₥Ɏ ⱠØVɆ — ₥Ɏ ₱₳ł₦

Вы: Можешь сегодня даже не спрашивать — не приду. Только не он: Я и не собирался. Но после универа я к тебе зайду. Вы: С чего бы вдруг? А меня спросить не хочешь? Хочу я этого? Или нет? Только не он: Твое мнение мне не интересно. Спи, пока можешь. Жди после двух. — Да что он опять удумал? — ноет в подушку Юнги, держа включенный телефон, который скоро разрядится, из-за того, что он не поставил его на ночь на зарядку, в руке. — Из-за него аж спать перехотелось. Когда такое вообще было?! — ему так лень спорить с Чоном, говорить о том, что он его не пустит, и уговаривать его не писать ему, ведь это все — проигрышный вариант. Как однажды выразился Хосок: «Я тебя везде достану». И почему-то Мину кажется, что он не шутил. Время сейчас действительно раннее. Юнги поставил будильник на 8 утра, чтобы успеть написать Хосоку, но младший и в этот раз его уделал, запланировав встречу, даже не думая о том, хочет ли этого Мин. Каждый раз, оказываясь в такой ситуации, Юнги теряется, входит в небольшой ступор. Кажется, в его жизни и правда мало общения, потому что не привык он, чтобы с ним так говорили. Обычно он пытается лидировать в разговорах, но с Хосоком не выходит: Чон ставит перед фактом, не слушает Юнги, а потом просто тихонько смывается, оставляя старшего в бездействии/недоумении. Годы практики Хосока не прошли даром. Юнги вышел на балкон, залитый солнцем, с сигаретой в зубах. Воздух сегодня чистый, на улице холодно, а деревья уже почти сменили свою зелень на оранжевые цвета. Мин опирается локтями на край балкона, подставляя лицо не греющему солнцу, которое заставляет из-за своего света зажмуриться — не любитель он солнца, — и делает первую глубокую затяжку. Несмотря на раннее пробуждение, настроение у него хорошее. Он бы даже не против пойти сегодня в универ, но все же решает остаться дома, заняться делами «поважнее». Быстро натянув толстовку поверх домашней футболки, и все в тех же домашних спортивках, зашнуровав массивные кроссовки, Юнги вышел до магазина. В холодильнике у него совсем пусто, а есть все-таки иногда надо. Хоть сигареты и перебивают аппетит, но еда не помешает, поэтому, пока есть деньги, он наконец собрался заполнить свой холодильник и пустые полки. Вернувшись со своей мини-прогулки, Юнги вываливает еду на стол и начинает разбирать, неаккуратно распихивая все по местам. Затем садится на диван в гостиной и включает телевизор, где показывают какую-то любовную дораму, на которой Юнги заостряет внимание. — Ну и что это за сопли розовые, — возмущается он, громко цокая языком. — Лучше бы нормальное что-то сняли, — но переключать не стал, а просто уткнулся в телефон, пролистывая ленту то инстаграмма, то твиттера.

***

— Хосок, пойдешь с нами потусить? — спрашивает у того невысокий парень с выкрашенными в персиковый цвет волосами. — Не, Чим, у меня другие планы. Давай в другой раз, — улыбается Чон и машет друзьям на прощание. — До завтра! Не заходя домой, Хосок идет к дому Юнги, который находится не так далеко от университета. — Юнги, ты не дома что ли? — говорит тихо Чон, уже несколько минут стуча во входную дверь. — Или ты просто не хочешь меня впускать? — говорит он уже громко, чтобы и хозяин квартиры услышал. Не собираясь отступать, Хосок нажимает в телефоне на номер Юнги и звонит парню, слушая долгие гудки. — Че надо? — раздается наконец-то на той стороне хриплый голос Мина. — Ты еще спишь что ли? Давай, открывай. — Давай сам, мне лень вставать. — Я тебе пальцем открою или заклинание надо прочитать? — слегка раздражается Хосок. — Возьми ключ под ковриком, придурок, — парень вешает трубку, обессиленно опуская руку с телефоном на диван. Юнги даже не заметил как заснул. Вставать теперь совсем не хочется. — Спящая красавица! — зовет из коридора Хосок, снимая сначала ветровку, а затем и белые кроссовки. — Подойди, чтобы я тебе втащил. — А силенок хватит? — как с малышом говорит Чон, заходя в гостиную и бросая черный рюкзак в сторону. — На тебя у меня всего хватит. — А ты че у нас и сопливые дорамы смотришь? — смеется Хосок, заметив на экране ссору какой-то пары. — Точно принцесска. Вам чай в постель, мисс? — Заткнись! — рыкнул Мин, кинув в Чона диванную подушку, которая метко попала ему по физиономии. — То-то же, — легкая ухмылка и надменный взгляд делают свое дело. — Так, давай собирайся, — подгоняет его Хосок, кидая подушку обратно, от кого прилетела, и, подходя ближе, садится рядом на диван. — Куда? Я с тобой никуда не пойду, — упрямится он, сворачиваясь клубочком на своем сером диване (как говорится, мебель под цвет души). — Пойдешь как миленький, — улыбается младший, начиная тормошить Юна. — Не трогай меня, — парень уползает от рук Хосока и обиженно на него смотрит. На Юнги сейчас падает солнечный свет, из-за чего его черные волосы отдают в синеву, а глаза кажутся слегка золотистыми, а не кофейными. — Тогда бегом одевайся, пойдем прогуляемся. — Вот же заноза. Юнги уходит в свою комнату, натягивает черные джинсы и черный худак, ставит телефон на зарядку, а потом выходит к Чону. — Не, опять черное? — разочарованно спрашивает тот. — Давай что-нибудь посветлее. — У меня нет. — Что? Серьезно? — Да. — Во ты мрачная душа, — усмехается Хосок, перебирая волосы на затылке и думая, как решить проблему. — Тогда давай просто поменяемся. Наденешь мой на время. — Зачем мне вообще светлое что-то надевать? — Юнги все еще не в курсе планов Хосока, поэтому и не готов идти на контакт. А если узнает раньше времени, то тем более устроит масштабный протест. — Увидишь. Давай, снимай, — Хосок первым снимает свое горчичное худи и протягивает его Юнги, оставаясь стоять с голым торсом. Как и положено танцору, тело у него красивое и подтянутое. Никак не сравнится со впалым животом Юнги, без единого кубика пресса. — На. — Я… — Юнги занервничал, сразу начиная глубже зарываться в худи. Он не может вот так просто снять его перед Хосоком и не может вот так просто показать, что скрывается под одеждой. Он тоже посчитает его психом, ненормальным, человеком, которому не место в обществе. — Боже, ты что так смотришь? Я же не баба с большими сиськами, которая просто так решила раздеться перед тобой, — усмехается он, поражаясь виду Юнги. — Я тогда пойду другое возьму, — пожимает плечами тот, когда ему надоел этот испуганный взгляд старшего на себе, и уходит в комнату Юнги, оставив свое худи в гостинной. Мин медленно подошел в горчичной толстовке, которая осталась лежать на спинке дивана, взял ее в руки, так и не надев, и пошел следом за Чоном, который уже успел нацепить его черное худи с какой-то надписью на японском. — Ты так и будешь с ней в руках ходить? — спрашивает младший, складывая руки на груди. — Я… я переоденусь, если ты не будешь на меня так смотреть, — Юнги выглядел смущенным, будто чем-то провинился, но все равно пытался показаться резким, пусть и был смущен. — Смотреть как? — Ой, просто отвернись. — Юнги, я же тоже па… — он не закончил, но, увидев умоляющий взгляд Юнги, все же отвернулся. — Не знаю, что тебя так смущает, но да ладно, — добавил он, уже стоя к Мину спиной. Старший же быстро начал с себя стягивать черное худи, заменяя его на хосоково, пахнущее чужим одеколоном. — Ты все? — немного раздраженно спрашивает Хосок. Вся эта ситуация напрягала: Юнги будто девчонка, которая скрывает это, переодеваясь в парня. — Да. — Наконец-то, — он разворачивается, уставши выдыхая, и смотрит на Мина, который совсем не похож на себя. Сейчас он такой зашуганный и тихий, что аж самому сострить не получается. — Юнги, что ты скрываешь? — Ничего. Я не дам ему этого увидеть. — Я так не думаю, — Хосок видит панику в глазах Юнги, видит, что тот с силой сжимает кулаки и глубоко дышит. Он видит, что у Мина проблемы и что это все — не просто так. — Юнги, когда все в порядке, парень не просит парня отвернуться, — он выделил слово «парня», явно давая понять, что эта ситуация его напрягает. Не позволю. — Честно. Он не должен знать об этом. — Перестань врать! — Хосок хватает Мина за руку и задирает рукав толстовки. Нет. Только не это. У Мина будто земля из-под ног ушла. Ему давно не было так страшно и такая злость давно его не одолевала. Хосок не должен был заходить так далеко, его никто не просил. Пришло бы время, и он бы сам это сделал, если бы посчитал нужным. Юнги страшно смотреть Чону в глаза, страшно увидеть в них тоже, что читается в глазах людей: жалость, перемешанная с отвращением. — Юнги… — так мягко и с горечью произносит Хосок, хотя секунду назад почти кричал на него. Он переводит взгляд с его рук, усыпанных некрасивыми шрамами, на его глаза. Хосок пытается быть спокойным, хоть и то, что он увидел его ужаснуло, заставило сердце сжаться и почувствовать злость на тех, кто довел его до этого. Хосоку может и не сильно нравится Юнги, но никакой человек не заслуживает, чтобы его доводили до такого состояния. — Уходи! — кричит старший, вырывая свою руку и опуская задранный рукав. Он тяжело дышит, в его глазах страх. Он совсем не собирался показывать это Хосоку, не собирался объяснять в чем причина. В его планах было скрыть это. Скрыть ото всех — не только от Хосока. Он не хотел, чтобы люди видели, какой он урод. — Тебе больно? — Я же сказал ухо… Что? — он замолчал, поднимая удивленные глаза на младшего и обессиленно опуская прижатые к телу руки, на ладошках которых остались полумесяцы. — Если это то, чего ты стеснялся, то ясно. Но знай: мне все равно, есть у тебя шрамы или нет. Это никак не влияет на то, хочу я с тобой дружить или нет. — Тебе не противно? — в глазах Юнги столько боли и удивления, но Хосок совсем не хочет показать своим взглядом и словами жалость. Ему это совсем не надо. Чон бы сейчас очень хотел забыть то, что увидел. Он не хочет испытывать жалость к Мину, не хочет, чтобы всякий раз, когда он на него смотрел, у него перед глазами появлялась эта картина. — Почему мне должно быть противно? — Чон теперь тоже удивлен. Неужели он такой из-за этих шрамов? Из-за этих несчастных полос на руках, он рушит свою жизнь? — Ну… — Юнги, если это действительно причина твоих комплексов, то это глупо. Эти шрамы совсем тебя не портят. Комплекс мазей и все пройдет. Шрамы — это меньшая проблема. Проблема в том— почему ты это делаешь? Что заставляет тебя разрушать себя? Люди не должны отворачиваться от тебя из-за них, ведь они виноваты в том, что сейчас твои руки и душа выглядят так. Если человек не принимает тебя с ними, то это он дурак и это он должен считаться отвратительным. Меня правда задели твои слова о том, что ты подумал, что мне будет противно. Будь у тебя один шрам, два, или пусть все тело будет покрыто ими — это не повод ломаться. И это не повод для людей, считать тебя ничтожеством. Я очень не люблю, когда кто-то ставит себя выше других. Твои особенности на теле не делают тебя плохим человеком совершенно. Плохим ты можешь себя только преподносить людям, но ты совсем не такой. Поделись с кем-нибудь своей болью, Юн, тебе станет легче. Хватит хранить все в себе, иначе все наполнится через верх. В твоем маленьком тельце нет места для такой боли. Откройся людям. Откройся хотя бы Тэ или мне. Я правда тебя выслушаю, — Хосок все говорил и говорил, а Юнги слушал, чувствуя, что сейчас и правда взорвется изнутри, что вся та боль, которую он хранил, выльется через верх с удвоенной силой. Каждое слово Хосока добивало, било по живому и заставляло рушить ту стену, которую он строил годами. — Я… — к глазам начали подступать слезы, которые он храбро сдерживал, а в горле встал ком, который он из раза в раз глотал, лишь бы голос не дрогнул, — могу тебе верить? Почему человек, которого я знаю чуть больше недели пытается мне помочь? Мне годами никто не помогал, я годами справлялся с этим один… — новые слезы опять подступили к глазам, затуманивая вид. — Так почему ты хочешь мне помочь? — Потому что мне не все равно. Юнги не выдержал. Первая слеза скатилась по его щеке. Затем еще одна, еще и еще. Он больше не может останавливать это. Он столько копил это в себе, внушал, что в порядке и что эта тема его не задевает, что ему больше не нужна помощь. Но он ошибся. Он был словно пустая раковина: чуть надавишь — и она сломается. Рассыплется на множество осколков, которые будет невозможно собрать. Он закрыл лицо руками, лишь бы Хосок этого не видел. Не видел его слез и боли в глазах. Не видел, что он не может перестать плакать и как отчаянно сдерживает громкие всхлипы, от которых больно в груди. Лишь бы не видел, какой он слабый на самом деле, что не может справиться со своими тараканами в голове. Ему так не хватало этих слов поддержки. Так необходимо было услышать то, что он не отвратителен и что шрамы — это не конец света. Но все только жалели и говорили, что все будет хорошо. Но никто не предлагал помощь и не говорил, что он прекрасен и с ними. Его добило не оскорбление или насмешка, как он всегда думал, его добили слова поддержи и доверия. Его добила человеческая доброта. — Юн… — Хосоку больно на это смотреть. Человек, который до дрожжи его раздражал — сейчас стоит и плачет. Прямо перед ним стоит и взахлеб плачет от дикой боли в груди. Юнги весь такой маленький и худенький, такой недолюбленный и невыслушанный, брошенный в этом жестоком мире. Его грубость — это всего лишь защитная реакция на мир, на людей, которые, когда-то сделали ему больно. — Ну ты чего, — он подошел ближе и положил свою руку ему на голову, аккуратно поглаживая и перебирая волосы. Голос у Хосока такой добрый и спокойный, хотя за ним тоже хранится боль и жалость к Мину, но он не имеет право это показывать. Это такая добрая жалость, с которой хочется прийти к маленькому ребенку, который упал с велосипеда и плачет, держась за ушибленное место, искренне пожалеть. Вот только у Мина слишком большая площадь ушиба и слишком глубокая. Глубокая настолько, что почти никто не сможет туда нырнуть. Он напрочь утонет и не справится со своей миссией. — Прости, я такой жалкий, — раздается приглушенный голос Юнги из-за ладошек. Все. Хосок больше не может оставаться в стороне и видеть, как тому больно. Он делает шаг вперед и накрывает Юнги своими объятиями. Тот такой маленький: через плотную ткань худи чувствуется его позвоночник, а его узенька спинка трясется из-за всхлипов. Он не может помочь словами, ведь он ничего не знает в психологии. Все, что он может, так это обнять его и сказать то, что жизнь продолжается. — Не смей так говорить — это неправда, — Хосок продолжает перебирать его отросшие прядки, пытаясь успокоить парня. — Жалкий тот, кто причинил тебе столько боли и заставил вот так годы хранить боль и обиду в себе. — Прости… — Все нормально, ты можешь мне доверять.

***

— Ты в порядке? — спрашивает Хосок, ставя кружку чая перед ним на стол. Как-то недавно это делал Юнги, чтобы согреть Чона. Теперь все наоборот. Да и причина другая. Намного серьезнее. — Не смотри на меня — мне стыдно, — Юнги опять прячет лицо в ладонях (дурацкая, как кажется Хосоку, привычка), скрывая свои красные щеки и заплаканные глаза. — Да все нормально, — усмехается тот и теребит макушку старшего. — Тебе стало легче? — голос у Хосока пропитан заботой и переживанием, ему так и хочется довериться, показать душу изнутри, но рано. Да и Юнги не такой смелый. — Да, — тихо и скромно — совсем не как обычно. — И спасибо. — Да ты чего, если что — звони, я помогу, — Хосок опять улыбается во все тридцать два, даря тепло. Когда-то эта улыбка бесила, заставляла зубы скрипеть от злости, а теперь так спокойно ее видеть. Казалось это было так давно, но на деле буквально неделю назад произошла их первая встреча. Потом первый поход в гости, первая ссора и вот Юнги плакал в его объятиях. А прошла всего на всего неделя. Жалкая неделя заставила перевернуться весь мир Юнги с ног до головы. И обратно уже ничего не вернешь. — И еще: забудь, как будто этого всего не было. Я тебя больше не потревожу. — А если я скажу, что хочу, чтобы ты меня тревожил? — взгляд у Чона хитрый, в глазах так и бегает задор. А вот Юнги наоборот не понял смысл его слов, поэтому и взгляд у него был затуманенный. — О чем ты? — Юн, я хочу тебе помочь. — А я просил? — А она тебе не нужна? — в ответ тишина. — Допивай чай, и пойдем выполнять мой план, — подмигнул тот и сел напротив. — Кстати, тебе идет, — указывает он жестом головы на свое худи, заставляя Юнги слегка улыбнуться. — Чон, куда мы идем? — спрашивает Мин, уставши плетясь за младшим. — В парк. — И зачем? — Фоткаться. Эта фраза заставила Мина остановиться. Что делать? — Ой нет, спасибо, увольте, — начал отнекиваться Юнги, вертя головой. — Не смей, даже не думай об этом. — А в чем проблема? — Хо, ты знаешь, что такое «нет»? — А вот не знаю. Во время процесса ты мне подробно и расскажешь. Идем. — Что с тобой не так? Парни уже в самом парке, где мало народу: никто сюда не ходит в будний день, да еще и в самый разгар учебы. Погода все еще хорошая: на небе ни облачка, солнце высоко над головой, красиво отражается в лужах и дарит оранжевым листьям больше цвета. Хосок осматривается по сторонам, ища хорошее место для снимков. — О, пошли туда! — он указывает пальцем на красивый берег реки и, взяв старшего за рукав, потащил к запланированному месту. — И что я должен делать? — обессиленно спрашивает Мин, надеясь на худшее, что ему придется позировать, как придурку. — И только давай договоримся: эти фото ты никуда не выкладываешь, а сразу же удаляешь, тебе ясно? — Юнги не на шутку серьезен. — Воу, потише, будь спокойней, — Хосока поражают перемены настроения старшего, он считает, что ему не плохо бы было поговорить с психологом. Мало ли что. — Делать тебе ничего не надо, просто расслабься, — Чон видит недоверчивый взгляд Мина. — Юн, я серьезно, будь проще. Вспомни какой-нибудь забавный случай. Юнги задумался, отвлекшись от камеры, а Хосок тем временем успел сделать пару снимков. Он наблюдал за Мином через камеру, ловя его неподдельные эмоции: как на его лице расползается улыбка, а затем он уже не может сдерживать смех. — Эй, ты чего? — Вспомнил историю. — Расскажешь? — А тебе интересно? — Мне очень интересно, что заставило тебя улыбнуться, и я попробую сделать то же самое в следующий раз, — Юнги улыбнулся еще шире, заставляя и Хосока растянуться в ухмылке. — Все еще думаешь об этой истории? — Нет, просто ты забавный. — Я могу считать это за комплимент? — Как тебе угодно. — Я все еще жду историю. — Ну слушай. Дело было зимой года два назад: мы с Тэ, его мамой и сестрой летали на Чеджудо. Ну как летали: хотели слетать. Тогда я еще жил в Тэгу. — Ты из Тэгу? — спрашивает Хосок, прерывая рассказ Юнги. — Да, — кивает тот. — Так вот. Сидим мы, значит, в аэропорту, объявляют наш рейс, мы берем чемоданы и понимаем, что Тэхена-то нет. Мы давай его бегом искать, но не смогли. Мама пошла объявлять о пропаже, и тут выбегает наше горе луковое все в слезах. Он тогда ведь мелкий был — шестнадцати, наверное, даже не было. Тэ потерялся в аэропорту. Точнее мы его забыли в дьюти-фри, — после этого предложения Хосок больше не смог сдерживать смех. — Серьезно? Бедный Тэ, я бы тоже испугался. — В итоге, на Чеджудо мы так и не попали, но они все равно позже слетали сами. В тот момент было ни капли не смешно, но сейчас я вспоминаю с теплотой, — Юнги и правда расслабился, не пытался сдерживать себя и быть более серьезным. — Мне понравилась эта история, — улыбнулся Хосок. — Но знаешь, что мне понравилось больше? Фото, которые я сделал. — Ты уже фоткал? — Да, — ответил тот, явно гордясь собой. — Вот же ж. — Да не кипятись, давай взглянем, — Хосок открыл галерею и начал листать фотки, которые успел сделать: Юнги на них то задумчивый, то спокойный, то улыбается, то выглядит грустным. — Хорошие же снимки? — Неплохие. — Вот видишь — не стоит себя недооценивать, — Чон добрый. В его взгляде читается искренность и спокойствие. Он очень располагающий и открытый, но стоит ли ему и правда доверять? — Юн, там фотобудка, пошли вместе сфоткаемся? — Ты думаешь это хорошая идея? — А ты нет? Пошли, — Хосок такой быстрый по сравнению с Юнги. Ему надо везде и сразу. Но как ни странно — сегодня Мин от этого не устал. Они зашли в фотобудку, заплатили и начали делать фото, кривляясь и дразня друг друга. Было весело, когда они фотографировались и когда уже смотрели то, что у них получилось, смеясь с лиц друг друга. Неожиданно для себя, Юнги хорошо провел день, почувствовал, будто вернулся в прошлое, когда мама еще жива, а весь мир не против него. Когда он беззаботно смеялся с друзьями и у него и в мыслях не было навредить себе. Мы смотрим на людей и видим лишь их оболочку. Строим теории о том, насколько этот человек плох или хорош. Но мы никогда не задумываемся, а что за это пеленой? Сколько боли скрывает эта улыбки или красные глаза. Мы смотрим лишь на обертку, не замечая самого ценного.