Араси — новый герой?

      31 октября

      Сознание всплывало из темноты медленно. Глаза не открывались, веки налились свинцом, ресницы слиплись, будто кто-то склеил их за ночь мёдом.              Первое, что ощутила всем телом — тяжесть.              Тоширо придавил мои бёдра, лёжа сзади. Его нога, увесистая, как ствол поваленного дерева, перекинулась через меня, вжимая в матрас. Ладонь по-хозяйски замерла на ягодице, пальцы чуть сжаты, будто боялся, что исчезну, если перестанет держать.              Спереди прижимался Итачи, утонув лицом в моей груди, как большой ленивый кот, нашедший самое тёплое место в доме. Руки привычно обвивали его шею, даже в дрёме я зажимала его, притягивала ближе, вбирала запах, эту смесь сандала и лесной хвои.              Сквозь зыбкую дремоту просочилось второе ощущение — тепло.              Итачи поглаживал мой живот. Длинные, медленные движения: от рёбер к боку, от бока к груди, снова вниз. Пальцы невесомые, как пух одуванчика, но горячие, словно нагретая солнцем шерсть. Он водил ими, будто проверял: «Всё ещё здесь, всё ещё тёплая».              Тоширо тискал моё бедро: сжимал, мял, оглаживал. Жёстко, по-своему. Под его пальцами на коже оставались вмятины, позже они нальются розовым. Но это было приятно. Его холод вытягивал остатки утренней духоты, оставляя только свежесть.              Третье — сытость.              В желудке разливалось что-то тёплое, густое. Вспомнила раннее утро, полумрак, голоса: низкий, с рычащей хрипотцой, и тихий, обволакивающий.              «Открой рот, киса».              «Пей медленно».              Они кормили меня в полусонной дрёме. Итачи держал чашку с тёплым молоком, Тоширо подносил ложку с рисом. Я глотала, не просыпаясь, механически, как слепой котёнок, тыкающийся носом в блюдце. И отключалась снова. А они, должно быть, переглядывались с теми самыми улыбками, от которых воздух в спальне становился плотным и наполненным невысказанным.              «Накормили. И снова укачали».              Лежала в этом коконе из тёплых тел и сытых воспоминаний, и шевелиться не хотелось. Совсем. Пусть провалится этот день. Пусть никто никуда не идёт. Хотелось мурлыкать долго и довольно.              А потом вспомнила.              «Сегодня же Хэллоуин. Прощальная вечеринка. Девочки».              Глаза распахнулись.              Взгляд метнулся к окну. Свет лился сквозь бумажные ширмы: янтарный, густой, как растопленный мёд. Слишком высоко. Не утро. Полдень.              Сердце ухнуло куда-то в пятки.              «Проспала!»              Внутри всё перевернулось. Воображаемый хвост дёрнулся и встал трубой. Адреналин ударил в голову, разгоняя сонную одурь.              — Проспала! — голос вырвался писклявым, почти истеричным. — Сегодня же Хэллоуин! Цунаде! Она убьёт меня!              Тоширо за моей спиной издал низкий, утробный звук — довольный, как у большого кота на солнцепёке. Не спал. Никто из них не спал. Они просто нежились в моём тепле, как звери, не желающие покидать общую нору.              — Проснулась, киса, — его низкий голос завибрировал за спиной, пропитанный ленивой негой. — А мы тебя гладили, гладили. Думали, ещё часок поспишь.              — Ещё рано, — тихо выдохнул Итачи куда-то в ложбинку между грудью.              Ложь. Обволакивающая, сладкая ложь. Солнце в зените, а двое хищников не пускали.              Дёрнулась. Вскочить не получилось. Тоширо лишь крепче сжал мои бёдра, его пальцы ощутимо впились в кожу, припечатывая к матрасу всем весом, будто говорил: «Куда? Лежим».              Итачи молниеносно перехватил за талию, не давая выскользнуть, одним плавным, отработанным движением, от которого захотелось зашипеть.              «Сговорились. Пока я спала, сговорились».              Я начала бузить. Вывернулась. Кусалась и царапалась. Впилась зубами Тоширо в плечо, где мышцы перекатываются, когда он сжимает меч. Зашлёпала Итачи по руке, по локтю, по рёбрам. Всё равно. Лишь бы вырваться.              — Ну, егоза, — пророкотал Тоширо со смехом. — Кусается, как дикая. А с виду домашняя кошка.              Его руки перехватили мои бёдра, без усилия припечатав обратно к матрасу, с какой-то нежностью сытого хищника.              Итачи синхронно накрыл мои запястья ладонями, прижимая их к подушке над моей головой.              Две стены. Две тюремные решётки из мышц.              «Ненавижу. Обожаю».              Молотила пятками по простыне, извивалась ужом, спина выгибалась дугой, но они лишь крепче стискивали, и я чувствовала, как веселье волнами расходится по их телам. Два больших сытых кота играли с добычей, которая уже в когтях, но всё ещё трепыхается.              — Не пущу, — шепнул Итачи в самое ухо. Прозвучало как клятва.              — И я не пущу, — голосом, не терпящим возражений, добавил Тоширо и толкнулся бёдрами в мои ягодицы, давая понять: оба проснулись. Оба хотят. Не утренней неги, а продолжения вчерашнего.              В этот момент дверь с грохотом распахнулась.              — Сестрёнка! — Юу влетел в спальню, словно взъерошенный ураган, с горящими глазами. — Я всё утро ждал, когда ты проснёшься! Ну сколько можно?!              В его голосе не было упрёка, лишь звонкое нетерпение и братская любовь, которая не знала, в какую сторону бежать.              «Отвлекающий манёвр!»              Собрала короткий импульс чакры — ту каплю, что восстановилась за ночь. Обхватив Тоширо за талию бёдрами, рванула вбок и швырнула кубарем. Он даже охнуть не успел, лишь с грохотом свалился на пол.              «Есть!»              Одновременно перекинула Итачи рывком вперёд. Он перелетел через меня и всю кровать, беззвучно приземлившись на корточки у выхода. Как кот, всегда падающий на лапы.              Тоширо заржал, приподнимаясь на локтях. В глубине его зрачков плескалось восхищение и тот самый голод, от которого у меня всегда слабели колени.              — Вот это напор! — он облизнулся. — Если бы не твоя вечеринка, я бы тебя сейчас снова...              — Не-ет! — взвизгнула я, молнией выскакивая из постели.              Взъерошенная, босая, в скомканной юкате, которая позорно сползла с плеча, я рванула к двери. Воздух в коридоре показался ледяным после их жара.              На бегу звонко чмокнула Юу в щёку:              — Спасибо, братик, отвлёк! Ты гений!              Он застыл в дверях, ошарашенно переводя взгляд с Тоширо, уткнувшегося лбом в матрас, на невозмутимого Итачи, застывшего в боевой стойке.              — Сестрёнка... — выдохнул Юу. — Ты... их... раскидала? Как котят?              — Ня-ха-ха! — я уже вылетала в коридор, на бегу запахивая юкату на груди. — Я вообще-то самая сильная!              Тоширо зашёлся новым приступом хохота. Даже у Итачи вырвался тихий, почти неслышный выдох — его версия дикого смеха.              Юу переводил взгляд с одного на другого.              — Она... всегда так может?              — Всегда, — кивнул Итачи, выпрямляясь. — Если её разозлить. Или если настроение хорошее.              — Обожаю, — оскалился Тоширо, наконец поднимаясь и отряхивая юкату. — Моя киса.              Он смотрел в коридор, где только что скрылся вихрь с бирюзовыми прядями, и довольно ухмылялся, как большой зверь, чья кошка только что показала ему когти.              А я уже захлопнула дверь туалета и прижалась к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось в горле, низ живота сводило сладкой судорогой, а на теле всё ещё горели отпечатки их пальцев.              «Пресвятые котятки. Жива».              Вода хлестала по спине горячими струями, смывая остатки сна, их запахи с кожи, их прикосновения. Пар поднимался белёсой завесой, в этом влажном коконе было легко позволить себе ещё секунду не думать о времени.              «Успею. Успею. Успею».              Мысль пульсировала в такт сердцу. Пена скользнула по животу, обтекла грудь, заструилась по ногам. Шея, плечи, ключицы — везде, где ночью были их губы, теперь только чистая, разгорячённая кожа. Кончики пальцев замерли там, где под сердцем, свернувшись клубочками, спали двое.              «Спасибо, мои хорошие. Дайте маме собраться».              Вода выключилась с резким щелчком. Гулкая тишина обрушилась на уши, лишь капли с волос отстукивали по кафелю свой бесконечный ритм. Я сосредоточилась на тонкой нити чакры. Направила от корней к кончикам. Пряди послушно зашевелились, закрутились, высыхая за миг. Влажные бирюзовые сосульки потянулись вверх, укладываясь в привычные шипы на макушке.              «Ёлочка на месте».              Выскочила из ванной, оставляя на деревянном полу мокрые следы. Полотенце накинула, даже не вытершись как следует, некогда.              Запах ударил в нос раньше, чем я перешагнула порог кухни. Рыба, что-то жареное — такой родной, такой густой, что желудок отозвался громким урчанием. Тоширо уже сидел за столом, и ложка у него в руке.              — Иди сюда, киса, — его взгляд посветлел, стал прозрачным, как талая вода. — Рот открывай.              Опустилась на татами рядом с ним, не пытаясь спорить. Всё равно не отпустит. Всё равно накормит. Первый кусочек рыбы скользнул на язык: нежная, чуть сладковатая, с хрустящей корочкой, которая рассыпалась на губах.              — Сама могу, — пробубнила с набитым ртом.              — Можешь, — согласился он, уже зачерпывая следующую ложку риса. — Но не успеваешь. Жуй давай.              Итачи бесшумно возник из воздуха сбоку, опуская передо мной чашку зелёного чая с клубникой. Кончики его пальцев на мгновение задержались на сгибе полотенца, поправили край, сползший с груди. Быстро, почти незаметно, но привычно. Он всегда поправлял. Чтобы было ровно. Чтобы не отвлекалась.              — Горячий, — предупредил он, когда моя рука потянулась к чашке.              — Мрф... — вырвалось разочарованно: кончик языка всё-таки обжёгся.              Тоширо тут же подул в чашку — сильно, коротко, и пар перестал виться. Скользнул пальцем по ободку, проверяя температуру.              — Пей.              «Командир. Мой невозможный, чёртов властный кот».              Отпила. Чай был тёплым, мягким, и где-то на языке оставался привкус клубники.              Юу пристроился с краю, молча поедал свой обед, но я краем глаза видела, как он смотрит. На Тоширо, который кормит меня с такой серьёзностью, будто от этого зависит судьба мира. На Итачи, который стоял рядом, не садился, только поправлял полотенце, когда оно снова сползало, и подливал чай, когда чашка пустела. И на меня: растрёпанную, красную, жующую с урчанием.              Тоширо кормил быстро — ложка за ложкой: рыба, рис, омлет, не давая отвлекаться.              Я проглотила последний кусок, выдохнула, откинулась на пятки.              — Спасибочки.              Тоширо отложил ложку и потрепал меня по макушке, сминая старательно уложенную «ёлочку»:              — Беги уж, неугомонная. А то опоздаешь.              Я вскочила. Чмокнула его в щёку, Итачи в подбородок, Юу в макушку, и вылетела из кухни, оставляя за собой шлейф клубники.              Итачи проводил взглядом, чуть заметно качнув головой. Тоширо только фыркнул.              Через двадцать минут я уже стояла в дверях, накрашенная и полуодетая: юката на одно плечо, второе голое. В одной руке пояс, который болтался где-то в районе бёдер, в другой помада, которую я так и не успела открыть.              Итачи оказался рядом мгновенно. Поправил воротник одним точным, любовно отточенным движением. Запахнул юкату, подтянул пояс. Обожал одевать меня как куклу. Молча. Сосредоточенно. С той ласковой бережностью, от которой у меня всегда щемило в груди.              — Сегодня вы меня не преследуете! — я ткнула пальцем сначала в Тоширо, как командира, потом в Итачи. — Я с девочками! Всё! Точка!              Тоширо лениво откинулся, скрестив руки на груди. Глаза сощурились, на губах проступила та самая сытая усмешка, от которой всегда ёкало под ложечкой. Никаких возражений, просто смотрел.              Итачи, закончив с поясом, поднял голову. Чёрные глаза блеснули без тени удивления, без намёка на возражение, но в их бездонной глубине заплясали знакомые озорные чертенята.              Они коротко переглянулись. Без единого слова, но я прочитала в этом обмене всё. И согласие, и насмешку, и ту самую молчаливую сделку хищников, которые уже всё решили, но делают вид, что слушаются. «Не будем. Просто погуляем. Рядом. Совсем чуть-чуть».              Я знала. Знала, что это бесполезно. Знала, что они всё равно пойдут следом. Не знала только, будут ли смотреть из-за чужих спин или пройдут мимо с невозмутимым видом. Но знала — будут.              Поэтому делала вид, что верю.              — Честное кошачье? — прищурилась, выставив мизинец.              Тоширо фыркнул и сцепил свой палец с моим. Холодный, твёрдый, как лёд.              — Честное кошачье, — сказал он с абсолютно серьёзным лицом.              Но в самой глубине его глаз притаилась лукавая искра. Ведь он не кот, а снежный барс. А для барсов другие законы. И не поспоришь.              Итачи молча наклонил голову. Один раз. Медленно.              — Ладно, — я разжала пальцы, чуть остывая. — Я побежала. Вы тут... не скучайте.              Подлетела к Тоширо — чмок в губы, быстро, звонко. Он даже не успел ответить, только бровь приподнял. Итачи мягкий поцелуй в тёплую щёку. К Юу, который как раз вставал из-за стола — чмок в макушку, подставленную им, как котёнком под ласку.              Вылетела за дверь, даже не оглянувшись, и уже обувала гэта на крыльце, слыша, как они там, на кухне, переглядываются и усмехаются. Уже знала, что через час увижу их тени за спиной. Уже предвкушающе ёрзала от той игры, в которую мы играли уже столько раз, и каждый раз она была новой.              «Преследуйте. Всё равно не догоните».              Но в глубине, там, где пряталась самая честная часть меня, я знала: они и не собирались догонять. Они хотели быть рядом. Хранить. Охранять. Смотреть, как я сияю среди своих. И я позволяла. Потому что это тоже была любовь — не та, что сковывает, а та, что отпускает, но не теряет из виду.              Гета дробно застучали по деревянным ступеням.       

* * *

      Я бежала по улицам Конохи. Солнце стояло высоко, заливая улицы жидким золотом, слепило, мешало разглядеть вывески. Ветер трепал волосы, доносил ароматы жареных каштанов, сладкой ваты и грядущего праздника. Ноги несли сами, но совершенно не в ту сторону.              Где-то на краю сознания, как тонкие паутинки, дрожали знакомые нити чакры. Цунаде. Сакура. Ино. Я чувствовала их где-то там, за этими домами, за этими переулками. Только вот улицы Конохи вились и петляли, словно запутанный кошачий клубок, и каждый поворот уводил куда-то вбок.              «Где они? Где девочки?»              Свернула налево — тупик. Направо — рынок. Прямо — площадь, где вчера мы ели мороженое. Сегодня там было пусто, и только ветер одиноко гонял по брусчатке скомканную обёртку.              «Топографический кретинизм. Ненавижу».              Врезалась в кого-то на очередном повороте. Твёрдая, как скала, преграда.              — Ты где ходишь?!              Голос Цунаде, с той самой командирской ноткой, от которой хочется спрятаться под стол.              Подняла взгляд. Она стояла, уперев руки в бока, и даже сквозь солнечные блики было видно, как в золотистых глазах мечутся молнии.              — Я... я ищу вас! — выдохнула, переводя дыхание. — Чувствую, но дороги...              — Идиотка, — беззлобно, но твёрдо резюмировала она. — Всё, хватит. Пошли.              Цепко схватила за шкирку, как нашкодившего котёнка, и втащила внутрь какого-то магазина. За спиной хлопнула дверь.              Внутри пахло духами, шёлком и девичьим смехом. Ино и Сакура, размахивая какими-то цветастыми тряпками, спорили у вешалок. Хината смущённо теребила в руках нечто чёрное с белым передником — униформу горничной, которую ей, судя по убитому выражению лица, вручила Цунаде. Тентен с видом эксперта, пытающегося скрыть ужас, разглядывала ципао с разрезами до самого пояса. Шизуне стояла в углу с лицом мученицы, прижимая к груди остроконечную шляпу.              — Все уже собрались, а ты... — Цунаде отпустила воротник моей многострадальной юкаты. — Проспала.              — Проспала, — виновато опустив голову, чувствуя, как горят кончики ушей, согласилась я.              — Знаю, — она понимающе усмехнулась, окинув меня взглядом. — На тебе всё написано. Раздевайся, переодеваемся.              И тут же вручила мне вешалку с белоснежным халатом.              — Я разве не киса? — удивлённо протянула я, переводя взгляд на леопардовый комбинезон, который Ино уже прижимала к груди.              — Не в этот раз, — раздосадованно вздохнула Цунаде. — Размера на твой живот не оказалось.              — Ничего-ничего, — хихикнула, разглядывая белый халат. — Этот тоже отлично смотрится, ня-ха-ха!              Пальцы сами потянулись к поясу. Юката соскользнула с плеч и упала к ногам. Прохладный воздух коснулся разгорячённой бегом кожи, и в этот момент я осознала.              «Бельё».              Белое, кружевное, то самое, о котором они шептались за свитками, когда я случайно подслушала в коридоре. То, которое Тоширо обещал купить «и обязательно с примеркой». Они купили его. Положили в шкаф, не сказав ни слова. А сегодня утром, в дикой спешке, я машинально его надела, даже не подумав.              «Под белый халат — белое бельё. Как удачно... совпало».              Кружево нежно обтягивало грудь, трусики с высокой посадкой удобно легли на округлившийся живот. В зеркале мелькнуло нечто невинно-пошлое: тонкое белое кружево на загорелой коже, бирюзовые пряди поверх белоснежного халата.              «Мои хищники повеселятся, когда увидят. Обязательно».              — Вещи прибери, — напомнила Цунаде, кивнув на скомканную на полу юкату.              Я сложила печати. Одежда исчезла в облачке дыма, отправившись в межпространственный гардероб, где уже ждали все кимоно.              Потянулась к печати на лбу. Собрала остатки чакры, что вела меня через перекрёстки, мимо лавок и тупиков. Запечатала. Всю. До последней капли.              Натянула белые чулки, шёлк с приятным холодком скользнул по коже. Халат запахнула, молния застегнулась легко, животик поместился точь-в-точь, будто шили на заказ. Но именно из-за него подол предательски задрался, и теперь кружевной край чулок выглядывал при каждом неосторожном движении.              Чепец с красным крестом нацепила на макушку, поверх «ёлочки», закрепив невидимками. Бросила последний взгляд в зеркало. Из отражения смотрела безумная медсестра с лихорадочно горящими фиолетовыми глазами и торчащими во все стороны бирюзовыми вихрами. Белые чулки обтягивали ноги, балетки делали шаг бесшумным. А при каждом движении из-под короткого халатика выглядывала белая кружевная резинка чулок, невинно и дразняще одновременно.              — Я готова! — громко оповестила я, натягивая на руки белые хлопковые перчатки.              — Я не готова, — занервничала Сакура, выглядывая из-за шторки примерочной. На ней был красный лакированный боди, плотные чёрные колготки, а на голове милые кроличьи ушки на ободке.              — Какая прелесть, мур-ня-я! Ты кролик?! — восторженно засияла я, подскакивая к ней. — Тебе очень идёт, Сакура-нян, ты такая милашка!              — О, и правда, трусливая зайка — это в твоём стиле, лобастая, — насмешливо протянула Ино, выходя из своей примерочной. Леопардовый комбинезон обтягивал её точёную фигуру, делая похожей на дикую хищную кошку.              — Чего сказала, Ино-свинина? — гневно обернулась Сакура, и над её кулаком засветилась знакомая зелёная чакра.              — Ну-ка тихо! — прикрикнула Цунаде и обернулась к Хинате и Тентен, которые всё ещё мялись у входа в примерочные. — Переодевайтесь, вы двое, и пойдём обедать.              — О, Боже... я не смогу... — обречённо промямлила Тентен, глядя на ципао с разрезами.              — Ты же шиноби, относись к этим костюмам как к заданию с маскировкой, — резонно заверила я. — Да и твои оданго будут шикарно смотреться!              Цунаде согласно закивала и решительно запихнула Тентен в кабинку. Стыдливо краснея, Хината скрылась за соседней шторкой, прижимая к груди униформу горничной. Шизуне с тяжёлым вздохом нахлобучила на голову остроконечную шляпу.              Я перевела взгляд на Цунаде, которая поправляла фиолетовый лакированный костюм с крыльями летучей мыши. Опасный вырез на груди, зашнурованная по бёдрам юбка, высокие сапоги — от неё исходила такая аура, что хотелось вытянуться по струнке.              — Отлично смотришься, Цунаде, — проворковала я довольно.              — Тут и крылья есть, — сверкнула она взглядом и повернулась, демонстрируя перепончатые крылья за спиной.              — Какая милота! — заликовала я, подпрыгивая. — Вы все такие милашки, божечки-кошечки!              — Помогите, — едва слышно прошептала Шизуне.              — Ладно, девочки, — Цунаде хлопнула в ладоши, заставляя всех вздрогнуть. — Выходим. Нас ждёт барбекю. И море выпивки. Шизуне, не ныть!              — Да-а... — без энтузиазма отозвались все, кроме меня.       

* * *

      Мы вывалились на улицу и сразу нырнули в густой, пряный воздух фестиваля. Бумажные фонарики покачивались на ветру, отбрасывая на лица прохожих золотистые блики. Пахло жареным мясом, карамелью, хвоей и тем самым неуловимым предвкушением, от которого у любой кошки шерсть встаёт дыбом.              Толпа текла медленно, пёстрая, шумная, разодетая в маски и плащи. Мимо проплыла компания с нарисованными клыками, за ними девушка в мышиных ушах, потом кто-то в чёрном плаще с капюшоном, надвинутым до самых глаз. Везде сновали дети с тыквами-фонариками, выпрашивали сладости, хохотали, визжали.              — Ничего не бойтесь! — командовала Цунаде, шагая впереди, как генерал на поле боя. Фиолетовый костюм облегал её так, что у встречных мужчин отваливались челюсти. — Сегодня Хэллоуин! Мы — главное украшение этого города!              — Мы — позор этого города, — пробормотала Шизуне, поправляя шляпу и нервно оглядываясь на прохожих.              — Это одно и то же! — хохотнула Цунаде. — Не ныть! Нам ещё столько выпить надо!              Из толпы донёсся чей-то свист. Кто-то крикнул: «Эй, красотки!», но осёкся, наткнувшись на убийственный взгляд Цунаде. Шедший рядом с ним приятель торопливо зашептал: «Дебил, это Цунаде-сама со своими ученицами, сдохнуть захотел?» Свистун побледнел и растворился в толпе.              Я вертела головой из стороны в сторону, не в силах унять восторг. В груди урчало от радости, «ушки» вздёрнулись на макушке не смотря на чепец, а воображаемый хвост ходил ходуном.              Взгляд выхватил знакомую резную вывеску, с надписью «Сладости». Прилавок Такехико. Не раздумывая, я рванула вперёд, оставляя девочек позади.              — Вкусняшка или жизнь, Такехико-нян! — выпалила, едва не врезавшись животом в стойку с леденцами.              Кондитер с добрыми глазами просиял, узнавая.              — Арасияма-сама! — он уже протягивал клубнику в шоколаде, самую большую и блестящую. — Конечно, сладость! Вы сегодня выглядите просто замечательно, вам очень идёт!              — Ня-ха-ха-ха! — схватила угощение и впилась зубами. Шоколад хрустнул, ягода брызнула сладким соком на язык. — Спасибочки! Удачного вечера, пока-пока!              — До свидания! — он поклонился, а я уже неслась обратно, размахивая надкусанной клубникой.              — Ты всегда так? — спросила Тентен, поправляя ципао, когда я пристроилась рядом.              — Что?              — Выпрашиваешь сладости у знакомых.              — Не выпрашиваю, — гордо задрала нос. — Они сами дают.              Цунаде хмыкнула, покачала головой и двинулась дальше, к следующему перекрёстку, где дымились шашлычки и пахло так, что слюнки текли ручьём.              Я доедала клубнику и уже высматривала в толпе следующую жертву, когда взгляд зацепился за белоснежную макушку. Взлохмаченные пряди торчали в разные стороны, и узнать эту шевелюру можно было из тысячи.              «Вот они».              Тоширо стоял, прислонившись плечом к фонарному столбу. Голубое хаори свободно лежало на широких плечах, белые волосы развевались на ветру. Итачи замер рядом — чёрный силуэт, почти растворяющийся в тенях. Юу крутил головой и от нетерпения привставал на носки.              Они не прятались. Даже не пытались.              Улыбка сама расползлась по губам.              Оглянулась на девочек: Цунаде с жаром обсуждала что-то с Шизуне, Ино и Сакура привычно пикировались, Хината с Тентен застыли у лотка с украшениями. Никто не смотрел.              Бесшумно отделившись от компании, я заскользила вперёд, ступая на подушечках, мягко, как охотница, подкрадывающаяся к добыче. Воздух пропитался запахом жареного миндаля, скрывая мой клубничный аромат. Тоширо не обернулся, но плечи его едва уловимо напряглись, голова чуть склонилась в мою сторону — улавливал.              «Поздно, любовь моя».              Прыгнула. Обхватила его сзади бёдрами, прижалась грудью и животом к широкой спине, упёрлась подбородком в твёрдое плечо. От него восхитительно тянуло морозной свежестью и чем-то родным, что узнала бы из миллиона.              — Вкусняшка или жизнь, любовь моя? — протянула, понизив голос, прямо в ухо.              Он не вздрогнул, только грудная клетка завибрировала от низкого, довольного смешка.              — Можешь забирать всё, что захочешь, Араси-чан, — произнёс он, сдаваясь. И, не спрашивая, подхватил меня под ягодицы, легко, как пушинку, усаживая на сгиб локтя.              — М-р-рня-я! — пискнула, вцепляясь в его шею и болтая ногами в воздухе так, что балетки чуть не слетели.              Выглянув из-за его плеча, я улыбнулась замершему на месте Итачи.              — Вкусняшка или жизнь, кошак? — хитро оскалилась, глядя в бездонные чёрные глаза.              — Моя жизнь твоя, — ответил он, и тень тёплой усмешки тронула его губы.              Воздух между нами будто дрогнул. Сердце пропустило удар. «Моя жизнь твоя». Самое серьёзное, что он когда-либо говорил мне при всех. Я на мгновение замерла, чувствуя, как внутри разливается обжигающее тепло.              Тоширо подо мной едва заметно напрягся. Пальцы на моих бёдрах сжались чуть крепче, не от ревности, а от того самого мужского, собственнического: «Он имеет право так говорить. Я это признаю». Он не повернул головы, не бросил колкость. Только в груди что-то низко, едва слышно рыкнуло, будто большой зверь подтверждал: «Наша».              — ...дурак, — выдохнула я, смаргивая неожиданную влагу с ресниц. Щёки вспыхнули. — При всём честном народе... Сказал бы просто «бери сладости», нет же...              Сбоку уже подлетал сияющий Юу:              — Сестрёнка! Божечки, это же... Белые чулочки, халатик и чепчик медсестры?! — осёкся на полуслове и покраснел до самых корней волос. — Беззащитная и невинная... Помогите, моё сердечко такого не выдержит!              — Вкусняшка или жизнь, братик? — беззаботно улыбнулась, глядя на него с высоты.              — Всё, что пожелаешь, — смущённо буркнул он, пряча глаза. — Будешь данго?              — Дя-я! Мрф! — зашипела я, задёргалась, забрыкалась, но Тоширо держал крепко. — Отпусти, мы же гуляем!              — А я что делаю? — хмыкнул он, даже не думая ослаблять хватку.              — Тоширо!              — Ладно, — с тихим вздохом он опустил меня на землю, но перед этим чуть сжал ягодицу, заставляя пискнуть ещё раз.              Я тут же впилась зубами в сладкие рисовые шарики, радостно мыча.              К этому моменту девочки уже заметили мой манёвр и подтянулись ближе. Цунаде, пошатываясь от выпитого по дороге саке, остановилась за моей спиной.              Тоширо перевёл взгляд на неё и приветственно склонил голову.              — Добрый вечер. Развлекаетесь, Цунаде-сама?              Итачи, стоявший чуть позади, обозначил лёгкий поклон — незаметный для посторонних, полный тихой почтительности.              — Пытаемся, — хмыкнула она, окидывая их оценивающим взглядом.              — Ах, девочки! — спохватилась я, отступая на шаг и указывая на Тоширо. — Это мой любимый муж — Хитсугая Тоширо.              Он выпрямился. Едва уловимо, но я заметила. Плечи развернулись, подбородок чуть приподнялся, а в бирюзовых глазах мелькнуло что-то собственническое и невыразимо гордое. Муж, которого представили. Официально. При свидетелях.              Итачи за его плечом безмолвно переступил с ноги на ногу, но остался на месте, не вышел вперёд, не потребовал внимания. Он и так знал, что его представлять не нужно: все здесь понимали, кто он для меня. Его взгляд скользнул по моему лицу и смягчился — он видел, как я сияю, представляя Тоширо, и этого было достаточно.              Повисла пауза. Ино замерла. Её взгляд медленно прошёлся по Тоширо от белоснежной макушки до ступней в сандалиях, и обратно.              Тоширо выдержал этот осмотр с абсолютной невозмутимостью. Только кончики пальцев чуть сжались на предплечье скрещенных рук — единственный признак того, что он вообще заметил пристальное внимание.              — Он?.. — выдохнула Ино. Её глаза расширились. Ладони сами взметнулись ко рту, прикрывая ошарашенное выражение лица.              По губам Тоширо скользнула самодовольная усмешка — быстрая, едва заметная, но от меня и Итачи не укрылась.              Итачи покосился на него, всего на долю секунды. Уголок его губ дрогнул, но он тут же вернул лицу невозмутимость. Тоширо, заметив этот взгляд, чуть прищурился в ответ: «Что?» Итачи моргнул медленно, одними ресницами: «Ничего. Продолжай». И снова стал безучастным наблюдателем.              А потом перехватил мой взгляд и едва заметно качнул головой — движение, понятное только мне. «Посмотри на него. Счастлив». В глубине его зрачков плескалось тихое, тёплое веселье — не насмешка над Тоширо, а радость за него. За нас.              Тентен, стоявшая рядом, просто застыла столбом, переводя взгляд с Тоширо на меня и на Итачи рядом. Ино моргнула раз, другой, а потом перевела взгляд на Итачи и тут же заалела ещё гуще. На её лице читалось: «И как ты только справляешься?»              — А это... — начала было Ино, но в этот момент из-за Тоширо вынырнул Юу.              — Добрый вечер! — просиял он, оглядывая девочек, и широко улыбнулся. — Привет! Я Юу, брат-близнец сестрёнки!              Хината подняла на него взгляд, встретилась с его сияющей улыбкой, и смущённо кивнула. Юу, кажется, этого даже не заметил, потому что уже повернулся к Ино и весело ей подмигнул. Та машинально поправила волосы.              — Кошечки мои, какая прелесть! — не выдержала я, умилённо прижимая ладони к щекам. — Вы все такие милашки!              — Так, — Цунаде хлопнула в ладоши, возвращая всеобщее внимание. — С мужьями познакомились, на брата посмотрели. Идём дальше. Нас ждёт барбекю!              Мы двинулись дальше шумной, пёстрой толпой. Я то и дело кидалась к прилавкам, набирая кучу сладостей, уже не съедая, а откладывая в бумажные пакеты, которые безмолвно принимал Итачи, тенью преследуя меня в полушаге. Тоширо шагал чуть позади, внимательно оглядывая толпу. Юу крутился рядом с девочками, что-то рассказывал, отчаянно жестикулируя и заставляя их то краснеть, то хихикать. Даже Хината, забыв о смущении, робко улыбалась, слушая его болтовню.              Внезапный прыжок из-за угла, и передо мной возникли две знакомые фигуры.              — Привет-привет! Вкусняшка или жизнь?              — Семпай?! — Коичи от неожиданности отшатнулся и едва не выронил пакет с покупками. Его взгляд метнулся мне за спину, и он буквально наткнулся на две молчаливые стены. Рядом со мной, словно статуя, возвышался Тоширо. Его бирюзовый взгляд, холодный, как зимнее небо, смерил Коичи с высоты его нового роста. Коичи запнулся. — Ох...              Итачи, замерший у моего левого плеча, даже не посмотрел на Коичи. Его внимание было приковано к Тадао. Взгляд чёрных глаз был спокоен и пуст, но именно эта пустота заставила Тадао, всегда такого спокойного, на мгновение остолбенеть.              — Здравствуйте, Арасияма-сама, — Тадао, быстро справившись с собой, был сама невозмутимость. Он вежливо поклонился, но я заметила, как дёрнулся уголок его глаза, когда он оглядел мой костюм медсестры.              — Да сколько раз повторять? Араси, зови меня Араси! — погрозила я пальцем, затянутым в белую перчатку. — И вы не ответили, котятки: вкусняшка или жизнь?              — Один момент! — выпалили они хором и исчезли в облаке дыма.              Я хихикнула и довольно оскалилась. Не прошло и минуты, как они материализовались обратно. Коичи держал в руках яблоко в карамели на палочке, а Тадао целую упаковку шоколада.              — Яблочко в карамели... — начала я, забирая у Коичи угощение.              — И клубника в йогурте, — закончил за меня Тоширо. Он заглянул в коробку через моё плечо, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. Ледяная глыба рядом со мной даже не думала ревновать к этим «котятам». — Можно было догадаться.              Тадао молча протянул мне коробку. Внутри лежали плитки молочного шоколада с мягкой клубнично-йогуртовой начинкой.              — Мой любимый! — просияла, прижимая коробочку к груди. — Откуда вы...              — Одного шоколада недостаточно, — сухо пояснил Тадао, старательно не глядя на Итачи. — Вы спасли мою жизнь…              «Ох. Не сейчас», — запаниковала я, оглядываясь на Итачи. Но он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к моему бывшему подчинённому. Он знал, о чём тот говорит. Знал цену, которую я платила за каждое такое спасение. Уголок его губ едва заметно дрогнул, что могло означать всё, что угодно.              — Семпай, эта форма идёт вам больше, чем форма АНБУ! — выпалил Коичи, пытаясь разрядить обстановку. Его энтузиазм разбился о ледяное молчание Тоширо, который не удостоил его даже взглядом, лишь чуть приподнял бровь, глядя куда-то поверх его головы. Коичи осёкся.              Тадао молча треснул его ребром ладони по макушке, бросив на товарища укоризненный взгляд.              — Заткнись, — процедил он, прекрасно понимая, под чьими взглядами они сейчас находятся.              — Ня-ха-ха-ха! — захохотала, разворачивая одну из плиток. — Только не ссорьтесь, вы же товарищи. Лучше хорошенько повеселитесь и отдохните на фестивале.              Откусила кусочек, молочный шоколад растаял на языке, и по нёбу растеклась нежная, кисло-сладкая начинка.              — М-м-м-р-р-р!              Тоширо, наблюдавший за мной сбоку, тихо фыркнул.              — Обожаю его больше других, — пояснила с набитым ртом, облизывая губы.              — Мы уже поняли, — хмыкнул он. — Клубника с йогуртом. Молочный шоколад. Запомню.              — А нам пора! — спохватилась я, заметив, что девочки ушли уже далеко вперёд. — Пока-пока! Повеселитесь как следует, котятки!              — До свидания, семпай! — хором отозвались Коичи и Тадао. Тадао бросил последний взгляд на меня, потом коротко, с холодным уважением, кивнул Итачи, и они исчезли в толпе.              Я развернулась и побежала догонять остальных, на ходу доедая шоколадку. Итачи молча перехватил коробку и убрал в пакет к остальным сладостям. Тоширо шагал рядом, и я заметила, как он задумчиво потирает подбородок.              — Клубника, йогурт, молочный шоколад, — перечислил он, ни к кому не обращаясь. — На будущее.              Юу, услышав это, хихикнул:              — Записываешь?              — Запоминаю, — серьёзно ответил Тоширо.              Я сделала вид, что не слышу, только в груди разлилось довольное тепло.       

* * *

      Впереди, между двумя фонарными столбами, мелькнула знакомая оранжевая вспышка. Наруто размахивал правой рукой — той, что осталась после войны, — и что-то громко доказывал Саске. Тот шагал рядом, засунув левую руку в карман тёмных брюк, и всем своим видом демонстрировал глубочайшее безразличие. Никакого костюма, только чёрная водолазка с гербом Учиха на лопатках, как ворон среди павлинов. Сай замыкал их маленькую процессию, оглядывая фестиваль с неизменной вежливой улыбкой, от которой становилось не по себе.              А чуть в стороне, возле прилавка с карамельными яблоками, суетилась знакомая троица. Конохамару, Моэги и Удон, с тыквами-фонариками в руках, уже изрядно перепачканные сладостями.              Губы сами растянулись в предвкушающей усмешке.              «УгрюМыш. Попался».              Не думая, я кинулась вперёд, оставляя за спиной и своих мужей, и девочек. Среди фонарей сгущались тени, но чакра Саске — даже сквозь печать — пульсировала совсем рядом. Он заметил меня за секунду до броска, но было поздно.              Прыжок. Обхватила его правой рукой за шею, левой зафиксировала захват и резко согнула пополам, утыкая лицом прямо в свою грудь. Единственная рука дёрнулась, пытаясь вырваться, но против моего захвата с таким рычагом не работала даже его скорость.              — Привет-привет, котятки! — просияла, заглядывая через плечо Саске в округлившиеся глаза Наруто и подоспевшего Конохамару. — Вкусняшка или жизнь, Саске-нян?              — Иди к чёрту! — профыркал он, дёргаясь в захвате. Его растрёпанные волосы щекотали мне подбородок, а плечо ходило ходуном от злости.              — Сестрица Араси! — Конохамару подпрыгнул на месте, едва не выронив тыкву.              Стоявшие позади Моэги и Удон вытянули шеи, забыв про карамельные яблоки.              — Араси? — Наруто удивлённо моргнул и тут же исчез в клубах дыма.              — Ня-ха-ха-ха! Какой ты злюка, — ласково, почти сюсюкая, протянула я, чувствуя, как Саске снова дёрнулся. — Отвечай на вопрос или отключишься, Саске-нян.              — Как ты крута, сестрица Араси! — не унимался Конохамару. — Я всё Удону рассказывал, а он не верил!              — Я верил! — пискнул Удон откуда-то сбоку.              Вокруг начала собираться толпа. Ещё бы, один из сильнейших шиноби Конохи брыкается в захвате беременной женщины в костюме медсестры. Кто-то прыскал в кулак, кто-то присвистнул.              — Осталось пятнадцать секунд, глупый мыш, — наклонилась ближе к его покрасневшему уху. — Значит, жизнь?              Сай, всё это время наблюдавший с неизменной улыбкой, чуть склонил голову набок.              — Араси-сан, ваш захват впечатляет. Поделитесь техникой?              — Это секрет, Сай-нян, — хохотнула я.              — Араси! Я принёс пирожное! — запыхавшийся Наруто материализовался из ниоткуда с пакетиком в руке. — Положи Саске на землю и подтолкни ко мне!              — Ты что несёшь, придурок? — прокряхтел тот, пытаясь лягнуть Наруто.              — Да тебе в жизни не выбраться из её захвата, даттебаё! — со знанием дела заверил тот.              — Ня-я? — приподняла бровь, разглядывая пакет. — Пирожное? Этого мало за такого буку.              — Их три! — сверкнул глазами Наруто.              — А ты хорошо меня знаешь! — расхохоталась я и отпустила Саске.              Он тут же отскочил на шаг, поправляя воротник единственной рукой и сверля меня убийственным взглядом. Ярость пополам с унижением ходила ходуном по его скулам.              — Ладно, УгрюМыш, в этот раз ты отделался сладостями, — я уже разворачивала пакет, выхватывая добычу. — Но в следующий...              — Не будет следующих, — отрезал он.              — Будут-будут, — подмигнула, надкусывая первое пирожное. — Мы же семья.              — Семья? — голос Саске прозвучал тихо, но отчётливо, как щелчок затвора. — Не вижу герба Учиха на твоей спине.              Тишина обрушилась мгновенно. Будто кто-то выключил весь фестивальный шум: фонари, смех, музыку, гомон толпы. Остался только холодный, режущий воздух, который вдруг сгустился вокруг Саске.              Он замер. Перестал поправлять воротник, перестал дышать. В глазах что-то вспыхнуло и погасло. Боль, ревность, старая, незаживающая рана, которую снова растревожили. Я почувствовала это кожей, как между нами натянулась острая, звенящая струна.              Сердце пропустило удар. Улыбка медленно сползла с моих губ. Воздух вокруг Тоширо за моей спиной стал холоднее на пару градусов — он стоял ледяной скалой, готовый в любой миг сорваться, но молчал. Не вмешивался. Знал: это разговор не для него.              Наруто замер с открытым ртом. Девочки, ушедшие чуть вперёд, обернулись, я почувствовала их взгляды затылком. Цунаде остановилась и приподняла бровь.              Я проглотила пирожное. Медленно. В горле встал ком. Не от страха. От неожиданности.              «Ах, вот оно что. Герб. Имя. Его гордость, которая сейчас кровоточит у всех на глазах».              В груди что-то сжалось и отпустило. Стало спокойно. Так спокойно, как бывает только когда наконец понимаешь, о чём на самом деле кричит чужая боль.              Нащупала пальцы Итачи — он уже был рядом, неслышно подойдя из-за спины, молчаливый и тёплый. Сжала их. Не глядя. Просто чтобы знал.              — Ты прав, Саске-нян, — сказала ровно, без вызова. — Мой герб — Хитсугая. Я ношу имя другого мужчины и никогда не надену герб Учиха.              Пауза. В тишине было слышно, как где-то далеко играет фестивальная музыка и смеются дети.              — Потому что мне не нужен герб, чтобы быть его, — продолжила, глядя прямо в его бушующие глаза. — Чтобы быть частью этой семьи. Ни имя, ни герб не делают семью. Люди делают. И ты, — голос чуть дрогнул, но выдержала, — ты тоже её часть. Даже если отказываешься это признавать.              Саске смотрел долго. Очень долго. Воздух между нами сгустился, стал тяжёлым, почти осязаемым. Кто-то в толпе кашлянул. Где-то засмеялись у прилавка — далеко, не здесь.              Итачи шагнул вперёд. Всего на полшага. Не заслоняя, не закрывая, вставая рядом.              — Достаточно, Саске.              Голос тихий, спокойный, но в нём звенела та сталь, которая могла приказывать Каге и останавливать армии.              Саске перевёл взгляд на брата. Челюсть сжалась так, что на его скулах заходили желваки. Во взгляде на короткий миг промелькнула растерянность, которую он тут же задавил привычной колючей злостью. Он смотрел на Итачи, на меня, на Тоширо, который стоял молчаливой ледяной скалой, и в этом взгляде смешалось всё. Но он молчал. Не спорил. Не огрызался.              Напряжение лопнуло, когда из его груди вырвался короткий выдох. Почти смешок. Почти.              — Ладно, — бросил он, отворачиваясь. — Катитесь уже в своё барбекю.              — А ты? — тут же встрял Наруто, с надеждой глядя ему в спину.              — Я и так с вами, идиот, — огрызнулся Саске через плечо и зашагал вперёд, не оборачиваясь.              Шум фестиваля вернулся: гомон, смех, музыка снова заполнили улицу. Конохамару выдохнул и тут же затараторил что-то про «сестрицу Араси и её крутость», Наруто засуетился вокруг оставшихся пирожных.              Я выдохнула.              Тоширо за спиной чуть слышно фыркнул, и ледяной воздух вокруг него снова стал просто осенним ветром.              — Умница, киса, — шепнул он мне в макушку. Дыхание его было холодным, а голос тёплым до краёв, и от этого сочетания мурашки побежали по коже.              Итачи обвил мою ладонь своей и сжал крепче.              — Ты всё сказала верно, Араси, — тихо произнёс он, и в его голосе было столько тихой благодарности, что к горлу подкатил комок.              Я смотрела вслед Саске: на его ссутуленные плечи, на руку в кармане, на чёрную макушку, упрямо удаляющуюся в сторону ресторана.              «Однажды он поймёт. Не сегодня. Но когда-нибудь».              — Ну что, — Цунаде сложила руки под грудью, — все выяснили отношения? Тогда идём есть! Я умираю с голоду!              — Да! — выдохнули все, и даже Шизуне на этот раз промолчала.              Мы двинулись дальше в сторону огней, где нас ждало барбекю. Тоширо шагал справа, Итачи слева, Юу крутился позади, девочки щебетали впереди. А где-то там, в толпе, мелькала чёрная макушка. Саске шёл отдельно, но в том же направлении. И это было ответом гораздо более громким, чем любые слова.       

* * *

      В ресторан мы ввалились всей оравой, и зал мигом наполнился голосами. Пахло углями, пряным маринадом, чесноком и чем-то сладким, что доносилось из соседнего зала, где подавали десерты. Лампы горели вполнакала, отбрасывая на стены тёплые, золотистые блики.              За одним из столов, в дальнем углу, уже вовсю шла трапеза. Неджи, Шикамару, Чоуджи, Ли, Шино, Киба и Акамару — вся компания в сборе, и судя по опустевшим тарелкам, ждали они давно. Чоуджи, не теряя времени, уплетал уже которую порцию мяса. Шикамару лениво подпёр голову рукой, всем своим видом показывая, что происходящее его порядком утомило. Ли, напротив, сиял и что-то энергично втолковывал невозмутимому Неджи, который, кажется, даже не моргал. Киба с Акамару, судя по следам соуса на щеке и шерсти, уже успели вступить в битву с первым блюдом и проиграть.              Завидев нашу пёструю процессию, парни замерли.              Первым очнулся Ли. Его глаза расширились, он поперхнулся чаем и закашлялся, тыча пальцем в сторону Тентен, чьё ципао с разрезами до пояса не оставляло простора для воображения.              — Тентен! Твоя юность... она... она просто пылает сегодня! — выдавил он, заливаясь густой краской.              — Заткнись, Ли, — прошипела Тентен, пытаясь одёрнуть разрезы, которые при всём желании ниже не становились.              Киба, забыв про перепачканного Акамару, присвистнул, оглядывая Ино в леопардовом комбинезоне и Сакуру в красном боди с кроличьими ушками.              — Ничего себе! Девочки, вы чего это...              — Будешь пялиться — выбью всю дурь, — угрожающе прошипела Сакура, сжимая кулак.              — Да я ж ничего! — Киба вскинул руки, а Акамару гавкнул.              Шикамару перевёл взгляд с Ино на Сакуру, потом на Хинату в униформе горничной, потом на Цунаде с крыльями летучей мыши, и на его лице отразилась сложная гамма чувств от усталости до обречённости.              — Проблемные женщины, — вздохнул он, отворачиваясь. — Хэллоуин — это так хлопотно.              Неджи, сидевший с краю, бросил на Хинату короткий взгляд. Та, и без того смущённая до кончиков волос, залилась румянцем и спряталась за спиной Тентен.              — Хината-сама, — ровно произнёс он, и только едва заметно дрогнувшая бровь выдала его удивление, — этот наряд... весьма...              — Н-не смотри, пожалуйста! — пискнула она, закрывая лицо ладонями.              Шино промолчал. Акамару гавкнул ещё раз.              Цунаде, наблюдавшая эту сцену с видом полководца, удовлетворённо хмыкнула:              — Всё, хватит! Нас много! Девочки за мной, мальчики к своим, опоздавшие пусть догоняют. И чтоб без драк!              Официанты засуетились. С одной стороны расселись мы с девочками — Цунаде во главе, я плюхнулась между Тентен и Хинатой. Напротив уселись Ино, Сакура и вымотанная Шизуне, которая, сбросив шляпу, тут же уронила голову на скрещенные руки. Чуть поодаль, к уже сидящим парням, начали подтягиваться Наруто, Саске и Сай. Наруто с ходу затеял спор с Саске, который молча сел с краю, всем видом показывая, что его сюда затащили силой. Сай пристроился рядом, оглядывая зал.              За третий стол, прямо у меня за спиной, устроились Тоширо, Итачи и Юу. Напротив них сели взявшиеся из ниоткуда Какаши и Ямато. Тоширо что-то сказал Итачи, тот чуть заметно кивнул. Юу уже рассматривал меню с видом человека, который собирается съесть всё и сразу.              Я отвернулась.              «Сегодня я с девочками. Сегодня я независимая кошка, которая гуляет сама по себе».              Но теперь, когда я сидела лицом к девочкам и спиной к своим хищникам, их присутствие ощущалось каждой клеточкой. Затылок покалывало от близости Тоширо, я различала стужу его кожи, слышала, как чуть слышно скрипнуло дерево под его локтем, когда он устраивался поудобнее. Итачи бесшумно сел по правую руку от него; его тёмные глаза спокойно скользили по залу, но я знала — взгляд неизменно возвращается ко мне.              «Даже не скрываются. Устроились так, чтобы видеть каждый мой вздох».              Я одёрнула короткий подол, поправила чепчик и втянула носом воздух. Пахло мясом, углями и предвкушением.              — Заказываем! — скомандовала Цунаде и первая уткнулась в меню.              Мясо зашипело на решётке почти сразу. Тонкие ломтики говядины меняли цвет с красного на золотистый, свиные рёбрышки пускали сок, куриные бёдрышки покрывались хрустящей корочкой на раскалённой решётке. Желудок заурчал так громко, что Ино покосилась на меня с усмешкой.              Я уже потянулась палочками к самому румяному кусочку, когда передо мной опустилась тарелка. На ней аккуратно нарезанные овощи: шампиньоны, помидоры, кабачки, сладкий перец. Всё свежее, нанизанное на шпажки, посыпанное зеленью, сбрызнутое маслом, готовое лететь на гриль.              — Это вам передали, — сказала официантка и исчезла прежде, чем я успела открыть рот.              Мои палочки зависли в воздухе.              Крупные, мясистые помидоры, что на гриле становятся сладкими и тают на языке. Молодые кабачки с тонкой шкуркой. Шампиньоны целиком, которые пускают сок на решётке, впитывая аромат мяса.              Узнала этот выбор. Слишком идеальный. Слишком точный. Кое-кто помнил, как я воровала помидоры с его тарелки. Кое-кто знал, что кабачки люблю только так на гриле, с корочкой. Кое-кто стоял у прилавка и выбирал каждый овощ, перебирая и придирчиво разглядывая.              «Итачи».              Резко обернулась. Он сидел, глядя в меню, делая вид, что ничего не случилось. Но тень довольной усмешки едва уловимо коснулась его губ. Тоширо рядом хмыкнул. Юу прикрыл рот ладонью, но глаза его смеялись.              — А-чан? — Хината коснулась моего локтя. — Ты в порядке?              — Да, — выдохнула я, не в силах сдержать урчание. — Всё просто отлично!              Палочки сами схватили шампиньон и положили на решётку. За ним отправился помидор, зашипел, пустил сок. Потом кабачок, перец. Я ёрзала на подушках, не в силах усидеть на месте, юбка задиралась, кружево чулок мелькало из-под халата, но было всё равно.              — Ты чего? — удивилась Ино.              — Ничего, — промурлыкала, елозя задом. — Ничего-ничего.              — У неё овощи любимые, — пояснил Тоширо из-за спины, и в его голосе слышалась та самая усмешка, с нотками плохо скрываемой гордости, от которой хотелось одновременно и дать ему локтем, и заурчать. — Учиха постарался.              — У них таких в меню нет, — заметила Тентен, листая.              — Есть, — лениво ответил Какаши, не отрываясь от книги. — Для особых гостей.              Я не слушала. Следила, как шампиньон подрумянивается, помидор пускает сок, а перец поджаривается до хруста. Первый овощ отправился в рот, и из груди вырвалось такое урчание, что Чоуджи за соседним столом поперхнулся.              — М-м-м-р-р-р!              — У неё экстаз от грибов, — констатировал он с полным ртом.              — У неё беременность, — поправила Сакура, пряча улыбку.              А я уже насаживала следующий помидор.              Я ела медленно, с наслаждением, чувствуя, как котята внутри довольно урчат, а за спиной молчаливое, ненавязчивое присутствие моих хищников.              В этот момент за столом девочек вспыхнула ссора.              — Это моё! — Ино выхватила последний кусок свинины с общей тарелки.              — Ино, ты уже три куска съела! — возмутилась Сакура, сжимая палочки.              — В нём коллаген! — парировала та, гордо вздёрнув подбородок. — Для красоты, знаешь ли! Тебе бы тоже не помешало...              — Что ты сказала?! — над кулаком Сакуры засветилась знакомая зелёная чакра.              Хината нервно переводила взгляд. Тентен сделала вид, что изучает меню. Цунаде закатила глаза и отпила саке.              «Кошечки мои. Только драк на ровном месте не хватало».              Я вздохнула и помахала официантке:              — Можно нам ещё порцию! Самую большую!              Повернулась к Ино и Сакуре, чувствуя, как в груди булькает смех, и выпалила:              — Не ссорьтесь, котятки. Я оплачу... — осеклась, поймала взгляд Тоширо из-за спины и поправилась с улыбкой: — Мой муж купит. Ня-ха-ха!              За соседним столом повисла секундная тишина.              А потом Тоширо... распушился. Я не видела, но чувствовала затылком. Как он выпрямился, как расправил плечи, как невидимый хвост встал трубой. Довольный, как сытый снежный барс, только что заявивший права на всю добычу в округе.              — Вот, — проворчал он, старательно делая голос равнодушным. — Хоть иногда она меня вспоминает.              — Капитан, у тебя ухо горит, — лениво заметил Какаши, переворачивая страницу.              — Враньё, — буркнул Тоширо, но ухо и правда алело.              Справа от него послышался тихий, почти неслышный выдох — версия дикого хохота, доступная только Итачи. Я покосилась через плечо: он сидел, прикрыв глаза, и уголки его губ вздрагивали в тщетной попытке сохранить невозмутимость. Захотелось пискнуть от восторга и расцеловать его при всех.              Юу и не пытался скрыть веселья, уткнулся лбом в ладонь, плечи тряслись от смеха.              И в этот момент внезапный ледяной щипок за зад. По-хозяйски. Там, где у кошек хвост.              — Нья-я-я! — взвизгнула я, подпрыгивая на месте.              Резко обернулась, сверкнула глазами. Тоширо сидел с самым невинным видом, но в бирюзовых глазах плясали бесенята. Не думая, я схватила его руку, только что сжавшую мою ягодицу, и впилась зубами в запястье.              Он не отдёрнул. Только бровь приподнял.              — Кусайся сколько влезет, красавица, — усмехнулся он и, высвободив руку, обхватил ладонями мои пылающие щёки. Притянул к себе и звонко чмокнул в выпяченные от возмущения губы. Отстранился на секунду, оглядел моё лицо и поцеловал снова уже медленнее, смакуя.              Я ахнула, но уголки губ предательски дрогнули. Отвернулась, пряча улыбку, и плюхнулась обратно на подушку. Девочки уже забыли про ссору и теперь наблюдали за нами с разной степенью любопытства и веселья. Ино откровенно ухмылялась, Сакура прятала смех за ладонью, а Хината, кажется, готова была провалиться сквозь землю от смущения.              За спиной послышался тихий голос Итачи:              — Вы оба невыносимы.              — Ага, — довольно оскалился Тоширо. — Моя.              Итачи посмотрел на него, потом на меня, я уже оживлённо щебетала с Хинатой, делая вид, что ничего не случилось.              — Наша, — поправил он.              Тоширо хмыкнул, но спорить не стал.              Наруто, наблюдавший за всей сценой с другого конца соседнего стола, вдруг оживился. В его голубых глазах загорелся тот самый азартный огонёк, который обычно предвещал либо гениальный план, либо полный хаос. Он перелез через Саске, сидевшего с краю с видом глубочайшей обречённости, и плюхнулся на свободное место возле невозмутимого Какаши, прямо напротив Тоширо.              — Тоширо! — начал он вкрадчиво, делая самое невинное лицо.              — Для тебя, капитан Хитсугая, — выдохнул тот обречённо, и медленно поднял голову. — Чего тебе, Узумаки?              — Помнишь наше задание в Ивагакуре?              — И что с ним?              — Ну, — Наруто почесал затылок, — я там, помнится, очень помогал. Клонов делал, отвлекал врагов, а ещё чуть не замёрз, когда ты банкай применил.              — Продолжай, — прищурился Тоширо, в голосе мелькнуло подозрение.              — Ну вот! — Наруто ухмыльнулся. — Раз уж мы теперь такие хорошие друзья... может, ты меня угостишь? Как семпай? За все мои страдания?              Тоширо медленно опустил палочки на стол.              — Ты хочешь, чтобы я оплатил твой ужин?              — Не только мой! — оживился Наруто. — И Саске, и Сакуры-чан, и Хинаты, и…              — И всего ресторана? — закончил за него Тоширо.              Наруто замялся, но потом кивнул:              — Ну… если не сложно.              Саске, не оборачиваясь, демонстративно уткнулся в чай. По его напряжённой спине читалось: «Я с ним не связан». Шикамару обречённо вздохнул и пробормотал что-то про «проблемных людей с проблемными идеями».              — Он тебя разводит, капитан, — тихо произнёс Итачи. Голос ровный, но в нём мне почудилась искра сдерживаемого веселья.              — Знаю, — так же тихо ответил Тоширо.              Потом посмотрел на меня. Я как раз насаживала на палочку очередной шампиньон и курицу. Он выдохнул и покачал головой.              — Ладно. Весь ресторан. Но только сегодня. И только потому, что Араси-чан не будет переживать из-за счёта.              — Да ты лучший, Тоширо! — Наруто просиял так, что, казалось, лампы над столом загорелись ярче.              — Не подлизывайся, Узумаки, — буркнул тот, но в уголках его губ уже проступала сдерживаемая улыбка.              Итачи покачал головой, но ничего не сказал. Только обернулся, глядя на Саске. Младший Учиха поймал этот взгляд и чуть заметно пожал плечами: «Я тут ни при чём».              Ямато, всё это время молча потягивавший чай, негромко заметил:              — Семпай, Наруто с каждым годом всё больше похож на вас. Так же сладко говорит.              Какаши перевернул страницу, не поднимая глаз.              — Ну, он всё-таки мой ученик.              Сказал безмятежно, но в том, как дрогнули уголки его глаз, угадывалась тёплая, почти отцовская улыбка. Наконец оторвавшись от книги, он произнёс:              — Наруто, ты бы ещё попросил у него квартиру в Сейрейтее.              — А можно? — тут же оживился тот.              — Нет, — в один голос ответили Тоширо и Итачи.              Я обернулась.              — О чём это вы? — спросила, жуя кусочек курицы.              — Ни о чём, киса, — ответил Тоширо, и его голос вдруг стал мягким. — Ешь давай.              Я прищурилась, но спорить не стала. Только махнула рукой в белой перчатке и снова уткнулась в тарелку.              Наруто тут же подозвал официантку. Чоуджи, услышав про «весь ресторан», немедленно заказал ещё две порции мяса. Ли с энтузиазмом пытался объяснить официантке, что «юность требует зелёного чая, а не колы». Шум за столом нарастал, смех становился громче, а я, жуя кабачок, чувствовала, как внутри разливается что-то огромное и светлое.              А потом я заметила: Саске не сводит глаз с третьего стола, где сидел Какаши. Наруто, только что вернувшийся на своё место после успешных переговоров с Тоширо, тоже покосился в ту сторону. Какаши, как всегда, читал книгу. Маска на месте. Ни кусочка, ни глотка.              — Ты не ел, — заметил Саске. Поднялся и подошёл, встав напротив их стола.              — Не хочу, — лениво ответил Какаши, не поднимая глаз от страницы.              — Врёшь, — прищурился Саске.              — Не лгу.              Саске поджал губы. Его взгляд застыл на краешке маски. Я заметила, как Сакура, наблюдавшая с другой стороны стола, тоже вытянула шею. Рядом с Саске пристроился Наруто, забыв про бесплатный ужин. Они стояли вдвоём, буравя Какаши взглядами.              «Хотят заглянуть. Всегда хотели».              Я отложила палочки.              — Выйду, — сказала, поднимаясь.              — Куда? — тут же спросил Тоширо.              — В туалет. Сама. Быстро.              Поднялась и направилась как раз в ту сторону. Путь к уборной проходил аккурат между столиком Какаши и двумя вытянувшими шеи парнями. Заметив это, я чуть ускорила шаг и вклинилась прямо между ними и объектом их любопытства. Остановилась. Живот оказался ровно перед лицом Какаши, а моя спина и плечи заслонили его от Саске и Наруто, как стена.              — Ой, — выдохнула я, делая вид, что поправляю подол. — Простите, не заметила.              Саске дёрнулся влево, я качнулась влево, перекрывая обзор. Он вправо, и я вправо, продолжая возиться с подолом. Мой живот был непреодолимой преградой, а плавные, будто случайные движения не оставляли ни единого шанса.              Раздался тихий, подозрительный хруст. Краем глаза увидела: Какаши сунул что-то в рот. Теперь он жевал с пухлыми, набитыми щеками, которые даже маска не могла скрыть целиком.              — Ты... — начал Саске, выглядывая из-за моего плеча.              — Что? — спросил Какаши, проглатывая и снова утыкаясь в книгу. Его щёки опали, на лице не осталось ни следа улик.              Саске уставился на меня. В глазах смешались ненависть и отчаяние.              — Ты специально!              — Я беременна, — пожала плечами и поправила чепчик. — Мне часто хочется.              Развернулась и, покачивая бёдрами, направилась в уборную. За спиной послышалось короткое фырканье Тоширо, сдавленный смешок Юу и тихое покашливание Ямато, он явно прятал улыбку в кулак. Итачи смотрел на меня с тем самым выражением, которое означало: «Я знаю, что ты сделала. И я горжусь тобой».              И внутри стало горячее, чем от любого гриля.       

* * *

      Вечеринка закончилась далеко за полночь. Гости вываливались в ночь разморенные едой и долгими прощаниями. Наруто, пошатываясь от переедания, клялся навестить нас в Сейрейтее — «только дайте адрес, и я приду, честно-честно!». Саске шёл поодаль, и делал вид, что не имеет к этому цирку никакого отношения. Чоуджи забрал с собой остатки мяса в салфетке. Шикамару зевал. Девочки обнимались и обещали писать письма.              Цунаде стиснула меня так, что хрустнули рёбра.              — Если он тебя обидит — я ему лично башку откручу, — прошептала она. — Любого из них. Обоих. Ты поняла?              — Поняла, — кивнула я, ловя ртом воздух.              Она отпустила, хлопнула по плечу и, пьяно шатаясь, зашагала в темноту, волоча за собой зевающую Шизуне. Сакура махала, пока не скрылась за поворотом. Ино послала воздушный поцелуй, Хината смущённо поклонилась, её охранял Неджи, грозной стеной зыркая по сторонам, а Тентен показала большой палец вверх.              Мы остались вчетвером на пустой улице.              Итачи молча накинул мне на плечи своё хаори. Тёплое, пахнущее сандалом. Я зябко повела плечами — ночной ветер пробрался под короткий халатик, и только сейчас я поняла, как замёрзла. Мы двинулись к дому: я впереди, Юу рядом, Тоширо и Итачи чуть позади.              На углу я обернулась. На крыше, на фоне огромной оранжевой луны, стоял силуэт. Ссутуленные плечи, чёрная водолазка. Саске. Не прятался. Просто стоял и смотрел на нас.              Итачи чуть заметно кивнул ему. Саске не ответил. Но и не ушёл.              «Однажды он поймёт».              Я вздохнула, и грудь сдавило: то ли от холода, то ли от грусти расставания. Девочки, фестиваль, Коноха... завтра мы улетим, всё это останется только в письмах и воспоминаниях.              — Хочу сладкую вату, — заявила, останавливаясь посреди улицы. — Она исцелит моё больное сердечко.              — Вон туда, сестрёнка! — Юу схватил меня за руку и потащил к прилавку, над которым вздымались пушистые розовые облака.              Мы заказали две порции и, склонившись над прилавком, заворожённо уставились на крутящийся барабан. Сладкие паутинки наматывались на палочку слой за слоем, превращаясь в воздушное розовое чудо. Я уже протянула руку, чтобы забрать свою порцию, когда заметила, что Юу замер.              Он выпрямился и уставился куда-то поверх толпы. Волосы на его макушке дрогнули и встали колом, точь-в-точь как кошачьи уши, когда зверь чует что-то интересное. Он оскалился, не сдержал смешка и повернулся ко мне.              — Мне тоже пора, сестрёнка, — заявил он и хитро сощурился, заметив, как я не свожу заворожённого взгляда с его макушки. — У меня сегодня свидание, так что до завтра не ждите.              Я надулась.              — Ох, неужели ревнуешь? — он сверкнул глазами.              — Немножечко, — честно созналась, бубня губами в розовое облако ваты.              — Мила-ашка! — заликовал брат. Обхватил моё лицо ладонями, повернул к себе и ласково чмокнул в щёку.              Но вместо того чтобы уйти, он вдруг схватил меня за руку и потащил к соседнему прилавку с масками, ободками и прочей хэллоуинской мишурой. Тоширо и Итачи, расплатившись за вату, двинулись за нами.              — Знаю-знаю, тебе точно понравится! — Юу остановился у витрины и ткнул пальцем в ободок с чёрными кошачьими ушками. — Можно вон те, чёрные?              — Конечно! — продавец стянул ободок со стеллажа и протянул ему.              — Спасибо большое! — Юу развернулся и, не дав Итачи опомниться, ловко водрузил ободок ему на голову. — Отлично!              Я повернулась и замерла. Чёрные меховые ушки на голове Итачи, на фоне его тёмных волос смотрелись до невозможного... правильно. Как будто им там всегда и было место.              — Някой хорошенький! — выдохнула, обхватывая его лицо ладонями. Пальцы сами заскользили по меховым треугольникам. — Милашечка, мур-ня-я!              — В твоём стиле, красавчик, — не сдержал насмешливого фырканья Тоширо.              — И вон те, пожалуйста, — Юу указал на второй ободок с белоснежными волчьими ушами.              — Обалдел? — гневно оскалился Тоширо, но было поздно: брат уже завладел ободком и одним ловким движением нацепил его на белоснежную макушку капитана. Белые волчьи уши встопорщились среди взлохмаченных прядей и дрогнули, когда Тоширо мотнул головой.              — Спасибо ещё скажешь, — хмыкнул Юу и отступил на шаг, явно довольный собой. — Я заплачу. Можете идти, Итачи-сан. Сегодня же последний день, вам лучше как следует попрощаться.              И, подмигнув мне, исчез в толпе, только бирюзовая макушка мелькнула и пропала за чужими плечами.              Итачи перехватил мою вату, освобождая руки.              А я стояла и не могла отвести взгляд от Тоширо.              Белые волчьи уши на его голове. Белоснежные пряди. Бирюзовые глаза. Хищный оскал. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а потом забилось где-то в горле. От лица, кажется, пошёл пар.              — Какая красная мордашка, — довольно протянул он, склоняя голову набок. Волчьи уши дрогнули. — Узнаю этот взгляд.              Приблизился вплотную и наклонился к самому уху:              — Хочу откусить от тебя кусочек, моя ты прелесть.              — Нет-нет-нет, — заикаясь, промямлила, облизывая пересохшие губы. — Мы же г-гуляем...              — А я что делаю? — он игриво прикусил мочку моего уха.              Заткнула рот обеими ладонями, чтобы не простонать. Бёдра сжались сами собой, внизу живота всё болезненно потянуло от предвкушения. Жалобно хмурясь, попятилась, но его рука уже легла на поясницу, не давая сбежать.              — Всё, как я люблю, — торжественно оскалился он.              Итачи, наблюдавший эту сцену, поправил свои кошачьи уши и тихо, почти неслышно вздохнул. Но в его чёрных глазах плясали знакомые озорные черти.              Тоширо подхватил меня под ягодицами, усаживая на предплечье, как свою добычу. Хаори Итачи сползло с одного плеча, и он тут же поправил его, укутывая меня плотнее.       

* * *

      Перемещение — резкий рывок чакры, и двор поместья встретил нас безмолвием. Густая тишина, разбавленная только стрекотом цикад и шорохом ветра в кронах. Ступеньки, фонарь у входа, скрип половиц под ногами. Всё такое родное, такое знакомое.              И вдруг рухнуло. Я вывернулась из рук Тоширо, мягко приземляясь на деревянный настил веранды. Хаори Итачи соскользнуло с плеч и упало к ногам.              — Мне надо в душ! — взвизгнула я, сбрасывая балетки и кинувшись босиком по веранде. Дерево холодило разгорячённые ступни, подол халата задирался, кружево чулок мелькало в лунном свете. Плевать. Главное — успеть смыть с себя этот вечер, эту усталость, этот запах дыма и карамели, пока он не...              Не успела.              Тоширо перехватил меня поперёк тела — одна рука под грудью, другая под ягодицами, — и оторвал от пола. Я пискнула, задрыгала ногами, но хватка была железной. Он впечатал меня спиной в свою грудь, твёрдую, как ледяная скала, и холод его тела мгновенно пробрал сквозь тонкую ткань халата, обжигая стужей.              — Попалась, киса, — его дыхание обожгло ухо морозной струйкой: низкое, с рычащей хрипотцой, от которой у меня всегда подкашивались лапки, короткие прядки на макушке подскакивали колом, а воображаемый хвост вставал трубой.              — Пусти-пусти!              Я завозилась, забрыкалась, заелозила задом, пытаясь вывернуться. Локти упёрлись в его предплечья, пятки молотили воздух. Бесполезно. Он держал крепко, даже не напрягаясь. Его холод окутывал, как зимний буран — колючий, бодрящий, пробирающий до мурашек.              — Весь день дразнишь меня в этих чулках, — прошептал он.              Голос его завибрировал где-то в груди, с тем глубинным, утробным рокотом, который всегда появлялся, когда он терял контроль. Его картавость, та самая, что делала обычные слова рыком снежного барса, прокатилась по моей спине, отдаваясь дрожью в позвоночнике.              — Такого члена получишь. Я сам тебя вылижу.              — Нья-я-я-я! — взвизгнула, заходя в ультразвук. Щёки вспыхнули так, что, казалось, от них можно прикуривать. Ладони метнулись к лицу, прикрывая позорный румянец. — Н-не говори такого! Я грязная, я вся в фестивале, я пахну дымом!              — Пахнешь собой, — он уткнулся носом в мою макушку, шумно вдохнул, и по спине прокатилась дрожь: то ли от его студёной близости, то ли от предвкушения. — И дразнишь. Весь вечер смотрел, как кружево выглядывает из-под халата. Думал: дома сорву. А ты ещё и сбежать пытаешься. Неугомонная моя.              — Я не неугомонная! — заизвивалась ужом. Его ладонь на моих ягодицах чуть сжалась, припечатывая к себе ещё крепче. — Мне хотя бы на три минутки в душик! Крошечный!              — Не-а, ты днём уже была, — протянул он с тем самым ленивым, сытым удовольствием, от которого у меня всегда ёкало под ложечкой. — Обойдёшься, чистюля.              Развернулся и понёс в спальню. Белые волчьи уши на его голове дрогнули при повороте, и я, забывшись, заворожённо уставилась на них. Мягкие, меховые, торчащие среди растрёпанных прядей...              «Святые кошечки, почему это так идёт моему снежному барсу?»              Мотнула головой, прогоняя наваждение, и снова задрыгалась.              — Тоширо! Я серьёзно! У меня пузо!              — Моё любимое пузо, — хмыкнул он. — Перестань ёрзать, иначе я не донесу тебя до кровати. Возьму прямо у стены.              — Ты... ты!.. — задохнулась от возмущения, а он лишь ниже наклонил голову, и волчьи уши снова дрогнули, задев мою щёку. Его грудная клетка завибрировала от сдерживаемого смеха — он откровенно наслаждался моим бессилием.              — Тебя всё ещё можно смутить? — с обожанием протянул он, переступая порог спальни. — После всего, что мы делали? После каждой нашей ночи?              — Я не смущаюсь! Я сопротивляюсь!              — Хочешь и сопротивляешься. Эта смесь меня с ума сводит.              Швырнул меня поперёк кровати. Я упёрлась локтями в мягкий матрас, попыталась отползти, но он уже навис сверху, перекрывая путь к бегству. Огромный, ледяной, с голодным блеском в бирюзовых глазах. Белые волчьи уши встопорщились, подсвеченные луной из окна, и я замерла завороженная этим зрелищем.              «Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Он слишком красивый. Это нечестно».              Мотнула головой, упрямо нахмурилась, попыталась сесть, но его ладонь легла на моё плечо и мягко, но неотвратимо вдавила обратно в матрас.              — Лежи, — приказал он, с той самой командирской ноткой, от которой я всегда теряла волю к сопротивлению. — И не дёргайся. Я слишком долго ждал.              Его пальцы вцепились в ворот моего халата.              — Тоширо, подожди, я...              Одним рывком он разорвал ткань. Молния с сухим треском разошлась, халат распахнулся, открывая грудь в белом кружеве — то самое бельё, которое они купили без меня. Кружево нежно обтягивало набухшую грудь, и под его взглядом соски мгновенно затвердели.              Его ладонь накрыла грудь поверх кружева, не сжала, а огладила, медленно, почти лениво. Большой палец прошёлся по выступающему соску, и я всхлипнула, вжимаясь затылком в матрас. Он смотрел на моё лицо. На то, как я закусила губу, как подрагивают ресницы, как участилось дыхание.              Я упрямо отвернулась, прикрывая щёки тыльной стороной ладони.              — Смотрел на это весь вечер, — прорычал он, и его зрачки расширились, поглощая бирюзу радужек. — Каждый. Чёртов. Раз.              Перехватил мою руку, оторвал от лица. Прикусил кончик белой перчатки на среднем пальце и медленно потянул. Ткань заскользила с руки, обнажая ладонь. Он хищно, довольно оскалился, как снежный барс, добравшийся до самой лакомой добычи, и от этого оскала внизу живота всё сжалось в тугой, сладкий узел.              «Меня сейчас съедят. И я хочу, чтобы съели».              Он не дал мне опомниться. Навис сверху, заслоняя лунный свет, лишь бирюзовые глаза горели в полутьме, и белые волчьи уши торчали над растрёпанными прядями. Его губы впились в мою щёку: не поцелуй — укус. Игривый, ощутимый, от которого по коже прокатилась горячая волна. Холодный язык скользнул по месту укуса, зализывая, и я застонала, вжимаясь затылком в матрас.              — Моя, — прорычал он, спускаясь ниже.              Губы прошлись по шее: укус, и тут же влажная дорожка языка. Засос, такой, что кожа заныла, и я знала: завтра будет красоваться отметина, которую никаким воротником не скрыть. Он метил меня, как свою территорию, и от этой мысли внутри всё трепетало.              — Тоширо, завтра же все увидят... — попыталась возмутиться, но голос предательски дрогнул, сорвался в стон.              — Пусть видят, — выдохнул он мне в ключицу. — Пусть знают.              Спустился ещё ниже. Его жёсткие пальцы обхватили мою грудь поверх кружева, сжали, и я выгнулась дугой, вжимая ступни в простыню. Он захватил край лифчика зубами и оттянул вниз, открывая сосок. Ночной воздух коснулся разгорячённой кожи, и я всхлипнула от остроты ощущения.              — Думал об этом весь вечер, — облизнулся он. — Как сорву зубами.              И сорвал. Губы сомкнулись на соске, язык закружил — контрастный, обжигающий своей прохладой. Я застонала в голос, запуская пальцы в его белоснежные волосы, сминая волчьи уши, комкая их в кулаке. Он утробно, довольно заурчал, и это урчание отдалось дрожью в самых кончиках пальцев.              «Мамочки-кошечки... он же меня до утра продержит...»              А он уже спускался ниже. Губами по рёбрам, по животу. Замедляясь, целуя особенно нежно там, где под сердцем свернулись клубочками котята. Замер на секунду, прижался лбом к самому куполу живота, выдохнул, и я почувствовала, как его морозное дыхание просачивается сквозь кружево, остужая разгорячённую кожу.              — Мои, — прошептал он им едва слышно. — Ждите. Папа занят.              Я захихикала, но смех оборвался тут же, стоило ему двинуться дальше.              Обхватил мои бёдра огромными ладонями и развёл в стороны, прижимая колени к матрасу. Я вспыхнула до корней волос, приподнялась на локтях, замотала головой, но он уже склонился к внутренней стороне бедра и вцепился зубами. Жадно. Вылизывал, покусывал, подбираясь всё ближе к полоске кружевных трусиков, к той самой границе, за которой начиналось моё безумие.              — Тоширо, я... я не... — залепетала, уже не понимая, что несу.              — Ты — да, — отрезал он.              Захватил край трусиков зубами и потянул. Ткань натянулась, затрещала, и с сухим, пошлым треском разорвалась.              — Нья-я-я! — взвизгнула я и, сама не думая, сжала бёдра, зажимая его голову.              Повисла тишина. Только моё рваное, частое дыхание, и его низкий смех, вибрирующий где-то у самого чувствительного места, от чего по телу прокатилась новая волна дрожи.              — Чёрт, — выдохнул он, и я кожей почувствовала его оскал. — Активное сопротивление?              Облизался медленно, со вкусом, и от этого звука кровь прилила к щекам.              — Обожаю, — выдохнул он.              Я заскулила, отпустила его голову, извернулась на четвереньки и кинулась к другому краю постели. Сердце колотилось в горле, перед глазами всё плыло, низ живота сводило томной судорогой. Я должна была сбежать. Должна была хотя бы попытаться.              Упёрлась ладонями в матрас, оттолкнулась, и уткнулась лицом прямо в чей-то твёрдый торс.              Замерла.              Подняла взгляд.              Итачи. У края кровати. Чёрные кошачьи уши на ободке всё ещё торчали над его шёлково-гладкими волосами — он так и не снял их. Бездонные глаза горели тем самым внутренним огнём, который он обычно прятал. И сейчас в них плескался такой голод, что у меня перехватило дыхание.              «Когда он успел раздеться? Как давно он тут?»              Он прижал мои запястья к простыням, крепко надавливая ладонями, не оставляя путей к отступлению.              «Вот он. Настоящий. Без маски. Без притворства. Без тормозов. И я... я сейчас растекаюсь от одного его взгляда».              — Опаздываешь, чтоб тебя, — усмехнулся Тоширо, приближаясь сзади.              — Не хотел, чтобы сладкая вата испортилась, — безмятежно произнёс Итачи, не сводя с меня взгляда.              — Какой хороший мальчик. Аж жуть берёт. — Тоширо сгрёб ткань халата на моей спине и одним резким рывком разорвал до конца. Треск вспорол тишину, лоскуты упали на пол, а он даже не сбился с дыхания. Будто не одежду срывал, а закончил скучную бумажную работу. — Хоть бы раз показал истинного себя, зануда.              — Подожди-подожди, я... — затараторила, но Итачи заткнул меня поцелуем.              «Кошечки мои, его жёсткая сторона. Какой настойчивый... И почему это так заводит?»              Его губы накрыли мои. Мягко. Обволакивающе. Язык скользнул внутрь неспешно, но так глубоко и уверенно, что я поплыла. Он заполнял. Каждое движение было плавным, тягучим, как расплавленный мёд, и я чувствовала, как мысли тают, стекая куда-то в низ живота влажным теплом. Задохнулась, застонала, зажмурилась.              И в этот момент прохладный, влажный язык Тоширо скользнул по промежности.              Вздрогнула, попыталась отпрянуть, но он уже обхватил мой таз обеими руками, прогибая в пояснице ещё сильнее. Бёдра сами разъехались шире, и я с ужасом и восторгом поняла, что между ног уже мокро. Не просто влажно — текло. Горячая капля скатилась по внутренней стороне бедра, защекотала кожу.              «Господи. Я лужица. И они оба знают».              Итачи перехватил мои запястья, потянул вперёд, заставляя опереться на предплечья. Забрался на кровать и прижал мои руки к постели согнутыми ногами. Я оказалась распята, придавлена, полностью в их власти.              Низ живота заныл так, что я всхлипнула. Та самая искра, тот самый излом: способная раскидать их обоих одним рывком чакры, я сейчас стою на четвереньках, прижатая, раскрытая, текущая.              И мне это нравилось до дрожи.              Его оплавляющие пальцы коснулись моих ушей и принялись массировать.              Глаза округлились. Я глухо застонала прямо в его губы, теряя равновесие и самообладание. От восторженного головокружения закатила глаза. Влага снова заскользила по бедру, и я почувствовала, как Тоширо позади довольно хмыкнул. Он конечно, заметил.              Поцелуй прервался. Я дышала ртом, разгорячённо, заторможенно, пока его язык снова и снова проникал внутрь — неспешно, размеренно, будто пробовал на вкус каждую мою реакцию. Он вёл. Я только отвечала. Обмякшая, поплывшая, послушная.              — Хэй, уши — запрещённый приём, — хохотнул Тоширо, плавно проникая большим пальцем между моих ягодиц. Задвигал, растягивая. — Смотри, как течёт. Вся мокрая. И ведь ещё даже не начали.              Мои щёки вспыхнули. Я хотела возразить, хотела укусить его за эти слова, но вырвался только жалкий стон.              — Не сдержался, — отпрянул Итачи. Обнял моё лицо ладонями, оглядел с жадным, потемневшим взглядом. Его большие пальцы стёрли потёкшую тушь — нежно, почти благоговейно. — Ты прекрасна, моя драгоценная Араси.              И от этого контраста — его нежность, его «драгоценная», когда я стою на четвереньках, мокрая, растянутая, — мысли окончательно поплыли. Он всегда так. Всегда спрашивает. Всегда контролирует себя. Даже сейчас, когда глаза горят, когда член стоит так, что ткань трещит, он всё равно нежен. И это ломало меня сильнее, чем любая жёсткость.              — Ах! Ты... нечестно... я же... — заскулила обиженно, смаргивая пелену и глядя на него снизу.              — Хитсугая-кун разрешил, — лукаво улыбнулся он.              Я оторопела, нервно сглотнула. Почувствовала, как в зад медленно, неумолимо входит перевозбуждённый член. Краска залила лицо. Я задохнулась, вцепилась ногтями в голени Итачи, всё ещё придавливающие мои предплечья. Он перехватил мою руку и стянул вторую перчатку зубами, давая возможность впиваться сильнее.              Каждая клеточка моего тела дрожала. Между ног зудело так, что я готова была умолять, но гордость не позволяла.              — Ну же, расслабься и впусти меня, Араси-чан, — прорычал Тоширо в ухо.              Вышел чуть-чуть и снова проник — глубже, плотнее. Одновременно обхватил грудь, сжимая, стискивая, а пальцы второй руки коснулись клитора.              — Умница.              Укусил в плечо.              Я застонала в голос. Его прохладный, точный палец сводил с ума. Внутри всё сжималось, пульсировало, и я чувствовала, как по бёдрам течёт уже не каплями — струйками. Лужица. Он был прав.              Итачи погладил мой подбородок кончиками пальцев, заставляя жмуриться. Ловко вытащил заколки из чепчика, снял его и распустил бирюзовые пряди по плечам.              — Ты заколебал, раздевайся, — приказал Тоширо.              Итачи послушно стянул резинку трусов, высвобождая напряжённый до предела член. Положил ладонь на мою макушку — мягко, почти благоговейно, — и надавил, опуская мою голову. Повёл вниз, неумолимо, но бережно, будто держал в руках не пряди, а шёлк реликвии.              Я облизнулась, открыла рот… и тут же была опущена до самого основания, уткнувшись носом в низ его живота. Из глаз брызнули слёзы. Сглотнула и замерла под давящей ладонью, заметно задрожав.              — Чёрт, как ты сжимаешься, — восхищённо простонал Тоширо и вошёл во всю длину, уткнувшись носом в мой затылок. Сделал глубокий вдох, вбирая запах волос, и задвигался резче, жёстче.              Грубые толчки выбивали воздух из лёгких. Поднятая за волосы вверх, я закашлялась, жадно задышала.              — Хочешь ещё? — спросил Итачи, склонив голову набок и рассматривая залитое краской и слезами лицо.              «Всегда спрашивает. Даже сейчас... когда я вся его, вся мокрая, вся дрожу... он всё равно ждёт ответа. И это... это и есть его власть надо мной».              — Хочу, — прошептала одними губами.              Итачи приподнялся, отпуская мои руки, встал на колени. Кошачьи меховые ушки дрогнули на его макушке — он двигался плавно, но они всё равно качнулись, мягкие, нелепые, и от этого контраста с его горящим взглядом у меня внутри всё сжалось. Он погрузил пальцы в мои волосы и снова вошёл в рот. Горячий, твёрдый, он скользнул по языку глубоко, до самого горла, и я замерла, привыкая, сглатывая.              А сзади Тоширо. Его ледяные пальцы сомкнулись на моём горле, как ошейник. Не душили, держали. Властно, жёстко, без намёка на нежность. Я сглатывала, и горло тёрлось о его холодную ладонь. Сдавленно стонала прямо вокруг члена Итачи, сотрясаясь от каждого укуса и засоса на шее, плечах, лопатках — это Тоширо метил меня сзади, вгрызался зубами, оставляя влажные следы на коже. Контраст разрывал сознание: спереди — горячий шёлк члена во рту, сзади — ледяные пальцы на горле и обжигающие укусы.              Подталкиваемая в резком ритме, я учащённо дышала носом. Влага холодила кожу на бёдрах, и от этого было ещё стыднее, ещё мокрее.              «Они меня разорвут. И я хочу, чтобы разорвали».              Отпуская, Итачи отодвинулся. Его член вышел из моего рта — влажный, блестящий в лунном свете, — и я жадно задышала, хватая воздух распухшими губами.              Тоширо, не выходя, обхватил меня под грудью и уложил на бок, немного замедляя ритм. Его толчки стали глубже, реже. Он растягивал каждое движение, и я чувствовала, как его член задевает что-то внутри, от чего в глазах темнело. Он не останавливался, не замирал, просто двигался медленнее, давая Итачи пространство.              Итачи потянул мои голени к себе. Наклонился и обхватил зубами верхний кружевной край чулка. Потянул. Шёлк заскользил по коже, спускаясь от бедра к колену. Его губы, язык, поцелуи прокладывали влажную дорожку по внутренней стороне ноги: от бедра до подколенной впадины, от икры до щиколотки. Стянул чулок до конца и с трепетом обхватил губами сразу три пальца. Я застонала в голос. Громко, неприлично, не сдерживаясь, теряя рассудок.              — Чёрт, Учиха... — выдохнул Тоширо, и я почувствовала, как его пальцы стиснули моё бедро. — Ты когда успеваешь?              Итачи не ответил. Стянул второй чулок так же. Отбросил его в сторону и лёг рядом на бок, лицом ко мне. Подхватил моё бедро, закинул себе на торс и замер.              Ждал.              Его горячий член упирался в меня, но он не двигался. Смотрел в глаза. Дышал ровно, хотя я видела, как напряглись мышцы его живота, как побелели костяшки на моём бедре. Контролировал каждую секунду.              — Можно? — спросил он у меня тихо, одними губами.              Тоширо хмыкнул и толкнулся глубже, заставляя меня всхлипнуть.              — Чего тянешь? Сам её уже до предела довёл, а теперь церемонии разводишь.              И только тогда Итачи начал входить. Медленно. Плавно. Миллиметр за миллиметром. Он был шире, и тело сопротивлялось, не желало пускать — мышцы сжимались, дрожали, но он не давил. Ждал, пока я сама, ёрзая, насаживалась на него в своём темпе. Его ладонь легла на мой бок, поглаживая, успокаивая.              — Вот так, — прошептал он, когда я приняла его до конца. — Умница.              В этот же момент ледяная ладонь Тоширо вонзилась в мою грудь. Пальцы стиснули, сжали — жёстко, грубо, перехватывая дыхание. Его реацу запульсировала холодом, и соски мгновенно затвердели до боли. Он не давал мне сделать полный вдох, держал на грани, в тисках, пока Итачи накрыл мои губы поцелуем.              Обволакивающим. Глубоким. Расплавляющим мозг. Его язык скользнул внутрь нежно, тягуче, и я перестала понимать, где заканчивается один и начинается другой.              Абсолютная заполненность, ледяная хватка на груди и горячий поцелуй — всё смешалось в единый, сводящий с ума поток.              Их ритм постепенно выровнялся. Тоширо сзади — глубоко, жёстко, вбивая меня в Итачи. Итачи спереди — плавно, мощно, подстраиваясь под толчки сзади. Хлюпающие звуки заполнили спальню: влажные пошлые, неприличные, разносящиеся по тихому дому. Я сгорала от стыда и возбуждения одновременно.              Импульс разлился от самой сердцевины. Сладко простонав, я изогнулась, задохнулась, хватая ртом воздух, но увесистая ладонь Тоширо так и не дала вдохнуть полной грудью. Тело выгнулось дугой, низ живота свело судорогой, и волна накрыла с головой, вымывая остатки мыслей, оставляя только дрожь и пустоту.              На несколько долгих секунд не осталось ничего. Лишь звон в ушах. Я обмякла между ними, не чувствуя ни рук, ни ног, только глухую, сытую пульсацию где-то в самой глубине. Мысли не возвращались. Возвращаться им было незачем.              Итачи замер, давая мне прожить это до конца. Не двигался. Ждал, пока дрожь утихнет. И только когда мой выдох стал ровнее, плавно вышел, неотрывно глядя на моё пылающее лицо. Его ладони скользнули под мои плечи, приподнимая, помогая сесть. Заботливо, бережно, от этой заботы, посреди всего того безумия, что они со мной творили, сердце сжалось.              Он не просто помог мне выпрямиться. Он мягко, но неумолимо развернул меня, усаживая лицом к Тоширо. И только когда я оказалась верхом на ещё не остывшем члене, когда мои колени упёрлись в матрас по обе стороны от его бёдер, Итачи отступил. Пристроился сзади и положил ладони на мои плечи, не направляя, просто грея.              — Ах ты зараза, Учиха, — догадался Тоширо, усаживаясь поудобнее и притягивая меня к себе. — Хочешь, чтобы меня оседлали?              Усмехнулся, поднял руки в сдающемся жесте и откинулся назад, упираясь ладонями в матрас позади себя. В прозрачно-бирюзовых глазах плясали бесенята пополам с предвкушением.              — Ладно. Но за это будем кувыркаться всю ночь. Я с тебя до утра не слезу! — угрожающе оскалился, обнажая клыки. — Давай, киса. Делай что хочешь.              «Что хочу. Что хочу...»              Мысль пульсировала в такт сердцу, и где-то в глубине, под слоем сытой неги, проснулся новый голод. Не утолённый. Насыщенный. Он поднимался из низа живота — горячий, требовательный, сжигающий остатки стыда.              «Мало. Безумно мало».              Открыла глаза. Встретилась с его насмешливым, довольным взглядом сытого хищника, который только начал трапезу. Он смотрел на меня и ждал. Позволял. И от этого позволения внутри что-то переключилось, щёлкнуло, как взведённый курок.              Я вцепилась обеими руками в ворот его кимоно, что ещё держалось на плечах после всего, что он со мной делал. Чакра, восстановленная едой, вспыхнула в пальцах, и ткань с треском разошлась по шву, обнажая широкую грудь.              — К чёрту! — выдохнула, отбрасывая лоскуты. — Хочу жёстче!              Его зрачки расширились, затопив радужку. В глубине вспыхнуло что-то дикое, первобытное, и от этого взгляда по спине пробежал холодок предвкушения — колючий, пробирающий до мурашек. Я знала этот взгляд. Так он смотрел перед боем.              — Чё-ёрт, — прорычал он, обнажая клыки в ослепительном оскале. — Режим «Бури» в постели? Я же просто разорву тебя.              Его пальцы вцепились в мой лифчик. Одно движение и белое кружево разлетелось, освобождая грудь. Ночной воздух скользнул по влажной коже, соски мгновенно затвердели. Не успела возмутиться, он уже сгрёб меня в охапку, притянул к себе и впился в губы жадным, сокрушительным поцелуем.              Его язык ворвался глубоко, требовательно — как глоток ледяной воды в жару. Ладони сжали грудь, пальцы впились в плоть с той самой собственнической грубостью, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. Застонала ему в рот, вцепилась ногтями в плечи, провела борозды вниз по спине, и почувствовала, как он вздрогнул от боли, смешанной с наслаждением.              Он оторвался от моих губ, тяжело дыша. Морозное облачко пара сорвалось с его рта — он терял контроль над реацу. Подхватил меня под ягодицы, приподнял, устраивая поудобнее, и одним движением насадил до самого основания. Внутри всё запульсировало от предвкушения.              — Оседлай меня, киса, — прорычал он, сжимая мои бёдра ледяными пальцами. — Покажи, чего ты хочешь.              «Вот так. Сейчас я веду».              Приподнялась — медленно, до самого кончика, — и с наслаждением опустилась обратно. Замерла на секунду, привыкая к наполненности: глубокой, до предела. И начала двигаться. Сначала плавно, потом всё быстрее, ощущая, как внутри закручивается тугая, горячая спираль.              Его ладони легли на мои бёдра, направляя, сжимая до синяков. Но он не вёл, лишь следовал. Позволял мне задавать ритм. И я скакала на нём, как дикая лошадь, хрипло постанывая. Пот градом катился по спине, волосы растрепались и хлестали по голым плечам, губы распухли от его укусов.              — Ненасытная моя, — прорычал он снизу, и его рука скользнула вверх, обхватывая моё горло. Пальцы сжались — не до удушья, но достаточно, чтобы перехватить дыхание и заставить мир поплыть.              Вторая ладонь впилась в бедро, пригвождая к месту. Он начал вбиваться снизу — резко, глубоко, безжалостно. Каждый толчок выбивал воздух из лёгких, разбивая мысли на осколки. Я закатила глаза, цепляясь за его плечи, и позволила этому урагану нести меня.              А сзади был Итачи. Я чувствовала его присутствие каждой клеточкой: горячее, плотное, как стена пламени за спиной. Его ладонь легла на мою поясницу. Большой палец выписывал медленные круги на влажной от пота коже, и от этой невинной ласки внутри всё сжималось сильнее, чем от самой грубой хватки Тоширо.              Он не вмешивался. Наблюдал. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на бёдрах, на том, как двигаюсь, как насаживаюсь. И от этого взгляда хотелось ещё сильнее. Ещё жёстче. Ещё быстрее.              А потом его пальцы скользнули ниже. Коснулись моей ступни, где в центре, на нежной ямочке, темнела маленькая родинка. Его родинка. Он всегда целовал её, когда думал, что я сплю. Всегда задерживался там губами чуть дольше, чем везде.              Его пальцы обхватили мою щиколотку, приподняли ступню, и я почувствовала, как что-то горячее и твёрдое скользнуло по подошве. Его член. Он медленно и плавно тёрся о мою ступню, и от щекотливо-возбуждающего ощущения по ноге побежали мурашки, поднимаясь всё выше, к бёдрам, к животу, туда, где всё и так уже пульсировало и сжималось.              — Итачи... — выдохнула, сбиваясь с ритма.              — Не отвлекайся, — прошептал он сзади бархатным, обволакивающим голосом, но я слышала в нём ту самую опасную струну.              Тоширо подо мной хмыкнул и толкнулся особенно глубоко, заставляя меня вскрикнуть.              — Не останавливайся, киса, — прорычал он. — Я ещё не закончил.              И я не остановилась.              Бёдра задвигались в бешеном ритме, вколачивая его в себя. Запрокинула голову, чувствуя, как спираль внутри закручивается всё туже. Пальцы Итачи всё ещё держали мою ступню, его влажный от меня же член всё ещё скользил по подошве, и это ощущение сводило с ума. Двое брали меня, двое хотели меня, двое были моими. И я владела обоими.              Я прижалась грудью к груди Тоширо, подрагивая. Впилась губами. Клыки прикусили его нижнюю губу, потянули, отпустили. Лизнула, пробуя солёный вкус пота и крови. Кусала снова. Его рот, его подбородок, его шею — покрывала жадными, хлёсткими поцелуями, оставляя влажные следы и красные отметины от зубов.              — Моё, — прошипела, вонзая когти в его плечи. — Всё моё.              Тоширо хрипло рассмеялся снизу, но смех оборвался судорожным выдохом, когда я сжалась вокруг него особенно сильно. Его пальцы впились в мои бёдра, оставляя новые синяки поверх старых.              — Чёрт, киса... — прорычал он, но я уже не слушала.              Тёрлась о него грудью, животом, всем телом, как кошка, метящая территорию. Его холод обжигал мою разгорячённую кожу, и этот контраст — лёд и пламя — подбрасывал меня всё выше. Где-то сзади Итачи всё ещё держал мою ступню, и ритм его движений ускорялся вместе с моим собственным, я чувствовала это по его дыханию, по тому, как напряглись его пальцы на моей лодыжке.              Оргазм накатил быстро. Острый, злой, выгибающий спину дугой. Я уже ощущала, как спираль в животе скручивается в последний, сокрушительный виток, когда горячее дыхание обожгло раковину уха. Влажный язык Итачи скользнул по самому краю медленно и точно.              Я вздрогнула всем телом, как от удара током. Из горла вырвался жалобный, протяжный стон, как сдавшаяся мольба.              Внутри всё резко, неконтролируемо сжалось до искр из глаз. Мышцы стиснули член Тоширо с такой силой, что он зашипел, запрокидывая голову. Его ладони вжались в мои бёдра до хруста, и я почувствовала, как его тело напряглось подо мной — каменное, дрожащее, а потом он кончил. Низкий, утробный рык вырвался из его груди, и горячая пульсация заполнила меня изнутри, смешиваясь с моей собственной волной.              Я вскрикнула и рухнула на него, задыхаясь. Уткнулась лицом в изгиб его шеи. Перед глазами всё плыло, тело сотрясала крупная дрожь, а в ушах всё ещё звучал его первобытный рык — самый прекрасный звук на свете.              Итачи сзади замер. Он не двигался. Только горячая ладонь легла на мою поясницу — не требуя, не забирая, просто оставаясь рядом. Его дыхание было ровным, глубоким, но я знала: он ждёт. Контролирует каждую секунду.              Это ещё не финал.              Тишина. Только наше рваное, хриплое дыхание.              Тоширо перекатился на бок, осторожно выходя из меня. Я застонала от потери, но сил не было даже на протест. Он уложил меня на спину и отстранился, поднимаясь с кровати.              Я проводила его взглядом: обнажённого, с влажной от пота спиной, исчерченной моими когтями. Следы багровые, глубокие тянулись от плеч до поясницы, и при виде них внутри разлилось что-то тёплое и собственническое одновременно.              «Мои отметины. Мой снежный барс».              А потом пришёл Итачи. Его ладони легли на мои плечи, приподнимая, помогая сесть. Прикосновение было обжигающе-горячим, как всегда, но слишком осторожным для того, что я хотела.              — Хватит нежностей, — закапризничала, дёрнув плечом, сбрасывая его руки. — Я не фарфоровая!              Итачи замер. На долю секунды.              А потом его ладонь властно легла мне на затылок, заставляя повернуть голову. Пальцы крепко сжались, не оставляя выбора. Я встретилась с его бездонным взглядом, с той самой опасной искрой.              — Ты просила, — произнёс он тихо, и в голосе больше не было бархата. Только сталь и обещание. — Потом не жалуйся.              «Ох. Ох-ох-ох. Вот он. Настоящий».              Его пальцы ловко подхватили с края кровати белый чулок с кружевной резинкой, который он совсем недавно стащил с меня зубами. Шёлк скользнул по моим запястьям, стягивая их спереди. Дёрнулась, но хватка была крепкой, а узел безупречным.              — Эй! — возмутилась, но он уже не слушал.              Обхватил мои бёдра, мягко, но неумолимо разворачивая к себе спиной. И я увидела.              Тоширо сидел верхом на высоком стуле, отодвинутом от туалетного столика. Белые волчьи уши на его голове дрогнули, когда он подался чуть вперёд. Он скрестил руки на спинке, упёрся на них подбородком, и смотрел. Его член, ещё влажный, но уже твердеющий, напрягся при первом же взгляде на меня.              Зеркало за его спиной отражало всю комнату. Смятые простыни, раскиданную одежду, белые лоскуты кружева на полу и меня. Голую, растрёпанную, со связанными руками.              Итачи плавным движением развёл мои ноги в стороны. Сначала широко. Потом ещё шире. Пока я не оказалась в полном поперечном шпагате на краю кровати. Со связанными руками. Полностью раскрыта. Абсолютно беззащитна.              Прямо перед Тоширо.              — Нья-я-я! Не смотри-и-и! — взвизгнула, заливаясь краской.              Но даже сквозь этот позорный, жгучий румянец, даже сквозь дрожь я чувствовала, как между ног снова становится мокро. Как влага скапливается, скользит, капает на смятые простыни. Они оба смотрели на меня, и я хотела, чтобы они смотрели. Хотела, чтобы их зрачки расширялись от желания. Хотела быть их единственным зрелищем, их наваждением, их добычей.              Тоширо смотрел. Его тяжёлый, прожигающий взгляд скользнул по моему лицу, по груди, по разведённым бёдрам, по тому, что было открыто только для них. Кадык дёрнулся. Он подался вперёд, и стул скрипнул под его весом.              — Чёрт... — выдохнул он, и в этом единственном слове было столько голода, что у меня перехватило дыхание.              Итачи сидел позади. Его ладони легли на мои плечи, грудь прижалась к спине, и он наклонился к самому уху.              — Пусть смотрит, — прошептал он спокойно, но с опасной глубиной, от которой по спине побежали мурашки, а в животе всё сжалось в сладком предвкушении. — Ты же этого хочешь, Араси. Чтобы мы оба смотрели. Чтобы мы оба хотели.              Я всхлипнула. Он был прав. Он всегда был прав.              Попыталась сжать колени, но он держал. Ёрзала, краснела, кусала губы, а между ног текло всё сильнее, и я знала, что они оба это видят, оба замечают, оба сходят с ума.              — Учиха... чёртов извращенец, — хрипло выдохнул Тоширо. — Ты специально.              Итачи прижался щекой к моей щеке, и в отражении зеркала его чёрные кошачьи уши дрогнули.              — Разве тебе не нравится?              Тоширо провёл ладонью по лицу, пытаясь скрыть усмешку. Его член уже стоял каменный и подрагивающий в лунном свете.              — Ты же видишь, что со мной. Ещё спрашиваешь.              — ВЫ ОБА ОФИГЕЛИ!!! — взвизгнула я, краснея до плеч. — Я тут вообще-то!              — И ты прекрасна, — отозвался Итачи, чуть сжимая пальцы на моих плечах. — Наша прекрасная, мокрая, дрожащая кошка.              Его ладони скользнули вниз по моим бокам. Пальцы невесомо коснулись внутренней стороны бёдер. Я вздрогнула. Движения были выверенными, точными, он подбирался всё ближе к самому чувствительному месту, но не касался. Ни разу. Только неторопливо кружил рядом, заставляя биться в ознобе и стонать.              Он сидел в позе сейдза, но колени были разведены. Спина прямая, как струна, дыхание ровное, будто он не провёл последний час, вбиваясь в меня в унисон с Тоширо. Ни капли пота на висках. Только в чёрных глазах разгорались угли — глубокие, жаркие, те самые, что никогда не гаснут, а только ждут своего часа.              «Пресвятые котятки, он даже не вспотел. А я... а я лужица. Опять».              Его руки скользнули под мои бёдра. Он приподнял меня легко, как пушинку — ни намека на напряжение, ни единой дрожи в мышцах, — и усадил на себя. Его член плавно вошёл сзади, неумолимо заполняя до предела.              Я задохнулась, откидывая голову ему на плечо. Связанные руки не давали даже упереться, и я полностью зависела от него: от его рук на моих бёдрах, от его члена внутри, от его власти надо мной.              И зеркало.              Проклятое зеркало за спиной Тоширо отражало всё.              Я видела себя: голая, раскрытая, насаженная на член Итачи. Связанные запястья, разведённые колени — он держал мои ноги широко, не давая сжать, — влажные следы между ног, оставленные Тоширо. Пунцовые щёки, растрёпанные бирюзовые волосы, припухшие от укусов губы. И Итачи за моей спиной. Невозмутимый. С горящими углями вместо глаз.              Попыталась прикрыться, дёрнула руками, но он перехватил чулок, намотал под моё же колено и увёл обе руки вбок, открывая весь обзор.              — Нья-я-я! — взвизгнула, чувствуя, как жар приливает к лицу.              — Не прячься, — прошептал он мне в ухо и начал двигаться.              Мерно. Глубоко. Его бёдра поднимались и опускались в гипнотическом ритме, и каждое движение задевало что-то глубоко внутри — то самое место, от которого в глазах темнело, а мысли разлетались, как испуганные воробьи. Я полностью висела на нём — на его члене, на его ладонях, на его контроле.              А потом его пальцы снова скользнули вперёд. Туда, где всё ещё было мокро от меня и от Тоширо. Где всё ещё пульсировало после оргазма. Где пустота требовала заполнения, а клитор ныл от перевозбуждения, как оголённый нерв.              Он водил по кругу не спеша, собирая влагу, и звуки стояли такие пошлые, что уши закладывало от стыда. Каждое движение его пальцев отдавалось влажным, сочным звуком, разносящимся по тихой спальне.              — Итачи... пожалуйста... — всхлипнула, забыв про гордость.              — Рано, — спокойно ответил он.              И продолжил кружить. Ближе к клитору и мимо. Ещё ближе и снова в сторону. Я дёргалась в его руках, пыталась сжать колени. Бесполезно. Он играл мной, как кот пойманной мышью. Играл Тоширо. Играл нами обоими.              В зеркале было видно всё. Каждое движение его пальцев. Как мой живот подрагивает. Как влага сочится, поблёскивая в лунном свете, стекая на член, что размеренно скользил между ягодиц. Как Тоширо напротив смотрит, не моргая, тяжело дыша, сжимая спинку стула так, что дерево потрескивает.              Он больше не комментировал. Просто смотрел, и этот взгляд прожигал насквозь. Его грудная клетка вздымалась часто, неровно. Член подрагивал в такт моим всхлипам.              «Он сходит с ума. Как и я».              Я сгорала от стыда и возбуждения, распяленная перед ним, а он сходил с ума от зрелища, не имея возможности прикоснуться. Итачи за моей спиной всё так же размеренно входил в меня, всё так же кружил пальцами у самой грани, и его дыхание даже не сбилось. Обжигающие угли только разгорались, обещая испепелить.              — Пожалуйста... — всхлипнула снова, уже не понимая, кого молю — его или Тоширо.              — Ещё рано, — повторил Итачи, и его язык снова скользнул по раковине моего уха.              Я закричала, но он тут же отдёрнул пальцы, и оргазм, уже подкативший к самому краю, отступил, оставляя только дрожь, пустоту и сводящую с ума потребность.              Тоширо поднялся со стула. Медленно, как хищник, готовый к прыжку. Его член был твёрдым, как камень, а взгляд горел диким пламенем.              — Всё, — прорычал он. — Хватит. Ты довёл её до идеального состояния. И меня заодно.              Итачи за спиной даже не вздрогнул. Только пальцы на моих бёдрах чуть сжались — единственный признак того, что он вообще услышал. Угли в его глазах, отражённые в зеркале, разгорались всё ярче от предвкушения.              Не выходя из меня, он одним плавным движением откинулся на спину и уложил меня на свою грудь. Его член скользнул внутри, задев то самое чувствительное место, и я пискнула, застонала, вцепилась связанными руками в его бедро. Он замер, давая привыкнуть.              Его руки легли на мои бёдра, фиксируя. Ноги развели мои в стороны поверх его собственных коленей, и я оказалась распластана на нём, как на алтаре. Полностью открыта. Полностью уязвима. Полностью его.              Тоширо шагнул к кровати. Его колени вдавились в матрас. Склонился, обхватил меня за талию ледяными ладонями и чуть приподнял, подтягивая на себя, ровно настолько, чтобы войти спереди. Медленно. Глубоко. Заполняя ту пустоту, что ныла и пульсировала, пока Итачи дразнил меня пальцами.              — Чё-ёрт, — выдохнул он, замирая на секунду. — Обожаю, когда ты такая тугая.              Его ладони скользнули вверх, обхватывая мою грудь, и он толкнулся до самого основания.              — Будет не хватать этого...              Сказал тихо, почти про себя. Но я услышала.              Как и Итачи. Его грудная клетка под моей спиной завибрировала от беззвучного смешка. Короткого и тёплого. Пальцы на моих бёдрах чуть ослабли, скользнули вверх, поглаживая талию, будто говоря: «Я знаю. Мне тоже».              Они начали двигаться. Не соревнуясь. Дополняя.              Итачи задавал ритм снизу: плавный, обволакивающий, как горячий, неумолимый прилив. Тоширо сверху вбивался резче, мощнее, но в том же темпе — ледяной шторм, встречающийся с огненной волной. Я была точкой их схождения, их полем боя, и в этом бою не было проигравших.              Слёзы текли по вискам от переполнявшей меня любви. От ощущения, что я принадлежу им полностью, каждой клеточкой, каждым вздохом, каждой влажной каплей на бёдрах. Что они делают это для меня. Чтобы я запомнила это чувство единства, когда разлука разорвёт нас на части. Чтобы оно грело меня в самые холодные ночи.              Тоширо наклонился. Его губы накрыли мои — распухшие, пересохшие, искусанные им же. Поцелуй получился резким, кусающим. Он впился в нижнюю губу, потянул, лизнул, и мой очередной хриплый стон утонул в его рту. Он пил мои всхлипы, моё дыхание, пока его бёдра продолжали вбиваться в меня в том же всепоглощающем ритме.              А сзади был Итачи. Его губы прижались к основанию моей шеи, где билась жилка, где кожа была самой тонкой и чувствительной. Долгий, влажный, обжигающий поцелуй. Его пальцы гладили мой живот, бока, рёбра — везде, куда могли дотянуться, оставляя дорожки из мурашек. Он ласкал меня, пока Тоширо брал, и от этого контраста сознание плавилось, как воск.              Слёзы всё текли, но Тоширо не прерывал поцелуя. Я чувствовала вкус соли на его губах. Чувствовала, как дрожит Итачи за спиной — впервые за всю ночь его контроль дал трещину. Чувствовала, как они оба заполняют меня, и от этой наполненности хотелось разрыдаться в голос.              Оргазм накатил волной. Медленной, неотвратимой, вымывающей всё, кроме дрожи и их имён на губах. Он поднимался от низа живота, растекался по позвоночнику, затапливал грудь, горло, глаза. Я выгнулась дугой, задохнулась, и Тоширо оторвался от моих губ ровно настолько, чтобы дать мне вскрикнуть. Громко. Сорвано. Без слов.              Он не остановился. Его член вошёл под тем самым углом, в ту самую точку, от которой тело сотряслось новой, ещё более глубокой судорогой. Бёдра забились, пальцы на ногах поджались, из горла вырвался сдавленный всхлип — уже не от наслаждения, а от чистой, запредельной перегрузки. Он держал меня на этом пике, не давая упасть, пока моё тело содрогалось на грани беспамятства.              И только тогда, вжавшись лбом в мою ключицу, с рыком он кончил сам. Опалил меня изнутри, и я ощутила, как горячая пульсация заполняет, смешиваясь с моей собственной.              А потом тихий, умопомрачительный стон у самого моего уха. Тот самый. Редкий. Который Итачи никогда не мог сдержать. Низкий и сдавленный, он прозвучал прямо в раковину уха, и от этого звука по спине побежали мурашки, а сердце пропустило удар. Его тело сотрясла долгая, безмолвная судорога, я чувствовала каждую волну, каждый спазм, пока он изливался в меня горячей пульсацией. Его пальцы впились в мои бёдра, оставляя синяки — первые за всю ночь, — и я поняла: он тоже дошёл до предела.              Контроль рухнул.              Мы замерли втроём, сплетённые, дрожащие, мокрые от пота и слёз. Их рваное, хриплое дыхание смешивалось с моим. Сердца колотились в унисон. В этот единственный, бесконечный момент мы были одним целым.              Итачи вышел первым. Медленно, осторожно, но я всё равно всхлипнула от потери. Его руки остались на мне. Одна держала под грудью, выше живота, не давая рухнуть. Другая поглаживала бок, успокаивая, возвращая в реальность.              Тоширо перекатился на бок, увлекая меня за собой. Его дыхание всё ещё было частым, но в бирюзовых глазах уже разгоралась знакомая усмешка.              Я провалилась в какую-то серую муть. Сознание то уплывало, то возвращалось. Слышала, как они двигаются: Итачи принёс воду, Тоширо приподнял мою голову. Сделала несколько жадных глотков. Чьи-то пальцы осторожно распутывали спутанные пряди, убирая их с лица. Чьи-то губы коснулись виска.              «Мои. Оба мои. И я... я...»              Мысль оборвалась, так и не оформившись. Но впервые за всю ночь это было не важно. Важно было только тепло их тел и тихое, убаюкивающее дыхание.              Сознание плавало в тёплом мареве: ни мыслей, ни сил, только отголоски пульсации в низу живота и тихое, убаюкивающее дыхание за спиной. Я уже почти уплыла в сон, почти растворилась в этом коконе из тел и тепла, когда Тоширо пошевелился.              — Не отключайся, киса, — проурчал он. — Мы ещё не закончили.              Его ладони впились в мои бёдра. Одним движением он перевернул меня и поставил на четвереньки. Я даже не успела возмутиться, только всхлипнула, упираясь дрожащими, всё ещё связанными руками в матрас.              Итачи тут же оказался спереди. Лёг подо мной, подхватил под бёдрами, принимая вес моего живота на себя. Его сердце билось часто, но руки были крепкими, надёжными. Он ничего не сказал, стал опорой, защитой, тем единственным, на кого я могла рухнуть, если ноги подкосятся.              Тоширо сзади приподнял мои ягодицы. Он не спрашивал разрешения, просто взял. Резко, глубоко, до самого основания.              — Моя, — прорычал он, вбиваясь в меня. Каждый толчок был утверждением, клеймом. — Моя. На полтора месяца. А потом его очередь.              Его ладони стиснули меня под грудью, сжали рёбра до хрипа, до расплывающихся перед глазами кругов. Я закатила глаза, хватая ртом воздух. От удовольствия, от этого фирменного захвата, от ледяных пальцев, впивающихся в кожу, от ощущения, что он может разорвать меня голыми руками, но не разорвёт. Никогда.              — Какая ты хрупкая... — выдохнул он, и в его голосе прозвучало что-то новое. Не страсть. Не голод. Благоговение.              — Не... останавливайся... — прохрипела в ответ.              И он не остановился.              Его ритм был резким, утверждающим, он держал меня на весу, как добычу, не позволяя ни упасть, ни уйти. Это была уже не страсть — закрепление права. Я хрипела, вцепившись в плечи Итачи, и чувствовала, как его руки на моих бёдрах сжимаются крепче, он притормаживал Тоширо. Мягко, ненавязчиво, как и обещал. Его пальцы чуть надавили на мой бок — сигнал: «Полегче». И Тоширо, рыкнув, чуть ослабил хватку.              «Они контролируют друг друга. Они контролируют себя. Ради меня».              От этой мысли внутри всё перевернулось. Я наклонилась и впилась зубами в плечо Итачи. Сильно. До крови. Его кожа лопнула под клыками, и горячая, солёная капля скользнула на язык. Он вздрогнул, но не отстранился. Его пальцы вжались в мои бёдра с такой силой, что завтра там будут синяки, но он не остановил меня. Только тихий, резкий выдох вырвался из его груди — его версия смешка. Удивлённого, почти счастливого.              — Метка за метку, — прошептал он одними губами. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде плескалось столько преклонения, что я едва не разрыдалась снова. Он бы раздавил меня, если бы себя не контролировал. Если бы не боготворил. Если бы не любил.              Я кусала снова. Шею. Плечо. Куда попадала. Оставляла на нём свои багровые, глубокие следы, чтобы он любовался ими все полтора месяца в Конохе. Чтобы каждый взгляд в зеркало напоминал ему обо мне. Чтобы Саске хмурился, а Наруто задавал дурацкие вопросы. Чтобы он ждал. Чтобы вернулся.              Тоширо за моей спиной наблюдал. Я чувствовала его тяжёлый взгляд и знала: он понял. Понял, что я делаю. И одобрял.              А потом он наклонился. Его зубы впились в основание моей шеи до синяка, до яркой, пульсирующей боли, которая тут же растаяла в удовольствии. Я заскулила, чувствуя, как по телу прокатывается последняя, сокрушительная волна.              Их аура душила. Два хищника — ледяной барс и огненный кошак — во всей своей сути. Опасные. Яростные. Страстные. Но контролирующие каждый удар сердца, каждый вздох, каждое движение.              Доминирующие надо мной и подчиняющиеся мне.              Мой воображаемый хвост поджался, уши прижались к голове — древний, животный инстинкт. Но внутри я таяла. Растекалась лужицей. Сжимала Итачи в удушающих объятиях, впивалась ногтями в его спину, и он даже не пытался освободиться. Только гладил мои бёдра, успокаивая, пока Тоширо вбивался в меня в последнем, утверждающем ритме.              Оргазм накатил бездной. Не было ни нарастания, ни пика, только падение вглубь себя, туда, где не существовало ничего, кроме их тепла, их запаха. Тело выгнулось, пальцы на ногах поджались, из горла вырвался сорванный, сиплый вскрик — последнее, на что меня хватило.              Тоширо кончил следом и рухнул на меня, придавливая к Итачи. Его холод опалил меня, и я почувствовала, как его сердце колотится о мою спину: бешеное, рваное, совершенно не соответствующее его ледяной природе.              Он вышел, и я тут же обмякла в руках Итачи. Тот удержал меня, не давая завалиться. Бережно, как величайшую драгоценность. Осторожно уложил на бок рядом с собой, и я почувствовала, как его всё ещё твёрдый, горячий, пульсирующий член упирается в моё бедро, как он дрожит, как напряжены мышцы его живота под моим. Ни стона, ни требования, лишь тихое, загнанное дыхание у самого моего виска.              В ушах стоял глухой звон. Перед глазами плыла мутная пелена. Я смотрела на Итачи сквозь неё и видела: он не требовал, не просил. Только смотрел в ответ, и в его глазах разгорались те самые угли, что никогда не гаснут. Ждал. Всегда ждал. Даже сейчас, когда Тоширо взял всё, он не попросил ничего.              Связанные руки скользнули по его груди. Кончики когтей царапнули твёрдую мышцу, оставляя белые полосы, которые тут же налились розовым. По животу, по напряжённому прессу, дрогнувшему под моими пальцами. Ниже — туда, где он был горячее всего. Мои ладони обхватили его член, сжали плотно, но мягко.              Он вздрогнул всем телом, будто от удара током. С губ сорвался короткий, сдавленный выдох — не стон, почти всхлип. Его пальцы вжались в мои бёдра, но он не двинулся. Позволял мне вести.              — Теперь моя очередь, — прошептала я, двигая ладонями.              Он не ответил. Только голова откинулась назад, открывая горло. Кадык дёрнулся, когда я провела большим пальцем по головке.              Я задвигала руками, чувствуя каждую вену, каждую пульсацию, в ритме, который знала: размеренном, нежном. Таком, какой он любил. Когда отдавал. Когда позволял себе наконец перестать контролировать.              Тоширо, всё ещё восстанавливая дыхание, хмыкнул откуда-то сбоку:              — Справедливо.              Я не обернулась. Смотрела только на Итачи: как бьётся жилка на его шее, как приоткрываются губы, как ресницы подрагивают. Он был прекрасен в этой сдавшейся уязвимости. Мой невозмутимый, мой всегда контролирующий, мой кошак.              — Кончи для меня, — прошептала я.              И он сорвался.              Тело выгнулось, из груди вырвался тот самый редкий, низкий, умопомрачительный стон. Горячая пульсация ударила в мои ладони, выплеснулась на бёдра, на низ живота. Густые брызги растеклись по влажной коже, смешиваясь с каплями пота. Я чувствовала, как жар разливается там, куда он попал, горячее, чем всё, что было до этого. Дрожь сотрясала его долго, мучительно долго, и я держала его до последней капли, до последнего спазма.              Когда он наконец обмяк, тяжело дыша, я убрала руки. Провела кончиками пальцев по его животу, собирая влагу, и поднесла к губам.              Он смотрел на меня сквозь полуопущенные ресницы. Обессиленный, разбитый, счастливый.              — Вот так, — прошептала я, — мой хороший мальчик.              Тишина. Только где-то глубоко внутри меня тихое, умиротворённое урчание.              Итачи пришёл в себя первым. Его всё ещё чуть подрагивающие руки развязали чулок, освобождая мои запястья. Шёлк упал на пол, а он уже растирал следы от узла: бережно, методично, проходясь большими пальцами по каждой вмятинке на коже.              Я даже не заметила, когда он успел принести воду, но вот она уже коснулась моих губ — прохладная, чистая, — и я сделала несколько жадных глотков, чувствуя, как влага возвращает меня к жизни.              Тоширо лежал рядом, обессиленный, но не выпускал меня из объятий. Его ледяная ладонь покоилась на моём животе, поверх моей руки. Наши пальцы переплелись. Два обручальных кольца соприкоснулись с тихим звоном, и в этом звуке было что-то такое правильное, такое завершённое, что я едва не замурлыкала.              Он приподнялся на локте и краем скомканной юкаты вытер меня. Медленно, тщательно — грудь, живот, бёдра, — стирая следы нашего безумия с моей разгорячённой кожи. Холодная ткань скользила по телу, остужая, успокаивая, и от этой заботы — неловкой, мужской, но такой искренней — сердце сжалось в тёплый комок.               Потом он заметил своё отражение в зеркале: белые волчьи уши всё ещё торчали на голове. Хмыкнул, стянул ободок и небрежно бросил на столик.              — Идиотские уши, — проворчал он беззлобно.              Я обернулась на Итачи. Потянулась к его макушке, пальцы наткнулись на мягкий мех. Ободок. Он так и просидел в нём всю ночь. Я осторожно сняла его и отложила в сторону. Кошак без ушей. Просто мой кошак.              Я чувствовала, как они переглянулись надо мной. Безмолвный диалог, который я никогда не слышала, но всегда ощущала кожей. Итог: меня укрыли одеялом до подбородка и прижали с двух сторон.              Они устроились вокруг меня. Тоширо закинул ногу на нас обоих поверх одеяла. Его холодная ладонь легла на мой затылок, туда, где горела его метка, и осталась там. Охраняя. Остужая. Утверждая. Итачи прижался сзади, уткнувшись лицом в мои волосы. Его пальцы скользнули по спутанным прядям, убирая их с лица — медленно, медитативно, словно перебирал чётки. Привычка. Его привычка, которую я любила.              Их ладони — одна ледяная, другая горячая — легли на мой живот. Охраняя не только меня, но и тех, кто спал внутри. Тех, кто ещё не родился, но уже был окружён любовью.              Тишина. Только цикады за окном. Только наше рваное, но постепенно выравнивающееся дыхание. У Тоширо медленное, глубокое, как зимний ветер в кронах. У Итачи поверхностное, почти неслышное, как тлеющие угли.              Я лежала между ними измученная, липкая от пота, абсолютно счастливая, и слушала этот безмолвный дуэт, пока моё собственное дыхание не подстроилось под их ритм. От меня пахло ими обоими: морозной свежестью и сандалом. Лучший запах на свете. Запах дома. Запах любви. Запах нас.              Первый луч солнца прорезал щель между сёдзи. Розовато-золотой, холодный, октябрьский, он скользнул по татами, по смятым простыням, по обручальным кольцам на наших переплетённых пальцах.              Я сонно приоткрыла веки.              Рассвет. Нежный, прозрачный, как акварель на шёлке.              «Мы начали затемно... а сейчас уже утро».              — Смотри-ка, — голос Тоширо прозвучал хрипло, но в нём уже просыпалась привычная усмешка. Его палец провёл по моей щеке, стирая подтёки туши. — До утра продержалась. А я ведь обещал всю ночь кувыркаться.              — Она самая выносливая из нас, — тихо отозвался Итачи. Его губы коснулись моего виска, почти невесомо.              — Моя ненасытная. Моя выносливая. Моя, — прошептал Тоширо, без насмешки. Только гордость. Только любовь.              Итачи помолчал. А потом тихо добавил, но так, что слово впечаталось в сердце:              — Наша.              «Мои умники... похвалили...»              Уголки губ сами поползли вверх. Воображаемый хвост свернулся калачиком где-то под одеялом и довольно дрогнул.              Тоширо завозился, устраиваясь поудобнее. Его нога всё так же лежала на нас обоих, а ладонь на моём затылке чуть сжалась — последнее утверждение, прежде чем он провалился в сон. Итачи за моей спиной выдохнул — длинно, медленно, — и его пальцы на моём животе расслабились.              Они засыпали. Два больших хищника, два моих невозможных мужчины, создавших вокруг меня нерушимый кокон из своих тел.              И я, чувствуя, как их дыхание выравнивается окончательно, успела подумать только одно.              «Прощание, похожее на обещание».              С этой мыслью, свернув воображаемый хвост калачиком, я наконец уснула.