — Знаю, — я подалась вперёд, сокращая последние сантиметры между нами. — Ты не устал. Ты не нуждаешься. Ты держишь этот мир на плечах и даже не замечаешь его веса. Но есть кое-что, чего ты не учёл.              Он молчал. Ждал. Его дыхание было ровным, но я видела, как вздымается грудь под тканью юкаты — чуть чаще, чем обычно.              — Я хочу этого, — прошептала, касаясь губами его уха. — Хочу касаться тебя. Позволишь?              Пауза. Такая долгая, что я успела сосчитать три удара его сердца, они отдавались в моей груди, гулкие, ровные. Он посмотрел на меня. Очень долго. В его глазах было столько всего: годы одиночества, годы боли, годы, когда некому было прикоснуться. И в какой-то момент защита рухнула.              — Да, — выдохнул он.              Я села рядом, совсем близко, так, что наши колени соприкоснулись. Моя рука скользнула ему подмышку, обвила, как объятие, только глубже, теснее, и легла ладонью на спину, между лопаток.              Он не вздрогнул. Но под моей рукой было что-то страшнее напряжения Тоширо. Сталь, закалённая годами. Броня, которую он не снимал никогда. Даже во сне. Даже со мной до конца.              «Бедный мой кошак. Ты даже не знаешь, что такое расслабление. Тебя этому никогда не учили».              Я чувствовала, как внутри закипает привычная буря: желание впиться, захватить, оставить следы, как я любила. Но я придавила её лапой. Не с ним. Не сейчас.              И начала без напора. Просто положила руки ему на плечи и позволила теплу говорить за меня. Моя чакра потекла сквозь пальцы — мягкая, успокаивающая, как вода, в которой растворяется соль. Никакого давления. Никаких требований. Только тепло. Только присутствие. Только: «я здесь, я держу тебя».              С Тоширо всё было иначе, там была борьба, прорыв через сопротивление, победа над контролем. Здесь борьбы не было. Здесь была броня, которую нельзя сломать, ей можно только отдаться. И я знала: если начать с давления, он выдержит. Выдержит всё, что угодно. Его учили терпеть. Его не учили принимать.              Поэтому не давила. Я гладила медленно, почти невесомо, одними подушечками пальцев. Моя чакра текла в него тёплой волной, размягчая то, что он сам не смог бы размягчить никогда. Плечи. Шея. Лопатки. Каждое прикосновение говорило то, что я не произносила вслух: «Ты в безопасности. Ты со мной. Ты можешь отпустить».              Он молчал, но под моими ладонями что-то менялось. Едва заметно. Словно незримые тиски, сжимавшие его позвоночник годами, начали ослаблять хватку. Не сдавался. Просто переставал быть таким жёстким.              Я неторопливо обошла его, скользя ладонями по плечам, не прерывая контакта ни на секунду. Остановилась перед ним. Он сидел всё так же прямо, но теперь его глаза следили за мной: тёмные, глубокие, полные того самого выражения, которое я уже видела. Ожидание. Надежда. И что-то ещё, чему я не могла подобрать названия, но что заставляло моё сердце биться чаще.              Лишь тогда я потянулась к его поясу. Он не отстранился. Позволил моим пальцам распустить узел, позволил стянуть ткань с плеч вниз, обнажая торс.              Я приподнялась, потянулась к его губам и ласково, почти невесомо поцеловала.              — Я буду очень нежна, — прошептала, отрываясь.              — Знаю.              Он остался сидеть — прямой, спокойный, но впервые без своей привычной брони. За спиной размеренно дышал спящий Тоширо.              Моя ладонь легла на горячую грудь, заскользила вниз по рельефу мышц, по прессу, к тому самому шраму, что звёздчатым следом темнел под пупком. Пальцы замерли на нём, поглаживая.              Итачи не вздрогнул, но дыхание стало на долю секунды чаще.              Я подалась вперёд, насколько позволял живот, и прижалась губами к его плечу, где изгиб шеи переходит в мышцу. Кожа там была тёплой и пахла им. Потом скользнула губами ниже по груди, по рёбрам, и поцеловала шрам. Медленно, почти благоговейно, чувствуя, как мышцы под кожей наконец начали отпускать. Затем выпрямилась и коснулась губами его шеи, где бился учащённый пульс.              — Вот здесь, — прошептала, не отрывая губ от его кожи. — Самая глубокая рана. И самая зажившая.              — Ты знаешь, — выдохнул он.              — Конечно. Я же твоя кошка.              Обошла его сзади и наконец выпустила когти. Совсем чуть-чуть. Самые кончики. Провела по лопаткам не царапая, а скорее дразня. Вопрос. «Можно?»              Он не ответил. Только выдох стал чуть длиннее. «Можно».              Второй раз глубже. Медленнее. Когти прошли вдоль позвоночника, оставляя белые полосы, которые через мгновение налились розовым. Итачи вздрогнул всем телом. С губ сорвался звук — выдох-стон, полный такого беззащитного наслаждения, что у меня перехватило дыхание.              — Тебе нравится, — прошептала я, и мой голос дрогнул от нежности. — Мой тихий, мой сдержанный, мой невозможный кошак. Тебе нравится, когда я делаю тебе... остро. Когда я настоящая.              — Араси… — выдохнул он.              Не имя. Молитва.              Я обошла его в последний раз и остановилась перед ним. Провела когтями по бокам — от рёбер к животу, медленно, чувственно. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было всё. Годы одиночества. Годы без прикосновений. И тихое, мазохистское обожание человека, который наконец позволил кому-то сделать себе хорошо. Так хорошо, что это почти больно.              Наклонилась близко к его лицу, очень близко. Видела, как расширены его зрачки, как дрожит жилка на шее. Мои губы коснулись его губ. Нежно. Почти невесомо. Это был не поцелуй-собственничество, как утром, и не поцелуй-обещание. Это был поцелуй-благословение. «Ты позволил. Ты доверился. Ты мой».              Он ответил без настойчивости. Без попытки перехватить инициативу. Просто принимал. Как принимал всё, что я ему давала.              Я отстранилась, всего на сантиметр. Мои губы всё ещё чувствовали тепло его дыхания.              — Ложись, Итачи, — прошептала. — Теперь моя очередь заботиться о тебе.              Он подчинился. Устроился на животе, уткнувшись лицом в сложенные руки — тем же жестом, что и Тоширо, но иначе. В каждом движении Итачи была не усталость, а осознанное, выверенное решение. Он не падал. Он ложился. Сам. Добровольно. И это стоило больше, чем всё, что было до.              Я налила масла в ладони. Оседлала его бёдра и начала работать уже серьёзнее. Пальцы легли на плечи, принялись разминать, находя знакомые узлы, что появлялись от вечного контроля, от привычки быть начеку. Итачи не вздрогнул, не напрягся. Только дыхание стало чуть глубже. Те же точные, медицинские движения, что и с Тоширо, но медленнее, дольше. С бесконечным терпением.              — Ты никогда не позволял себе расслабляться, — шептала я, разминая его плечи. — Всегда начеку. Всегда готов. Не потому, что не устаёшь, а потому что боишься, что стоит отпустить, и мир рухнет.              Он молчал. Но под моими ладонями что-то продолжало меняться. Медленно, необратимо. Словно сама его суть переставала быть оружием, заточенным для боя.              — Но мир не рухнет, — продолжала я, скользя пальцами вдоль лопаток. — Я держу его. Я держу тебя.              Я продолжала. Масло, кожа, когти, ласка. Чувствовала каждый узел, каждое напряжение, каждую точку, где годы одиночества въелись в мышцы.              Мои руки скользили по его спине, узнавая, изучая, запоминая. Здесь, в лопатках, груз решений, которые он принимал один. Здесь, в пояснице, боль от ран, которые никто не лечил. Здесь, в шее, напряжение от бесконечного контроля.              Каждый позвонок, каждая мышца. Масло тёплыми реками стекало по его коже, впитывалось, пальцы мяли и гладили, и с каждым движением я чувствовала, как он уходит всё глубже и глубже. Не в сон, в покой. В то состояние, где можно довериться. Где можно быть слабым.              Он не откликался телом, как Тоширо, без животного возбуждения. Итачи воспринимал эту ласку иначе: как нежность, как заботу, как то, чего был лишён годами. Мои прикосновения не требовали продолжения, они просто давали. И он впитывал их, как сухая земля впитывает дождь.              Я надавила на точку у основания шеи. Итачи застонал — тихо, сдавленно, но так откровенно, что у меня мурашки побежали по коже. Его тело наконец отпустило. Полностью. Впервые. Состояние, которого я никогда не видела у Итачи. Полный покой. Полное растворение.              — Вот так, — похвалила я шёпотом. — Мой хороший мальчик.              Мои руки продолжали гладить его, теперь уже без когтей, просто лаская. Я чувствовала, как его тело просит продолжения остроты, но снова спрятала когти. Нежность была нужна ему сейчас больше. Напряжение уходило, я ощущала это кожей, как каменные мышцы превращаются в податливую глину.              — Мой нежный. Мой ласковый. Мой милый кошак.              Гладила и мяла, скользила ладонями по его спине и плечам, время от времени наклоняясь, чтобы поцеловать.              Он лежал на животе, уткнувшись лицом в сложенные руки. Глаза были закрыты. Дыхание глубокое, ровное, но он не спал. Просто был. В покое.              «Я смогла. Божечки, я смогла».              Прошло полчаса. Может, больше. Я не считала. Тоширо давно уже спал, развалившись на полкровати с царской небрежностью. А Итачи наконец обмяк. Его дыхание стало ровным, глубоким, почти неслышным. Никакого напряжения. Никакого контроля. Только спокойствие.              Гладила его долго. Очень долго. Пока не почувствовала, что он засыпает по-настоящему, с тем самым выражением потерянности и покоя, которого я никогда не видела на его лице. Тогда я осторожно слезла с него, укрыла одеялом и, прежде чем устроиться между ними, наклонилась и поцеловала в висок.              — Спи, мой мир. Я рядом.              Он не ответил — дыхание осталось ровным, глубоким, абсолютно спокойным.              Я легла между ними.              Слева тяжёлое, ровное дыхание Тоширо, раскинувшегося на спине, с абсолютно расслабленным лицом. Его рука лежала там, где мгновение назад была я. Даже во сне искал меня.              Справа тихое, почти неслышное дыхание Итачи, уткнувшегося лицом в подушку. Чёрные пряди разметались по плечам, и в лунном свете, просачивающемся сквозь щели в сёдзи, его лицо казалось почти юношеским. Без вечной маски. Без груза. Просто спящий мужчина, которому наконец позволили отдохнуть.              Я погладила живот. Котята внутри привычно заворочались, будто проверяли, на месте ли оба, и затихли, убаюканные моим теплом.              Протянула руку, коснулась пальцев Тоширо. Он даже во сне сжал их — рефлекторно, крепко, по-хозяйски. Моя рука в его лапе. Мой снежный барс. Мой ледяной капитан.              Повернулась на бок, уткнулась носом в плечо Итачи, нащупала руку Тоширо и положила себе на бедро, чтобы чувствовать его даже во сне. Его дыхание стало глубже, спокойнее, будто убедился: «Все на месте».              Запах персикового масла ещё витал в воздухе, смешиваясь с нашими ароматами: морозной мяты, сандала и клубники. Тишина была наполненной дыханием. Теплом. Домом. Три сердца бились в унисон. Три ритма, сплетённых в один.              «Мои. Оба. Мой самый сильный и мой самый тихий. Мой властный кот и мой умный кошак. Для одного я вызов. Для другого свет. А для себя? Просто кошка, которая урчит, когда её гладят».              Я приоткрыла глаза и увидела их такими, какими видела только в полусне, когда грань между реальностью и воображением истончалась.              У Тоширо из коротких белых волос выглядывали округлые уши снежного барса — белёсые, с пушистой оторочкой по краю. Они чуть подрагивали во сне, улавливая каждый шорох, каждый вздох. Его длиннющий, пушистый хвост, с чёрным кончиком лениво хлестал по одеялу, метя территорию даже в беспамятстве. Огромная лапа снежного барса, что лежала поперёк моих бёдер, чуть сжалась, придавливая к себе.              У Итачи уши были длинными, острыми, бархатисто-чёрными. Они навострились, едва я пошевелилась, и длинные сенсорные усы дрогнули, улавливая движение воздуха. Чёрный хвост — гладкий, длинный, гибкий — плавно скользнул по моей щиколотке, обвил её и замер. Ленивый, тёплый, собственнический жест.              «Мои, — подумала я. — Оба. Снежный барс и чёрная пантера».              Фантомный хвост обвил мои собственные бёдра, и тихое, довольное урчание само вырвалось из груди.              «Надо будет повторить. Супер-восхитительный божественно-расслабляющий массаж — теперь еженедельно».              Я улыбнулась в темноту, закрыла глаза и провалилась в сон.

* * *

Утро.

             Сознание возвращалось обрывками. Не резко, не по тревоге — медленно, как всплывают из глубокой воды. Первым ощущением стал вес. Твёрдый, ледяной, распределённый по груди и боку, придавивший к матрасу так, что полный вдох требовал усилий.              Итачи открыл глаза.              Хитсугая лежал на нём. Не рядом — на нём. Голова капитана покоилась на его плече, подпирая острым подбородком ключицу. Рука была заброшена поперёк груди тяжёлой ледяной плитой, а нога перекинута через бёдра, пригвождая к месту. Не объятие. Захват территории во сне. Так снежный барс накрывает лапой добычу, чтобы не ускользнула.              От него исходила вечная мерзлота, что заставляла стёкла покрываться инеем, а воду в стакане замерзать. Но грудь в районе сердца, прижавшаяся к плечу, была обжигающе тёплой. Два полюса в одном создании.              — Ты такой тактильный, — тихо, без интонации, выдохнул Итачи. Попытка сделать полный вдох наткнулась на сопротивление.              Пальцы Хитсугаи дрогнули. Он не проснулся, но тело отреагировало — прижалось плотнее, вжимаясь в источник тепла. Инстинкт, старше любого капитанского звания: найти тёплое, придавить, не отпускать.              — А ты горячий… — сонное бормотание прозвучало где-то в районе шеи. Голос был хриплым, вязким, пропитанным дремотой. — Расслабься, Учиха. Она нас убьёт когда-нибудь.              — Своей заботой, — кивнул Итачи. Он давно смирился с этим ворчливым бормотанием. — И мы будем счастливы.              Где-то за стеной послышался лёгкий плеск воды, и через мгновение воздух поплыл. Сладкий, навязчивый аромат клубничного геля просочился сквозь щели в сёдзи, медленно обволакивая всё поместье. За ним тихое, приглушённое мурлыканье. Она пела. Их буря мылась и напевала себе под нос в соседней комнате.              Мышцы Итачи под увесистой ладонью на мгновение напряглись. Инстинктивный порыв подняться, проверить, всё ли в порядке. Старая привычка, въевшаяся в кровь за годы, когда единственным, кто мог его защитить, был он сам.              Но капитан, даже во сне, не позволил. Его ладонь сжалась, пальцы крепко впились в плечо. Фиксация. Так кот хватает лапой одеяло, чтобы не ускользнуло. А из груди вырвалось глухое, утробное:              — Пусть придёт сама... Спи. Утро.              И, будто ставя точку, он уткнулся прохладным кончиком носа в основание шеи Итачи. Окончательно. Бесповоротно. Приказ, отданный всему миру и им двоим.              Итачи почувствовал, как по коже пробежали мурашки — не от холода, а от того, как внезапно изменилась аура капитана. Сонная расслабленность осталась, но под ней проступило что-то иное. Тёмное, тягучее предвкушение, почти угроза. Направленная на неё.              «Распихает нас локтями... и будет вся наша».              Хитсугая не произнёс этого вслух, но смысл висел в воздухе, пропитанном клубникой. Итачи понял без слов. Они оба знали, чем кончится этот день. Стоит ей переступить порог спальни — мокрая, пахнущая гелем, с этим своим «мр-р-р» на губах — и они нападут. Никакой пощады. Никаких поблажек. Весь вчерашний массаж, вся разморённость, всё это исчезнет в один миг.              И она знала. Знала, на что шла, когда выскальзывала из постели. Знала, что они ждут. И всё равно пела там, за стеной, нарочно растягивая минуты.              Итачи закрыл глаза. Позволил своим мышцам окончательно расслабиться под тяжестью Хитсугаи.              Подготовка. Накопление сил. Они были выжаты вчера, как лимоны, разморены её руками, усыплены её теплом. Но теперь тишина звенела от напряжения. Два хищника в засаде. Ждали, когда их кошка вернётся в логово.              Плеск воды стих. Мурлыканье стало громче, ближе. Клубничный аромат поплыл к двери.              Итачи почувствовал, как капитан, не просыпаясь, напрягся. Как сжались пальцы на его плече. Как дыхание стало глубже, реже — дыхание охотника перед броском.              Два хищника. Одна добыча.              Дверь скрипнула.