Араси — новый герой?

      Вечер второго ноября опустился на поместье Учиха тихо, почти крадучись. Солнце ушло за край леса, оставив после себя только блёклую оранжевую полосу над верхушками деревьев, и та уже гасла, растворяясь в сером.              В доме было тихо, так тихо, как не бывало с тех пор, как они здесь поселились.              Итачи вернулся из библиотеки одновременно с Юу, почувствовал его приближение из больницы и вышел встретить, не подав виду, что ждал.              Теперь он стоял в гостиной, внешне спокойный, но его восприятие работало на полную мощность. Он слышал, как ветер трогает шторы в их спальне — ткань едва заметно шуршала, задевая край подоконника. Чувствовал запах пролитого на татами клубничного чая из её треснувшей тогда кружки. Запах уже выветривался, но всё ещё держался в воздухе тонкой, сладкой нитью. Слышал, как Юу топтался у порога, не зная, куда себя деть. Руки то скрещивались на груди, то опускались, то принимались теребить край рукава. Он переступал с ноги на ногу, потом обратно. Гиперактивность, такая знакомая, такая похожая на её.              Итачи по инерции начал готовить ужин. Машинально. И теперь стоял у кухонного стола, расставляя тарелки. Одну напротив себя, одну чуть левее для Юу, третью с краю. Руки двигались сами: рис, рыба, овощи. Пальцы помнили пропорции, расстояние, температуру — всё, что нужно для заботы, въевшейся в привычку.              Он замер над третьей тарелкой.              Она не сядет за этот стол. Место останется пустым. Хитсугая не зайдёт с веранды, стряхивая пыль с хаори и ворча о ветре.              Тишина прижималась к плечам: плотная, чужая.              Итачи взял третью тарелку и убрал в холодильник. Движение вышло плавным, как всегда. Без заминки. Без колебания. Без вздоха.              Юу, взъерошенный, взвинченный, в мятом кимоно, с ещё влажными после умывания бирюзовыми волосами, замер, глядя на две тарелки. Заметил. Ничего не сказал, но Итачи знал: Юу всё понимает. Всегда понимал больше, чем показывал.              — Садись, Юу-кун, — сказал Итачи ровно. — Остынет.              Юу сел. Взял палочки. Покосился на холодильник, но вопросов задавать не стал. Ели молча. Тишина была не неловкой — договорной. Каждый думал о своём, и мысли их сходились где-то далеко, в небе над маршрутом, по которому сейчас летел ястреб.              После ужина Итачи вымыл посуду. Юу порывался помочь, но Итачи коротко мотнул головой. Ему нужно было занять руки. Вода текла по пальцам, горячая, почти обжигающая. Он чувствовал тепло. Чувствовал, как вода смывает остатки еды с тарелок. Как губка трётся о керамику. Простые, ясные ощущения, которые помогали не думать.              Когда посуда была убрана, он прошёл в гостиную.              Аквариум стоял на столе: небольшой, круглый, с голубоватой подсветкой. Внутри, лениво шевеля плавниками, плавала Толстуха — золотая рыбка, которую Юу выиграл для неё на фестивале в той суматошной, шумной, пахнущей карамелью и порохом неразберихе, которая теперь казалась другой жизнью.              Рыбка сделала круг. Ещё один. Чешуя блеснула в свете лампы: золотая, с тёмной полоской вдоль спинки. Юу назвал её Толстухой за округлые бока и вечно недовольное выражение рыбьей морды.              «Смотри, кошак, она похожа на меня», — сказала она тогда, смеясь. Итачи не согласился, но спорить не стал.              Он стоял неподвижно, сложив руки в рукава юкаты. Слушал: плеск воды в аквариуме — тихий, ритмичный, как дыхание. Скрип половиц в соседней комнате — Юу готовился ко сну. Ветер за окном северный, сухой, пахнущий снегом, который утром уже падал на плечи, пока он шёл в библиотеку, а к ночи обещал усилиться. Различал запахи: ароматы еды из кухни, слабый остаток чернил от свитков на столе, запах свежего дерева, которым ещё дышало поместье; всего месяц как отстроенное заново. И ещё едва уловимый, почти исчезнувший шлейф клубники и мяты, который тянулся из их спальни.              Он не пошёл туда. Пока.              Юу появился сбоку, встал рядом. Тоже посмотрел на рыбку.              Молчание длилось с минуту.              — Пока она здесь, — сказал Итачи тихо, — они в пути.              Юу кивнул. Сглотнул. Плечи напряглись, дыхание стало чаще. Хотел что-то сказать, но промолчал. Стоял рядом, глядя на золотую рыбку, и в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах.              Итачи оценил это. Юу взрослел не только как медик, но и как человек, умеющий быть рядом, не заполняя тишину пустым шумом.              Они стояли так ещё несколько минут. Рыбка плавала. Ветер шуршал за окном. Дом дышал.              Потом Итачи развернулся и пошёл в спальню. Откладывал этот момент весь вечер, но больше откладывать было нельзя. Дверь скользнула в сторону. Он вошёл.              Запах ударил сразу: клубника, персик, молоко. Она. И второй слой: мята, свежесть, что-то морозное. Хитсугая. Ароматы впитались в подушки, в обивку матраса, в ткань одеяла. Их не было, но они были здесь.              Итачи замер у порога. Закрыл глаза. Вдохнул глубоко, медленно, позволяя запахам заполнить лёгкие, растечься по телу, осесть где-то в груди тянущей болью.              Он вспомнил.              Тогда, в Сейрейтее, три дня ожидания. Она ушла в Кошачью крепость готовиться к войне. Хитсугая спал в их кровати один. Лицом в её подушку. В объятиях белый плюшевый кот, её кот. Запах клубники въелся в искусственный мех.              Итачи стоял в дверях, видел это, но не вошёл, чтобы не бередить, не ранить.              Теперь ему было мало.              Он разделся, сложил одежду аккуратной стопкой и лёг на середину кровати, где обычно спала она. Запах клубники на подушке был сильнее всего. Он повернулся на бок, уткнулся лицом в ткань и вдохнул так глубоко, как не позволял себе за весь день. Плечи медленно опустились. Челюсть разжалась.              Лежал, вдыхая её, вдыхая его, и тишина вокруг перестала быть чужой.              Итачи знал: ароматы выветрятся. Через неделю-другую подушка будет пахнуть только им самим: сандалом, лесом, теплом. Знал и всё равно лежал, впитывая каждый оставшийся след, каждую молекулу, каждое воспоминание, застывшее в ткани.              Тогда, в Сейрейтее, он стоял в дверях. Не посмел войти. Теперь прижал её подушку к груди.              Тишина. Плеск воды из аквариума, едва слышный. Дыхание Юу в дальней комнате. Северный ветер за окном. И уходящие, тающие запахи, но пока ещё живые.              Он закрыл глаза и позволил себе уснуть. Не быстро, не легко. Но с мыслью, за которую держался, как за якорь: где-то над горами и лесом, в темноте, летит ястреб. А на нём она и Хитсугая.              Они возвращаются домой.       

* * *

      На второй день после отлёта, утро разгоралось холодное и тихое. За окном ветер гнал редкие снежинки. Итачи встал ещё до рассвета, и почувствовал его.              Чакра Саске — тёмная, с холодным оттенком, знакомая до последнего отзвука — приближалась со стороны больницы. Медленно. С остановками. Он не спешил, словно ещё не решил, дойдёт ли до порога или свернёт в последний момент.              Итачи не удивился. Знал, что этот день настанет. Знал, что Саске придёт, не потому что его позвали, а потому что любопытство и что-то ещё, чему нет названия, перевесят гордость. Он ждал. Просто не показывал виду.              Когда шаги затихли у входа, Итачи как раз убирал со стола. Не обернулся. Дал Саске самому открыть дверь.              Дверь скользнула в сторону. Саске возник на пороге. Молчаливый, взъерошенный от ветра, как бродячий кот. Пустой рукав небрежно заправлен в карман. Одежда пахла больницей: антисептики, бинты, что-то ещё, горькое, лекарственное. Он стоял, не переступая порог, и окидывал поместье цепким взглядом.              Юу подскочил, едва не опрокинув чашку:              — Саске-кун! Ты пришёл!              — Не ори.              Саске прошёл внутрь. Не к столу, к стене. Опустился на деревянный пол, скрестив ноги, и уставился на аквариум. Толстуха лениво вильнула хвостом. Саске сощурился с тем же раздражённым недоумением, с каким смотрел на всё, что не укладывалось в его картину мира.              Итачи молча налил чай и поставил кружку перед братом. Саске взял её левой рукой. Не поблагодарил. Но взял и это было его «спасибо».              Юу уже тараторил: про больницу, про Цунаде, про осьминогов, про то, как вчера один едва не сбежал из-под скальпеля. Саске огрызался, не глядя на него, но Юу не обижался. Он вырос с двумя братьями, колючками его не проймёшь. Наоборот, это его раззадоривало. Он придвинулся ближе, ровно настолько, чтобы не переступить невидимую черту, за которой Саске мог бы уйти.              Итачи наблюдал за ними, убирая со стола. Подмечая всё: как Юу придвинулся, как Саске напрягся, но не ушёл, как дрогнули его пальцы на кружке, когда Юу в очередной раз назвал его «Саске-кун».              Он достал из холодильника вчерашнюю третью порцию — рис, рыба, овощи. Поставил перед Саске. Тот не притронулся, но и не отодвинул.              — Ты голоден, — сказал Итачи. Не спросил.              Саске промолчал, но через минуту взял палочки. Левой рукой, неловко, рис крошился, рыба соскальзывала. Юу открыл было рот, чтобы предложить помощь, но осёкся под взглядом Саске. Итачи не сказал ничего. Просто переставил миску чуть ближе к левой руке и вернулся к мытью посуды.              Тишина.              Потом Юу спохватился, глянул за окно и подскочил:              — Итачи-сан, мы опаздываем к Цунаде-сама! Она нас прибьёт!              Замельтешил, хватая сумку со свитками, поправляя воротник.              — Саске-кун, будь как дома!              Тот хмыкнул. Хмуро, с тенью чего-то нечитаемого. Это и был его дом — восстановленное поместье Учиха, в котором он так и не поселился.              Итачи задержался на секунду у выхода. Саске сидел в углу, спиной к свету, неподвижный, тёмный силуэт на фоне пустой стены. Кружка с недопитым чаем стояла у колена. Еда была почти не тронута, но он всё ещё держал палочки.              Итачи вышел, не сказав ни слова.              Дверь скользнула за ним.       

* * *

      Кабинет Цунаде встретил запахом лекарственных трав и старой бумаги. Пятая Хокаге вальяжно развалилась на деревянной софе у окна, подпёрла щёку рукой. Солнце ещё не добралось до этой стороны здания, и в комнате царил холодноватый полумрак, рассеянный светом нескольких ламп. У стены стояли три аквариума с осьминогами и крупными рыбами.              Цунаде, перехватив взгляд Итачи, скользнувший по аквариумам, хмыкнула:              — Учебные пособия. Араси, когда училась, постоянно их подъедала. Дойдёт до рыбы — нет рыбы. Приходилось давать подзатыльники. Пару раз до драки доходило.              Она усмехнулась, качая головой.              Юу прыснул, прикрывая рот ладонью:              — Сестрёнка и до сих пор на них поглядывает. Хотя в прошлый раз сказала, что осьминог в лавке по соседству выглядит аппетитнее.              Цунаде фыркнула:              — Привереда.              Итачи ничего не сказал, но на долю секунды уголок губ дрогнул. Он легко мог представить эти сцены: подзатыльники, драку, разделку сашими вместо занятий.              Цунаде оценила Итачи долгим, изучающим взглядом — так смотрят не на пациента и не на врага, а на неразгаданную медицинскую загадку.              — Значит, решился учиться, бандит. — Она прищурилась. — Уж ты-то понимаешь, почему Араси молчала о болезни.              Итачи встретил её взгляд спокойно:              — Я здесь, чтобы она больше не молчала.              Цунаде кивнула. Не то согласилась, не то приняла как данность. Поднялась с софы, подошла к одному из аквариумов, запустила руку в воду и вытащила небольшого осьминога. Тот заизвивался, растопырив щупальца.              — Задача простая. — Она уложила осьминога на специальную подставку, покрытую влажной тканью. — Обезболить, иннервировать, не травмируя ткани. Провести электрический импульс через нервные окончания. Не повредить.              Ладонь Цунаде окуталась зеленоватым свечением, по которому пробежали тонкие, едва заметные искры электричества. Она коснулась осьминога и тот замер, щупальца расслабились, но продолжали слабо шевелиться. Живой. Обезболенный. Без единой травмы.              Она подняла взгляд на Итачи.              — У твоего брата предрасположенность к чакре молнии. Чидори, всё такое. Логично предположить, что у тебя тоже. Пробуй. Преобразуй медицинскую чакру в электрический разряд. Без вреда. Без боли. Покажи, что умеешь.              Итачи активировал Шаринган.              Мир расслоился: нервная сеть осьминога развернулась перед ним, как карта: тончайшие линии, узлы, переплетения. Он видел, как течёт чакра Цунаде, как она огибает нервы, не задевая их, как электрический импульс проходит точно по заданной траектории, не отклоняясь ни на волосок.              Он скопировал это за секунду.              Медицинская чакра зажглась на его ладони: чистая, ровная, без дрожи. С этим он уже работал: месяцы самостоятельной подготовки, справочники, лечение её сломанной руки, собственные раны после боя с Мадарой. База была. Оставалось добавить электрический компонент.              Цунаде приподняла бровь:              — Неплохо. Теперь иннервация.              Итачи преобразовал чакру. Электрический разряд пробежал по ладони — контролируемый, точно выверенный. Генетическая предрасположенность к молнии дала о себе знать: тело отозвалось на технику сразу, как будто ждало.              Он коснулся осьминога. Тот даже не шевельнулся.              Цунаде замолчала. Не на секунду, на несколько долгих мгновений, за которые пересмотрела всё, что знала о гениальности, Учиха и пределах человеческих возможностей.              — С первой попытки? — В её голосе не было восхищения. Только холодная, точная переоценка. — Повтори. Сто раз. Чтобы руки делали быстрее, чем глаза.              Итачи склонил голову. Методично повторил. Час за часом.              Юу мельтешил рядом: подсказывал, комментировал, поправлял подачу медицинской чакры — не потому что Итачи ошибался, а потому что не мог молчать. Сам учился тут же, на другом осьминоге: скальпель чакры, сращивание без следа. Цунаде гоняла его на скорость и качество.              К концу занятия, когда утренний полумрак сменился ярким дневным светом, Цунаде вернулась на свою софу и бросила:              — Будешь приходить каждый день с утра. К обеду отпускаю, дальше сам.              Итачи поблагодарил её кивком.              Цунаде задержала на нём взгляд. Добавила тише:              — С таким талантом... почему ты не стал медиком раньше?              Риторический вопрос. Она знала ответ. Знала, как Хокаге, раскрывшая правду об истреблении клана Учиха. Знала, что он был шпионом в Акацуки, что вся его жизнь до недавнего времени была подчинена не созиданию, а выживанию и искуплению. Знала и всё равно спросила. Может быть, потому что как медик не могла смириться с таким расточительством.              Итачи не ответил. Лицо осталось неподвижным.              Цунаде отвела глаза. В её лице промелькнуло горькое, невысказанное понимание. Она больше не спрашивала.              Занятие закончилось к полудню. Юу задержался у аквариума — Цунаде велела отработать скальпель чакры ещё двадцать раз. Итачи направился к выходу.              — Итачи-сан, вы куда? — Юу поднял голову от подставки.              — В архив.              Юу открыл было рот, но осёкся. Помнил список литературы, который сам же и принёс Итачи. Регенерация нейронов. Деменция. Клеточное восстановление. Всё для неё. Вопросы были бессмысленны.              — Понял, — только и сказал он. — До вечера.              Итачи кивнул и вышел.              Библиотека госпиталя Конохи располагалась в восточном крыле — длинный зал с высокими стеллажами, пахнущий старой бумагой, пылью и временем. Свет падал из узких окон, холодный, рассеянный, заставляя тени от стеллажей ложиться на пол длинными полосами. В этот час здесь почти никого не было, только пара шиноби-медиков в дальнем углу листали справочники по токсикологии.              Итачи прошёл в архивный зал — секцию, куда пускали только по разрешению. Цунаде выписала пропуск утром, без лишних вопросов. Он взял первый свиток со стеллажа, сел за стол у окна и погрузился в чтение.              Регенерация нейронных связей после травм. Восстановление клеточной структуры при ускоренном делении. Побочные эффекты форсированной регенерации: истощение теломер, преждевременное старение, деменция. Каждый термин он уже знал — месяцы самостоятельной подготовки не прошли даром. Теперь он искал не определения, а решения. Методы. Прецеденты.              Часы шли. За окном солнце пересекло невидимую черту и начало клониться к горизонту. Свитки громоздились на столе: прочитанные слева, ещё не тронутые справа. Итачи читал методично, без спешки, делая пометки на отдельном листе. Его восприятие работало фоном: шорох страниц, запах старой бумаги, холодный свет, чьи-то шаги в дальнем конце зала.              Дверь скрипнула. Цунаде вошла, держа в руке несколько свитков. Видимо, услышала, куда он направился после занятия, или просто догадалась — Пятая Хокаге знала всё, что происходит в её госпитале.              — Держи. — Она положила свитки поверх стопки. — Посмотри в третьем секторе. Раздел клеточной регенерации Узумаки. У них были наработки по замедлению истощения теломер. Может, найдёшь что-то.              Итачи встретил её взгляд. Кивнул молча, но с благодарностью, которая не требовала слов.              Цунаде задержалась на секунду, будто хотела добавить что-то ещё, но передумала. Вышла, прикрыв за собой дверь.              Итачи продолжил читать.              Вечером, когда он вернулся в поместье, солнце уже село. Юу возился на кухне. Пытался приготовить ужин сам, но, судя по нарезанным криво овощам и подгоревшему рису, успехи были скромные.              — Помогу, — сказал Итачи, закатывая рукава.              Через полчаса на столе стояли три порции.              Саске появился беззвучно. Взял тарелку, не глядя на брата, и ушёл в свою комнату. Дверь за ним закрылась с тихим стуком.              Юу проводил его взглядом. Вздохнул.              — Может, завтра?              — Когда захочет, — кивнул Итачи.              Они ели вдвоём. Третья тарелка остывала где-то за стеной, но она была не пустой, и это уже было шагом.       

* * *      

Вечер 6 ноября

      Дни проходили одинаково: утро у Цунаде, после полудня архивы, вечером ужин на троих, молчание Саске, аквариум с Толстухой, ночь в её подушке. Сутки бесконечно тянулись, повторялись, сливались в один долгий, размеренный ритм ожидания.              Пока входная дверь не открылась с таким грохотом, что Толстуха в аквариуме испуганно метнулась в грот.              — Ага! Ты здесь, Саске!              Наруто ворвался в поместье, левый рукав пустой, но это нисколько не мешало ему заполнить собой всё пространство. Он отряхнул снег с сандалий прямо на пороге и широко улыбнулся, заметив Юу:              — О, и братишка-медик здесь!              Юу радостно замахал рукой.              Саске возник в дверях гостиной, мрачный, как туча:              — Ты чего орёшь?              — Я к тебе пришёл! — Наруто проскользнул внутрь, не дожидаясь приглашения. — Можно? Ну конечно можно.              Он оглядел кухню, принюхался. Заметил три кружки на столе, хотя за столом сидели только двое. Ничего не сказал, но взгляд задержался на третьей кружке на долю секунды.              — Итачи готовит? Вау. Завидую. Араси-сенсей же обжора, её не прокормить.              Итачи не ответил. Бровь чуть приподнялась на миллиметр, но этого хватило, чтобы Узумаки замолк. Саске хмыкнул.              Наруто плюхнулся на пол рядом с Саске, тронул его плечом. Саске зашипел, но не отодвинулся.              — Как там Араси-сенсей? — спросил Наруто уже серьёзнее. — Долетели?              — Пока в пути, — не оборачиваясь, пояснил Итачи, перемешивая суп в кастрюле.              Наруто кивнул. Повисла короткая пауза. И тут же разбилась вдребезги:              — Есть хочу. Итачи, у тебя есть рамен?              Итачи молча поставил на стол ещё одну тарелку. Наруто просиял.              — Не заваливайся как к себе домой, придурок, — проворчал Саске. Но это было скорее для вида, он даже не попытался отпихнуть Наруто плечом.              Юу, наблюдавший за ними с другого конца стола, хихикнул. Он был старше их обоих почти на два года, но вёл себя как котёнок, гиперактивный и любопытный, совсем как сестра.              — Наруто-кун, а как вы с Саске-куном познакомились? В Академии?              — О, это длинная история! — Наруто тут же оживился, хватая палочки. — Он тогда был жутким зазнайкой, все девчонки за ним бегали, а он...              — Заткнись, — оборвал Саске.              — ...а он делал вот точно такое же лицо! — Наруто скорчил мрачную мину, выпятив нижнюю губу.              Юу засмеялся в голос.              Саске закатил глаза. Итачи мыл посуду, стоя спиной к ним, и слушал, как трио голосов — громкий, ворчливый и заливистый — наполняли кухню шумом, которого здесь не было с того дня, как она улетела.              Тишина отступила. Совсем ненадолго, но отступила.       

* * *      

Вечер 8 ноября

      Хлопок. Дым.              Ястреб материализовался прямо перед Итачи — техника призыва сработала мгновенно. Итачи не вздрогнул, ощутил возмущение чакры за долю секунды до хлопка и уже стоял лицом к тому месту, где появилась птица. Не нетерпение. Готовность. Он ждал этого момента с тех пор, как они улетели.              Футляр на лапке открылся легко. Внутри сложенный листок.              Почерк её: размашистый, летящий, с нажимом там, где злилась. Чернила чуть смазаны, то ли от влажности, то ли от спешки.       

      «Тоширо не дал мне призвать ястреба! Сказал, бережёт мою чакру. Ты представляешь, кошак? Он сам отправил. Как будто я не справлюсь.

      Чёртов властный кот!

      Сушёное манго принёс, представляешь? Я говорю — это не то, совсем не то! Он обиделся, ворчит, ходит букой. Ты бы нашёл мне манго. Свежее. Среди ночи. А он сушёное.

       В полёте сжимает так, что задушит к чертям. Я сказала — котятам дышать нечем. Он ослабил. На минуту. Потом снова прижал.

      Скучаю.

      Твоя Буря.»

             Внизу маленькая пририсовка: спящий котёнок, свернувшийся клубком. Подпись:       

      «Это я.

      Жду.»

             Итачи читал. Строчка за строчкой.              На «задушит к чертям» уголок его губ дрогнул. Один раз, едва заметно. Перед глазами встала картина: Хитсугая, мрачный, как зимнее небо, ворчит, обиженный на «это не то», а она хохочет у него за спиной, тыкает пальцем, только больше провоцируя.              Он перечитал последнюю строчку. «Скучаю. Твоя Буря.»              Письмо легло в карман юкаты. Пальцы задержались на бумаге на секунду дольше, чем нужно.       

* * *      

Вечер 12 ноября

      Прошло несколько дней.              Юу по привычке подошёл к аквариуму и замер.              Ничего. Ни рыбки, ни аквариума. Пустое место на столе.              — Итачи-сан!              Голос сорвался на полуслове. Итачи появился мгновенно — бесшумно, как всегда. Встал рядом. Посмотрел на пустое место.              Долгая пауза.              Плечи чуть-чуть расслабились. Не улыбка, но что-то близкое к облегчению — тень, коснувшаяся лица и исчезнувшая.              — Они дома, — выдохнул он тихо.              Голос ровный. Но пальцы, опущенные вдоль тела, чуть сжались и разжались снова. Сейрейтей — закрытая территория. Она как представитель клана Шихоин под защитой всего Готей 13. В безопасности.              Эти десять дней он держал тревогу глубоко внутри, не позволяя выйти наружу, и только теперь, глядя на пустое место, позволил себе её отпустить.              Юу выдохнул с облегчением. Заметил, как дрогнули пальцы Итачи, но ничего не сказал. Вместо этого широко улыбнулся.              — Передавайте привет! Я купаться и спать!              Он выскочил из гостиной, и его шаги простучали по коридору к ванной.              Саске проходил мимо. Задержался в дверном проёме, бросил взгляд на пустое место, потом на Итачи. Промолчал. Пошёл дальше.              Итачи опустился на татами. Достал бумагу.              Свет лампы падал на лист бумаги мягким жёлтым кругом. Итачи сидел, держа кисть, и впервые за дни его лицо чуть-чуть смягчилось, тень напряжения ушла с уголков губ.              Он писал коротко. Без лишних слов.       

      «Моя драгоценная Араси.

      Вы добрались. Здесь всё спокойно. Юу-кун усерден. Саске пришёл, молчит, но ест. Учусь у Цунаде-сама.

      Когда закрываю глаза — вижу твои веснушки.

      Береги себя и наших котят.

      Итачи.»

             Он сложил письмо, запечатал. Призыв ястреба. Печать и птица исчезла в дыму.              Итачи посмотрел на пустое место на столе и позволил себе выдохнуть.              Чуть позже, тем же вечером раздался хлопок. Дым.              Итачи всё ещё сидел за столом с недопитым чаем, когда ястреб появился снова. Футляр открылся, на этот раз листков было больше. Она писала, явно торопясь, буквы прыгали, в конце стояла клякса.       

      «Кошак! Мы дома!

      Тоширо ворчал всю дорогу, кутал меня в плащ. Я сказала, что он хуже тебя.

      А он рычит как снежный барс и кусается! Гад!

      Ой, а снега выпала куча! До самых качелей!

      Тоширо убирал двор и даже не вспотел, представляешь? Я командовала: «Давай сделаем горку из снега!» А он... он просто заморозил её изо льда. Целый ледяной трамплин!

      Чёртов капитан-сосулька!

      Карпы замёрзли в пруду. До весны не съесть. Тоширо сказал переживут. А я хотела уху... Ладно, подожду.

      Зато цыплятки вылупились! Ты представляешь, кошак?! Жёлтенькие! Крошечные! Бегают за мной по всему двору, как за мамой. Ты бы видел! Пушистые комочки. Пятнадцать штук. Я считала!

      Тоширо сказал перебор. Я сказала мало. Он закатил глаза.

      Ня-ха-ха!

      Котята в порядке: девочка дрыгается как ненормальная, мальчик спокоен, весь в папу!

      Скучаю по твоей стряпне. Тоширо в жизни не найдёт мне манго или клубнику, или ананас среди ночи. А ты бы нашёл.

      Я рада, что Саске-нян пришёл. Ты там не слишком его мучай своей опекой, дя-я?

      Целую. Жду писем. Твоя Буря.»

             Внизу пририсовка: толстая курица в снегу, а вокруг неё крошечные комочки. Подпись:       

      «Мои цыплятки. Съесть нельзя. Только любить.»

             Итачи читал, представляя всё в красках: Хитсугая, убирающий снег, она, командующая с крыльца, жёлтые комочки, бегающие за ней по снегу.              На «Ня-ха-ха!» его версия смеха — короткий выдох. Почти беззвучный.              Юу, учуявший хлопок, просунул голову в дверь, с мокрыми после купания волосами:              — О! Сестрёнка написала! Ого! Целый свиток исписала! Что там? Цыплятки? Жёлтенькие?!              Итачи молча протянул ему письмо. Юу схватил, пробежался взглядом и, не удержавшись, зачитал вслух:              — «...заморозил её изо льда...» Вот это да! Тоширо и горку изо льда! А сестрёнка-то командует...              Из коридора донёсся короткий, сдавленный звук. Саске не показывался, но его тень замерла у дверного проёма. Почти смех.              Итачи забрал письмо, аккуратно сложил и убрал в карман юкаты.              На улице темнело. Снег падал всё гуще, укрывая двор белым одеялом. Аквариум исчез, Толстуха теперь с ней в Сейрейтее. А Итачи сидел за столом и смотрел на пустое место, где раньше стояла рыбка.              В кармане юкаты лежали два письма. Пальцы нашли их через ткань, ощутили сгибы бумаги, её торопливые кляксы, тепло, которое они хранили.              Не перечитывал их. Не нужно было. Каждое слово помнил наизусть.              Рука задержалась. Секунду. Другую.              Потом Итачи поднялся и пошёл в спальню. Запах клубники стал слабее, чем в первый день. Но ещё держался. Этого пока хватало.