Февраль-март

Нечто подобное я испытывал лишь единожды. Очень недолго. И очень давно. Когда в голове ничего, кроме траха, и неутолимое вожделение то и дело сшибает с ног. Прямо под уверенно-неспешный член. Правда, в томной неге не лежалось — не из Хейзелхерста я. Ужом извивался, только бы поскорей свести все к развязке и получить наконец смачный шлепок по заднице как похвалу и разрешение одновременно: «Ладно, Кинни, следующий пас твой». И я немедленно принимался праздновать долгожданное лидерство. Со всей жадностью и силой. Переполнявшей тело четырнадцати с половиной лет… Сейчас я по-прежнему далек от Хейзелхерста, но даже не пытаюсь взять верх. Ни над Тэйлором, что неукротим и ненасытен как пожар. Ни над собой — укрытый огненной волной его напора едва могу дышать. Тяжело, прерывисто. До пересохших губ. До вязкого тумана в голове. — Брайан… — М-м-м? — Не способный на большее, просто вопросительно вскидываю бровь. — Посмотри на меня… — слишком твердо требует паршивец. И я честно пробую. Но сознание плывет, веки неподъемны: я весь там, где ловкие пальцы творят с трудом переносимое. Потому с силами собираюсь долго, а когда все же поддаюсь — щедрая порция жара влетает прямо в солнечное сплетение: — Я люблю тебя, — шепчет Тэйлор, — люблю, — повторяет опять. И желание кончить вмиг затухает от резкой боли за грудиной. К тому же начинает жечь висок. От собственных мыслей, им озвученных; от невозможности оформить в слова необъяснимое: он ведь ждет ответа… Или не ждет. Мягко убрав пальцы, резко вонзается цианидным жалом языка. Раз, еще, еще и еще… — А-а-аххх… Живот предательски вздрагивает, согнутые в коленях ноги разъезжаются. Но я старательно держусь, пытаясь не расплыться по крахмальным простыням: — Хороша любовь — лишить столь полезного отверстия, зализав его к хренам… — Наоборот… — Опять жарко касается там, где и так горит. — Если позволишь… «Если позволишь». Н-да-а-а, не за этим я гнал в темноту по пустому шоссе. Подыхал от страха, сдирая кожу в ебучих зарослях. На другое рассчитывал, когда, одурев от счастья, падал меж душистых простыней… Но раз уж так случилось, набить себе цену лишним не будет: — Видишь ли… Перси, безрассудство не в моих правилах… С застывшей на пунцовых губах лукавой ухмылкой нагло пристраивает мне под зад маленькую подушку. — …и неизвестно, какой ответный жест может его оправдать… — «Проси залогов подороже»… — Медленно кладет цепочку поцелуев на внутреннюю часть бедра. Сволочь. — И какого рода предлагаются компенсации?.. — Все, что пожелаешь… — Щекотно касается языком поджатой мошонки. — Двести… — Баксов? — Дразнит голубым из-под длинной челки. — Тысяч… — Я?! Тебе? — Веселью конец — смех в ехидных глазенках сменился испугом. — Наоборот. Потом неверием, и сразу же хищным азартом: — За трах?! — За оригинал «Одержимости». А трах получаешь бесплатно. «По любви», уточнил бы уроженец Хейзелхерста. — Тогда… еще пятьдесят — и по рукам, — расцветает улыбкой зефирная рожа. — Да ты прям воротила, Перси. — С такими-то ямками на алых щеках. — Страсть к баблу как у заправской шлюхи. — Вам же нравятся шлюхи, мистер Шмидт? — мурлычет «воротила». Затем сдувает с лица взмокшие пряди и снова ныряет языком в огонь: сделка состоялась. Но долго «таять, как в жару горячки» не позволяет — принимается за бесплатное предложение. Встает на колени; по-индейски сплетает волосы, моментально повзрослев лицом. Возвращает на место съехавший на спину жетон. И стягивает трусы — ритуал для выхода на «тропу войны» выполнен. И я, блядь, вдруг осознаю во что ввязался: одно дело — его восемь дюймов во рту или руке, и другое… Да еще эта полнокровная упругость. Дюймов шести в окружности. В головке же все семь… Только сделка есть сделка. И потом, если он еще пару раз сунется языком, все нафиг закончится без каких либо действий с моей стороны. А я не привык, знаете ли, к самопроизвольным оргазмам. — Подай… под подушкой, — опять не просьба, приказ. Но голос… Неужели растерян? Да нет, показалось. В его действиях столько спокойной уверенности, и сам он до того невозмутим, что откуда-то возникает сомнение в причастности к аварии пресловутого Коди. Чертов ангелочек запросто мог сам все исполнить… — Перси, это ведь ты Хоббса оформил… — Под подушкой оказываются тюбик и пачка резинок. — А дружок так, чисто за компанию… — Угадал, — рвет зубами серебро и медленно раскатывает по члену колечко, не потерявшись ни на секунду. Только щека легонько дернулась, — я Коди руль уступил, когда все уже случилось: надо съебывать, а меня скрутило… На ходу менялись. По раскаленному телу побежал холодок: наверно, смазка виновата. Или два мокрых пальца, что плавно въезжают, сразу ложась правильно — еле сдерживаюсь, чтоб не начать двигаться им навстречу. Но когда вместо них огнем входит член — больше не терплю, насаживаюсь, стремительно, сквозь боль. Только бы скорее почувствовать. — Сволочь ты, Перси… — Дыхание снова сбивается, кожу кроет испарина, стоит Тэйлору сделать короткое встречное движение. — Я?.. Ты же сам… — Совершает еще одно, крепко держа под колени. — …себя наебал, свалив все… на Коди?.. — Я просто версию «обкатывал». На случай, если Джем надумает новости глянуть… — Боишься… его?.. — Ага… Будет делать, как я сейчас… Только в мозг и без смазки. Да еще Аннабель позовет… — Со страпоном… Ему становится смешно и, чтоб не испортить момент, цепко хватается ладонями, и идет в такой галоп, что жетоны начинают истерично прыгать, а отблески Тиффани только успевают перелетать с его груди на мое лицо, с его рук на мои бедра… Тревожно наблюдаю за причудливыми играми в попытке не опозориться: в яйцах давно созрело, и с каждым толчком накатывает все сильнее. В лихорадке ищу новое спасение: упираюсь взглядом то в светлую прядь на лбу, то в закушенную губу. Не помогает, и я уже готовлюсь на все забить и капитулировать, выбросив вместо флага свою порцию белого. Но мне вдруг охуенно везет. Тэйлор, коротко вскрикнув, двинулся до отказа внутрь и кончил, крупно задрожав. Посмотрел скорбно на мой чистый живот и поцеловал в колено: — Прости… — Ага, — соглашаюсь, победно вскинув бровь и, дождавшись, пока аккуратно выйдет, совершаю такую молниеносную подсечку, что он вряд ли успевает осознать. — Я не сержант, Перси, смазка будет. А в остальном… *** Губы его воспалены и жарки, язык мягок и вкусен. И стонет он так, что можно пролиться от одних только звуков… Еще чего, блядь, не хватало! Я что, из Хейзелхерста? Не глядя нащупываю шуршащий квадратик, в секунду разделываюсь с оберткой. Отщелкиваю пробку и давлю прозрачный гель. Слишком щедро — рука дрожит — но тем легче оказываюсь в Тэйлоре… — Слушай меня, Джастин. Ты слушаешь?.. — Двигаюсь еле-еле — потрясающе тесно. Кивает, и капельки на висках жемчужно поблескивают. — Я сейчас кончу, и ты сразу спать. А утром — во Фриско. Бабки отрабатывать. Я с тобой. Бегать по пляжу… — …шляться по клубам, клеить парней… — Ему больно, но глазки язвят. — Создавать тебе «алиби», пизденыш. Вернемся — компенсируешь. И чтоб больше никакого Коди… — Ревнуешь?.. — Понял? Никогда. — Точно ревнуешь! — Радостно ерзает подо мной. — Я бесчувственная тварь, Джастин. Ни любить, не ревновать. Я просто хочу, чтоб ты жил на этом свете долго. Слышишь? Долго… — А ты? — Сказал же: я с тобой… Пока нас не разлучит лакированная коробочка. Хотя и этот факт весьма сомнителен.