₥Ɏ ⱠØVɆ — ₥Ɏ ₱₳ł₦

Только не он: Юнги, ты сегодня будешь? Вы: Какого хрена, Чон? Только не он: Я жду тебя на первом этаже. Вы: Ты так уверен, что я приду? Может пора убавить эту самоуверенность? Только не он: Если ты сам не придешь, то тебя приведу я. Поверь, на такую глисту как ты, у меня сил хватит. Вы: Вот же заноза в заднице. Юнги еще не спал. Не смог. Доделав в полной тишине доклад, он лег на холодную, из-за открытого окна, кровать и так и пролежал до самого утра, смотря в потолок. Мысли о том, как ему поступить с Тэхеном крутились в голове, заставляли мозг напрячься, из-за чего не получалось уснуть. Он думал о том, что сказать Тэхену; как им прийти к компромиссу, если Юнги чувствует себя обманутым. Стоит ли ему первым завести диалог? Кто вообще виноват в этой ситуации из них двоих? Сможет ли Юнги принять извинения или оправдания, если Тэхен придёт к нему с ними? Он поругался со своим единственным другом , от чего ещё труднее принять эту ситуацию. Не с кем обсудить, некому помочь Юнги. Он один. Кажется, теперь он понял значение слов младшего. Но друзьями ли они вообще были? Если Тэ все это время был рядом только потому, что считал Мина слабым, то это не дружба. Это всего лишь обман. Жалкая ложь, которая не привела ни к чему хорошему. Поэтому Юнги старается быть прямолинейным — ложь никогда не сделает человека счастливым, так зачем она вообще нужна? Кто ее придумал? А главное — зачем? Чтобы делать людям больно? Чтобы разрушать последние надежды? Глупо. Так и не найдя ни одного ответа на свои вопросы, Юнги собирается в университет. И все еще не из-за Чон Хосока, а только из-за доклада, над которым он потел несколько дней и ночей подряд. А то, что он не спал — не важно, может, побольше устанет за этот день, и его мозг откажется думать, благодаря чему он наконец уснёт. По крайней мере, он на это надеется. Парень надевает голубые джинсы, слегка укороченные к концам, большую, естественно, черную толстовку с жизнерадостной надписью: «Сдохни или умри» — самое то для этой жизни. Завязывает шнурки на массивных черных кроссовках и, не позавтракав, выходит из квартиры. Парень сам не помнит, когда в последний раз что-то ел утром. Юнги считает это бесполезной тратой времени, ведь можно поспать лишние тридцать минут, а не стоять у плиты. Грубо говоря, просто лень. Лень всегда стоит выше остального. Возможно, он не завтракает утром, потому что этот процесс навевает не очень приятные воспоминания. Навевает тоску. Когда он был маленький, то просыпался от запаха свежеиспеченных блинчиков, разлетавшемуся по всей квартире. Это было мамино фирменное блюдо. Он выбегал из своей комнаты и босыми ножками по холодному паркету бежал к ней на крошечную кухню, но зато какую уютную. Когда-то его день начинался с улыбки. Когда-то его день начинался с запаха еды и вкусного завтрака. Когда-то он начинался с разговоров с мамой и босых ног на паркете, залитом солнцем. Но все это в прошлом. Сейчас нет ни мамы, ни завтрака, ни даже солнца. Юнги отгородился от всего этого. На улице уже холодно для того, чтобы ходить в одной толстовке, но когда Юнги это останавливало? Он идет по длинной улице, слегка вжав голову в плечи и спрятав руки в карманы узких джинс. Ветер вновь пронизывает хрупкое тело парня насквозь, заставляет ноги идти быстрее, а нос и щеки краснеть. Юнги заходит в университет. Первая пара еще не началась, а он уже тут. Давно такого не было. Он видит Хосока, который явно его ждет, уткнувшись в телефон, и изредка поглядывая в сторону двери. Но Юнги не собирается подходить или звать парня — ему это не надо. Тем более вчера у них состоялся весьма неприятный разговор, поэтому Мин просто направляется в сторону музыкального зала. — А ну стоять, — слышит он звонкий голос Хосока и приближающиеся звуки шагов. Он делает вид, что не слышит и продолжает идти, слегка ускоряя шаг, не оборачиваясь по сторонам и поспешно затыкая уши наушниками. — Я же знаю, что ты меня видел, Мин, — приходится остановиться. Только не это. Сейчас Юнги меньше всего на свете хочет говорить с этим человеком. На втором месте Тэхен, а на третьем все люди этого мира. Глупо, но по фактам. — Я вчера неясно выразился? — с небольшим упреком спрашивает Мин. Он медленно поворачивает голову на Хосока и приподнимает одну бровь, уставившись на него своим уставшим взглядом. Чон выглядит сегодня проще: черные джинсы и белая футболка с длинным рукавом, легкая укладка и еле заметные стрелки, подчеркивающие глаза. — О нет, ты прекрасно вчера выразился, — с плохо скрытым недовольством, отвечает парень. — Но я не говорил, что буду делать так, как ты скажешь. Ты мой на год, Мин, как ни крути. — Как мне убрать эту самодовольную ухмылку с твоего лица? — Юнги уже разворачивается корпусом и слегка морщится, задавая вопрос. — Я с ней родился, можешь даже не пытаться, — отвечает младший слегка высокомерно. — А теперь к сути: проводишь меня до танцевального зала. — Нет, — вот опять. Нервы Юнги накаляются с невероятной скоростью, а желание вмазать этому парню так и остается неизменным. Кажется, оно останется с ним навсегда. Наверное, это неправильно — ненавидеть человека за то, что он просто есть, но как избавиться от этого чувства? Как избавиться от ощущения того, что закипаешь изнутри и готов взорваться, когда этот человек рядом? Вновь звучит абсурдно, но так оно и есть. Юнги не нанимался в сиделки или, лучше сказать, в их ситуации, в ходелки. И он не собирается делать то, что ему говорят. Не так он воспитан. Ну, либо он слишком гордый. — А это и не вопрос, — фирменная ухмылка, лисий взгляд — в этом весь Чон Хосок. Язык у него подвешен, что надо, как и у Юнги. Он никогда не останется в долгу и всегда найдет что ответить. Привыкайте. — Запомни: я такой добрый в последний раз. Старший жестом головы приказывает топать за ним. Он идет чуть впереди, игнорируя все слова младшего. Второй же плетется следом, ведя монолог. Юнги лень его слушать, лень отвечать, лень идти и жить с ним на одной планете. Хосок утомляет. Одним своим голосом он заставляет чувствовать себя уставшим, будто из него выкачали последнюю энергию. Заставляет нервы натягиваться до предела так, что, кажется, еще одно слово и они порвутся. Как дешевая нить в сильных руках. Он чувствовал такое же, когда только начинал общаться с Тэ. Для тихого и спокойного Юнги вечные разговоры и шум были пыткой. Он не собирается вновь привыкать к этому. Хосок знает, что Юнги его не слушает. Он знает, что в ушах старшего торчат наушники и, что он не хочет быть рядом с Чоном. Он все знает. Но он обещал себе, что сможет разбить гордость Юнги, сможет его сломать, вывести на длинный разговор. Хотя бы для того, чтобы отомстить. Никогда раньше ему и мысль в голову не приходила о том, что он хочет мстить. Он всегда считал себя неспособным для такого; слишком добрым. Считал, что мстят только те, кто недостойны дружбы, кто низко пал. Но сейчас как-то плевать. Хочется забить на все свои принципы и уставы. Хочется побыть плохим. Хотя бы этот год. Юнги и месяца не вытерпит его присутствия. — Итак, — прочистив горло, начинает Мин, — это танцевальный зал, — он указывает рукой на большие двери, показывая раздражение на лице. — Еще раз меня попросишь сюда привести, я тебе смогу только волшебный пинок прописать, чтобы маршрут вспомнил. — Ты же в курсе, что я тебя не боюсь, — это правда. Ему все равно на какие-то мелкие угрозы старшего, ведь тот всяко только на словах у нас герой. — А зря, Чон, — если бы только младший знал, каким раньше был Юнги, то так не говорил бы. Драки — это плевое дело для него. Сколько в своей жизни он успел разукрасить лиц… Самому противно становится. Противно от воспоминаний, каким он был и от картины, которую видел, когда избивал. Противно от чувства, которое он испытывал, нанося удары. Он помнит, что, когда бил несчастного испытывал удовлетворение. Люди были словно беззащитные лани в лапах тигра. Помнит, как улыбка расползалась по его лицу, когда человек лежал под ним почти без сознания. Помнит, как на его руках оставалась чужая кровь, как болели костяшки, но было приятно. Ему стала приятна боль. Позже все это переросло в селфхарм. Наносить себе вред стало еще привычнее, еще приятнее. Какое-то время. Затем стало хуже. Стало хуже, когда на руках не осталось живого места, когда все тело болело не переставая. В этот момент в голове что-то щелкнуло. Он с ужасом в глазах упал на пол, не веря, что он сам сотворил это с собой. То время было как в тумане, как за какой-то пеленой. Стало страшно смотреть на себя в зеркало, стало страшно переодеваться, ходить в душ, ведь он видел себя. Его собственное изуродованное тело смотрело на него, заставляя испытывать отвращение. Так и развилась ненависть к себе еще в большем размере. С того момента он перестал подпускать к себе людей, боясь, что они будут его осуждать, что не поймут и не примут. Проще одному. Когда видишь это только ты, и только ты можешь осуждать себя. Можешь ненавидеть, бить, унижать, но главное — ты слышишь это не от кого-то, а от себя. Так спокойнее. Спокойнее, когда только ты знаешь, кто ты на самом деле, когда только ты знаешь, что являешься психом. Он мог часами избивать свои ноги, царапать грудь, шею, руки. Становилось страшно, когда не мог остановиться, когда никого не было рядом, кто бы смог помочь. Когда он со слезами на глазах, дрожащими руками бил себя по щекам, чтобы прийти в чувства и перестать творить это с собой. Редко помогало. Он так и продолжает уничтожать себя. — Не останешься посмотреть? — игнорируя старшего, начинает о своем Хосок. Раз Юнги так неприятно общаться с ним, то он сделает все, чтобы находиться рядом как можно дольше. — Мне делать нехер? — вернувшись из своих мыслей, немного помолчав, ответил Мин. Воспоминания немного накрыли его, а царапины на руках, закрытые большой толстовкой, начали зудеть. — Значит, останешься, — мнения старшего он не рассчитывал придерживаться. — Как ты можешь так спокойно со мной общаться после вчерашнего? — немного несдержанно сказал старший, останавливая его. Его взгляд был серьезным и сосредоточенным на лице Хосока. Младший же, в отличие от первого, был расслаблен. Все его тело и взгляд так и кричали об этом. — А как я, по-твоему, должен себя вести? — Хосок с любопытством смотрит на Юнги, не снимая безумную улыбку с лица. Как у него еще щеки не треснули от этой постоянной улыбки? — Ну там… — Юнги замялся, почесывая затылок. Этот вопрос выбил его из колеи. — злиться на меня, игнорировать, заблокировать мой номер. Что люди делают, когда обижаются? — А я разве говорил, что обижаюсь? — А разве нет? — Юнги, я не такой, как все. Скажешь мне, что я неприятен тебе, я сделаю все, чтобы мы стали ближе. Скажешь, что тебе приятно мое общение, сделаю так, чтобы все оставалось на своих местах, — он стал серьезным, хоть и говорил, как показалось Мину, какую-то ерунду. — Так что просто так ты меня из игры не выбьешь. — Из какой, к черту, игры? — Юнги опять начинает раздражаться. — Сейчас ты играешь по моим правилам. Не вздумай отступать, Мин. Или ты такой слабый, что сдашься в первую же неделю? — Хосок явно лидирует сейчас. — Не дождешься, — и зачем Юнги это делает? Естественно, говорить и доказывать, что он слабый не хочется. Но должен ли он кому-то что-то доказывать? Надо ли ему это? О да. Он не простит себя, если проиграет этому мелкому. — И в чем суть игры? — Я говорю — ты делаешь, — усмехается тот, слегка вскидывая брови. — Все просто. — И зачем мне это? — Затем, что иначе, ты покажешь себя слабаком. Вот такие вот правила, — он подмигивает и собирается уходить. — А не слишком ли ты дерзкий? — Есть немного. — Тогда давай и по моим правилам сыграем, — на лице Мина расползается еле заметная улыбка, а глаза начинают гореть. Юнги сам по себе азартный человек. — Ты не переходишь границы, слушаешь меня и в выходные даже не думаешь о том, чтобы доставать меня. — Хах, — лыбится тот, явно входя во вкус дела. — По рукам, — Хосок протягивает Юнги руку. — И еще одно, — он руками через толстовку опускает протянутую руку младшего. — никаких прикосновений. — А вот над этим я еще подумаю. Дуй за мной. Хосок идет чуть впереди, замедляя шаг, чтобы поравняться со старшим. Тот больше не выглядит раздраженным, а в его глазах сияет азарт. На губах еле заметная улыбка, а шаг, как никогда, выглядит уверенным. Такой Мин Юнги нравится Хосоку гораздо больше. Пока Юнги говорил с Чоном, он забыл про их ссору с Тэхеном, если это можно так назвать. Но, встав возле раздевалки, чтобы подождать, пока Хосок переоденется, он краем глаза заметил Кима. Тот тоже переодевался на тренировку, ведь они с одного факультета. Юнги совсем забыл об этом. Тэхен его не видел. Он общался с каким-то парнем, который был крупнее Тэ в два раза, как минимум. А Юнги и — во все три. Тэхен не выглядел каким-то подавленным, но и сильно веселым, как обычно, не был. Он выдавливал из себя улыбку, неохотно отвечал. Был, скорее, уставшим, чем расстроенным. Подойти к нему Юнги не решился. Он отошел подальше от раздевалки и сел на кресло у танцевального зала. Не готов он еще к этому разговору. Хосок, быстро переодевшись, вышел в коридор и направился к залу, но, заметив старшего, подбежал к нему, сделав саечку. — Я просил без прикосновений, — ругается Юнги, опять немного смутившись. Его не передернуло от прикосновения. Какого черта? Его психотерапевт говорит, что мурашки или судороги — это защитная реакция организма на внешние признаки из-за селфхарма. Его тело пытается защититься от прикосновений, поэтому и реагирует так. Это лечится, но, чтобы избавиться, нужно перестать наносить себе вред, довериться себе и людям, ибо дело может дойти до суицида. Но, согласно Международной классификации болезней, селфхарм не имеет ничего общего с суицидом, как может показаться на первый взгляд. Сюда относят порезы, синяки, ожоги, царапины, вырывание волос на теле, голодание, отказ от воды и т.д. Словом, спектр способов, которыми человек может навредить себе, огромен. Но со временем ущерб, который человек привыкает постоянно себе причинять, может постепенно усугубляться и, рано или поздно, даже привести к суициду. Самоповреждения — это довольно серьезный сигнал, потому что они возникают на фоне накопления у подростка огромной массы негатива и проблем, к которым родители относятся очень лояльно. Они сами не понимают, что этим своим отношениям уничтожают своих детей. Зачастую подростки даже не могут объяснить, зачем они это делают, но очевидно, что это их способ сообщить миру о проблеме и попросить помощи. — А я не говорил, что согласен на это, — тот хитро подмигивает и убегает в зал. Опять-таки, мнение Юнги его не интересует. Мин сидит в пустом коридоре, уткнувшись в телефон. В наушниках тихо играет музыка, из-за чего он слышит все, что происходит вокруг. В зале тренер отбивает в ладоши ритм и громко считает. Он часто кричит на кого-то за то, что тот не слышит музыку, либо неправильно делает движения, за что учащийся отправляется отжиматься. Юнги бы и получаса там не вытерпел. После разогрева и весёлой надоедающей мелодии, заиграла другая музыка, из-за которой Юнги вытащил наушники и заглянул в открытые двери зала. Мелодия была приятной, хотелось ее слушать дольше и громче. Парни и девушки танцевали небольшими группами по шесть человек. Для Юнги — полного профана в танцах — все выглядело шикарно: полный синхрон, попадание в биты (слух у него что надо. Музыкант, как-никак), да и сама постановка ничего такая (хоть он сильно и не разбирается. Выглядит красиво и сойдет). Но тренеру все не нравилось: он то и дело останавливал музыку, указывал на малейшие недочеты, которые даже и не заметишь. Бедные танцоры по десять раз танцевали одно и то же. Когда настала очередь танцевать Хосока и его группы, Юнги даже стало интересно, на что тот способен. Чон встал в центр, метнув быстрый взгляд в сторону Юнги, подмигнул ему и начал танцевать. У старшего челюсть отвисла. Теперь понятно, за что тренер ругал остальных — движения Хосока были невероятны. Он будто жил этим: каждый палец, каждая его частичка танцевали, казалось, что не он танцует под музыку, а музыка под него. Юнги же немного забылся, смотря на движения Хосока, и не заметил, как выключили музыку. Закончив танцевать, парень тяжело дышал грудью, а пот стекал с него ручьями. Тренер положил руку на плечо Хосока, слегка похлопав по нему, и улыбнулся. — Вот как надо танцевать, ясно вам, бездари, — говорит тренер, указывая рукой на задыхающегося Хосока. — Мне нужен такой уровень. Докажите, что не зря сюда поступили и, что не зря тратите деньги своих родителей на обучение. Свободны. Юнги быстро отошел от входа, чтобы не прикасаться к потным, незнакомым ему людям. — Ну что, как тебе? — спросил Хосок, когда последним вышел из зала, все еще глубоко дыша. — Позер, — бросает тот в ответ. Не может же он сказать, что в восторге и не прочь еще посмотреть на то, как Чон танцует — принципы не позволят. — Ожидаемо, — после небольшого смешка ответил младший. — Но я же был хорош? — он все не унимался, смотря на Мина, и ждал похвалы. — Только в твоих мечтах, — Юнги так просто не сдастся. — Я пошел, мне к Госпоже Со надо. — Подожди меня, я быстро. — Мне хватило твоего присутствия, дальше — я сам, — бросил тот и ушел.

***

Вы: Слушай, Чон, что за песня, под которую вы танцевали? Только не он: Кто это у нас тут первый мне написал?)))) Вы: Не беси меня. Не хочешь, чтобы я писал. Больно надо было. Пока. Только не он: Да тише ты Щас скину Simple plan — Take my hand Вы: Это не она. Только не он: Я знаю. Вы: Так нахуя ты мне ее скинул? Только не он: У меня нет той Но эта моя любимая Вы: А нахуя она мне? Только не он: Может понравится) — Вот же странный, — бормочет еле слышно он, лежа на кровати. — Щас послушаем, — воспроизвести. Иногда я чувствую, что у каждого — свои проблемы, Иногда я чувствую, что никто не хочет их решить. — Знакомо, — тихо ухмыляется он, незаметно погружаясь в свои мысли, вслушиваясь в каждое слово песни. Время ближется к шести. Юнги сидит за конспектом, слушая на репите уже две песни: Starset — My Demons и Simple Plan — Take My Hand. Не то, чтобы вторая ему понравилась, но мотив ничего, да и смысл есть. Что еще нужно? Звонок в дверь отвлекает его от писанины, и парень идет к двери. — Кого сюда ветром придуло? — тихо говорит он, идя по коридору и запинаясь о коробку из-под обуви, упавшую со шкафа. Открыв дверь, он замирает. За порогом стоит Тэхен и смотрит на него своими большими глазами, требующими выслушать. Но Юнги не готов к этому разговору. Как бы он того не хотел, он не сможет ему поверить, не сможет принять его слова. — Привет, — он не улыбается. Выглядит слегка зашуганным и уставшим. — Я пройду? — и что Юнги на это ответить? Не может же он выставить его за порог, но и слушать его ой как не хочется. Хоть Юнги это и не признает, но он обижен на Ким Тэхена. На человека, про которого он сам говорил: «Невозможно на него обижаться, это же Тэ». Вот так в жизни и случается. То, что кажется невозможным, становится реальным. — Проходи.