₥Ɏ ⱠØVɆ — ₥Ɏ ₱₳ł₦

Хосок стоит у входа в комнату, оперевшись плечом о дверной косяк, молча наблюдая за тем, как Гук пакует вещи, неаккуратно складывая футболки и пихая их в бордовый чемодан. Выглядит совсем как ребенок. Да и на деле совсем еще ребенок. Грустно смотреть на то, как он готовится к отъезду. За эту неделю Хосок привык вновь быть соседями по комнате. Вспомнил, что такое на самом деле иметь брата. Ночные посиделки, постоянные разговоры, мелкие ссоры из-за того, кто пойдет в магазин или первым примет душ. Вспомнил, какого это, когда тебя всегда ждут домой или когда будят с утра пораньше, потому что голодный. А вы оба не умеете готовить, поэтому либо заказываете еду, либо спускаетесь вниз, где полно уличных кафешек и завтракаете вместе. Теперь этого не будет. Теперь вновь пустая и тихая квартира, стакан воды на завтрак, а ночью сон. — Хен, ты чего? — изумленно спрашивает Чонгук, видя, как у старшего покраснели глаза и нос. А Хосок и не заметил как своими мыслями довел себя до того, что почти стоит и плачет перед братом. — Ах, ничего, — отмахивается тот и вытирает намокшие глаза. Старается улыбаться, но ему до боли в груди грустно отправлять брата домой, где он так же, как и сам Хосок, будет один. Там лишь больная мама, за которой нужен постоянный уход, и все. Сейчас с ней их старшая сестра, но, как только Чонгук вернется, она уедет — ей нужно работать. — Просто не хочу тебя отпускать, — говорит он и понимает, что ком в горле встал от этих слов. Встал намертво, и проглотить его не получается, — он лишь растет. Но Хосок не плачет — не хочет перед братом. — Да ты чего? — мягко говорит Гук, бросая вещи, и подбегает к Чону, беря его за плечи. — Я приеду летом, а потом мы будем жить вместе, потому что я планирую сюда поступать, помнишь? — у Чонгука глаза наполнены искренностью и добротой. Они всегда такие: по-детски широко открыты и сияют. И откуда у него такой замечательный брат? — Помню, — кивает Хосок, пытаясь собраться. Глубоко вздыхает, потом выдыхает. Легче не становится. От груза на сердце не так легко избавиться. — Просто я переживаю за тебя. — Ну, хен, — опять так мягко обращается к нему Чонгук и крепко обнимает. — Со мной все будет хорошо, не переживай, ладно? — Хосок сцепляет свои руки на талии Гука и тоже прижимает брата к себе. И когда он так вырос? — Я постараюсь. Береги себя, — шепчет он и чувствует, как Гук еще сильнее сдавливает его в своих объятиях. Ему больно, но он готов терпеть эту боль всегда, лишь бы не испытать больше того, что испытывал в то время. Когда из их жизни ушел отец, он думал, что не справится. Думал, что в конце просто покончит с собой, так как больше не может жить с этим. Но в конце одумался. Просто не захотел приносить еще большие страдания семье. Если бы не они — Хосока уже бы не было. — Ох, ну ты и сильный, — кряхтит он, понимая, что воздух перекрыт. — Я отпущу, но обещай больше не грустить и не плакать, хорошо? — ставит свои условия Чонгук. — Хорошо. Он соглашается лишь потому, что ему придется его отпустить. В любом случае. Была б его воля, он специально бы начал грустить или плакать, делать и говорить что угодно, лишь бы тот остался. Хотя бы еще ненадолго. Сердце уж слишком за него болит. — Запомни, ты обещал, — ловит на слове Гук и уходит вновь собирать разбросанные по полу вещи. Сколько бы Хосок обещал не грустить — выполнить не сможет, но ради брата он постарается хотя бы не показывать это.

***

Они уже на вокзале. Юнги с Тэхеном тоже пришли его проводить, приехав чуть позже них. Кима старший уговорил прийти почти насильно — тот отпирался как мог, находил причины, почему ему там не место, почему он не хочет там появляться, но Юнги очень просил. Объяснил, что это некрасиво с его стороны и он обязан быть с ними. Хотя сам в душе Тэхен понимал, что не простит себя, если не придет. Понимал, что хочет увидеть Чонгука в последний раз. — Когда опять приедешь? — спрашивает Юнги у младшего Чона, шмыгая красным от холода носом. Он сам к нему привык за эту неделю, будто это его родной младший брат — похожи они больно. Поэтому, стоять здесь и понимать, что отпускаешь его — грустно. Даже не столько грустно, сколько тоскливо на душе от этого. — Летом, — уверенно отвечает Гук, хотя сам еще не знает поступит или нет. Он не обладает такими же мозгами, как его брат с сестрой. Те всегда учились лучше него, а он лишь в спорте преуспевал. Но вот хорошие мышцы и выносливость к силовым тренировкам не выбьют ему место в университете. Он переводит взгляд на поникшего Тэхена, и картинки с того дня сами впечатываются в мозг. Дня, когда он упустил нечто хрупкое из своей жизни. Он побежал за ним, понимая, насколько это глупая идея, но не остановился. Он не знал, куда пошел Тэхен, что у него на уме. Он даже не знал, в какую ему идти сторону, но все равно так уверенно шел куда глаза глядят. И пришел. Пришел как раз туда, где сидел Тэхен. Но подойти так и не решился. Испугался. Поджав хвост, он понаблюдал за тем, как тот сидит на старой лавочке возле фонтана, перебирая что-то в руках, и ушел. Просто сбежал от проблемы. Понял, что не знает, что ему сказать, как правильно извиниться и с чего вообще начать. Испугался, что сделает ситуацию ещё хуже, поэтому быстро повернул обратно и скрылся за поворотом. — Тэхен, — тихонько позвал его Гук, слегка коснувшись рукой его пуховика, на что тот приподнял взгляд, но в глаза не посмотрел. Не захотел. Подумал, что не сможет ему противостоять, если встретится с ним глазами. Подумал, что вновь начнет плутать в них. — Мы можем поговорить? — до прибытия поезда чуть больше получаса — он должен успеть все обсудить. Тэхен молчит, ничего не отвечает, а все так же рассматривает логотип фирмы на его куртке. Неужели какая-то надпись сейчас важнее их разговора? — Пошли, — говорит Чонгук, беря его за руку и ведя подальше от ребят, чтобы те не слышали. — Чонгук, отстань, — подает голос тот, вырываясь из цепкой хватки. А самому не нравится, что между ними больше нет физического контакта, не нравится, что все должно идти именно так. — А то вдруг я до тебя домогаться буду. — Перестань, я был не прав, — начинает Гук, виновато смотря на парня. Нет, его лицо когда-нибудь Тэхена с ума сведет. Как можно одним лишь взглядом заставить слушать тебя? Он в нем теряется. Правильно он думал, что не надо в него вглядываться — утонет. — Я не знаю, что на меня нашло. И ты не отвратителен, и дело не в том, что мне не нравятся парни. Я просто испугался, — он набирает в грудь больше воздуха. Видимо, ему и сейчас страшно, — что был уязвим в тот момент. Не люблю, когда я беззащитен, — Чонгук произносит слова громко и четко, но Тэхену кажется, будто он говорит в воду. Потому что теперь сам понимает, что был дураком. Во всем виноват не только Гук, а и он сам, раз не подумал о том, что Чонгук просто испугался, ведь он еще ребенок, который не разобрался в себе. Может, у него была травма или какой-то случай, который заставил его так думать. Он слишком зациклился на себе и думал лишь о том, что он единственная жертва в этой ситуации. — Прости, — тихо-тихо говорит Тэхен, чувствуя на себе груз вины. Она свесилась на него огромным мешком так, что плечи потянуло вниз, а ноги стали слегка неустойчивыми. — За что ты извиняешься? — не понимает Чонгук, вглядываясь в его глаза. Глаза, которые всегда были такими искренними и слегка грустными. Их взгляды чем-то похожи. Наверное тем, что за ними обоими скрывается тяжкий груз, который они несут на своих юных плечах. Но проблема в том, что никто из них и не догадывается, насколько этот груз тяжел для каждого из них. — За то, что думал только о себе, — виновато смотрит он. — Я не подумал, что тебе тоже было тяжело. Я тебя совсем не знаю: не знаю, как ты рос и как жил, не знаю, какие ситуации у тебя случались, не знаю, чего ты боишься… — Тэхен не успевает закончить, потому что Чонгук неожиданно притягивает его к себе, крепко обнимая. — Когда-нибудь я тебе все расскажу, ладно? — тихонько, прямо рядом с ухом, говорит Чонгук, пуская по телу Тэхена миллионы мурашек. — Просто не сейчас — я пока не готов. Поезд трогается, а из окна Чонгук всем машет рукой, даря грустную улыбку через грязное стекло. Из-за него Чона почти не видно — лишь блеклое очертание. — Хен, ты как? — спрашивает Тэхен, кладя подбородок на плечо Хосока и крепко обнимая со спины. — Нормально. Думаю, я справлюсь, — грустно улыбаясь, отвечает он. Не в первый раз все-таки они разъезжаются с ним. Пару дней погрустит, а потом привыкнет и будет ждать лета. — Знаешь, это тоже самое, если бы Юнги отправлял куда-нибудь тебя. Ему бы тоже было жутко грустно и одиноко. — Да? — поворачивается Тэхен к Мину, чтобы узнать правду. Он и так ее знает, но уж больно хочется услышать это от него. — Ты будешь скучать, если я уеду? — Да куда ты денешься? — цокая, спрашивает Юнги, не желая отвечать на вопрос. Не любит он все это радужные разговоры из сладкой ваты. — Вдруг я захочу вернуться в Тэгу, — приводит пример он, отпуская Хосока, — или захочу переехать в Пусан? — Не захочешь, — уверенно отвечает старший, хоть и сам в голове уже представил, что Тэ действительно уедет. Неприятно. Странное чувство пустоты отбивает ритм в груди. Это не в первый раз, когда он чувствует ветер внутри. — Ты за меня решаешь? — хмурит брови тот. Откуда ему знать? Он же никогда не интересуется его жизнью. Откуда ему знать, что Тэхен часто думает о том, чтобы вернуться в Тэгу и жить с мамой? Он тоже за нее переживает. Ему не сложно бросить универ и поступить на архитектора в Тэгу. Не сложно найти подработку. Так откуда ему знать, что он всю жизнь будет рядом? — Ну так будешь скучать или нет? — Да буду, конечно, буду, — сдается тот, отворачиваясь спиной к Тэхену. Как неловко это все. Тот моментально подбегает и обнимает со спины, крепко прижимая к своей груди. Дождался. — Спасибо. — Ой, все, отлипни, — вырывается Юнги из цепких лапок. Юнги подходит к Хосоку, все так же грустно наблюдавшему за ними. Он устал мельком смотреть на него, замечать, что у того глаза на мокром месте. Устал оставаться в стороне, когда кому-то тяжело, из-за неумения помочь. — А ты улыбнись, — бросает он. — Ты должен улыбаться. Мне не нравится видеть тебя грустным, — добавляет тише он. Сказал невероятно тихо для такого шумного перрона, но так громко для Хосока. Потому что он ничего не слышит, кроме хриплого голоса Юнги. И вновь понимает, насколько он ему нравится. Ему нравится этот грубый человек, который ненавидит Хосока. Чем-то цепляет. Цепляет до глубины души. Поэтому, когда Юнги сказал, что ему не нравится видеть его грустным, ему сразу захотелось улыбаться, лишь бы не делать то, что не нравится любимому человеку. Юнги хочет казаться таким холодным и отстраненным. Грубым и колким, но когда он чувствует себя комфортно, то сам не замечает, как превращается в самого мягкого и милого человечка. Он такой уютный и домашний, что его никуда не хочется отпускать, когда ему пора домой. Не хочется отпускать его на пару, хочется наблюдать за ним. Хочется быть рядом с ним. — Хорошо, — еще тише отвечает Хосок, получая от Юнги еле заметную улыбку. Да что он с ним творит сегодня?

***

— Юнги-хен, — обращается к нему Тэхен, поймав в коридоре. Сегодня уже десятый день учебы, а Тэ все никак не может войти в этот ритм — слишком привык к отдыху и пробуждению в пятнадцать часов утра. — Ты поможешь с докладом, молю? Мне кровь из носу он нужен к пятнице, — сложив руки вместе, упрашивает он. Тэхен привык справляться сам. Привык не просить помощи и доказывать, что он хоть чего-то стоит. Но ведь всем иногда нужна помощь. Даже в таких мелких вещах. — Че за доклад? — безразлично спрашивает старший, отходя в сторону, чтобы не мешать людям ходить. Он не выспался сегодня, потому что полночи провел на студии, а потом, вспомнив, что завтра устный опрос, судорожно, с тетрадкой в зубах, поехал домой. Одна бессонная ночь и задание выполнено на отлично. — По английскому там что-то, — отвечает Ким, доставая из своего потрепанного рюкзака листок. Когда-то, когда Тэ был только в первом классе старшей школы, они вместе купили его на какой-то распродаже, что устраивалась каждый месяц в их районе. Лист большой и помятый, все написано на английском — лишь тема на корейском. — Ой, нет, это не ко мне — я английский не знаю, — отмахивается Юнги. Ну правда, языки — не его конек. — Мне бы кто помог с ним. — Черт, — хныкает младший, сминая его еще сильнее. — Спроси у Хосока, — предлагает старший, не зная, что еще предложить. Хосок, вроде, хорошо учится — должен хоть чем-то помочь. — Думаешь, он знает? — с сарказмом спрашивает Тэхен, уставляясь вопросительным взглядом. Ясно. Все трое не шарят в языках. — Ну от меня что еще нужно? Скачай готовую с инета, — предлагает Юнги то, чем раньше часто пользовался, когда не успевал, или просто не хотелось что-то делать, он залезал на один сайт, скачивал работу, корректировал под себя и сдавал. — Скачаешь? — Тэхен, у меня, по-твоему, других дел нет? — немного раздраженно спрашивает Юнги. У самого завал, как обычно. — А ты учишься? — Врезал бы, — замахивается Юнги, но тот отбегает подальше. Знает все его выкрутасы. — Ну, хен, пожалуйста, — все просит Тэ. — Достал, — не выдерживает он. — Приходи ко мне и скачивай. Если надо — помогу. — Супер, мы с Хосоком придем, — улыбается своей квадратной улыбкой Тэ и довольный убегает. Опять с Хосоком? Они теперь везде вместе? Он его даже не звал, но все равно увидит в своей квартире? И они вновь будут с Тэхеном. А Юнги там точно нужен? Так, ладно. Мысли немного уводят не туда, да и откуда им взяться вообще? — Тэхен, у меня еще одна пара, не могу пропустить, — говорит Юнги, надевая рюкзак поудобнее на плечо и вцепляясь в лямку обеими руками. — И с какого это момента ты все пары посещаешь? — искренне удивляется Тэхен. Куда делся тот парень, который ненавидел учебу и ранние подъемы? Который ненавидел оставаться подолгу в университете и ненавидел домашнее задание? Почему сейчас перед ним стоит человек, который на шестом месте в топе учеников с хорошей успеваемостью? — Тебя не касается. — Ну тогда дай ключ от квартиры. — Хосок знает где запасной, идите. Юнги со звонком заходит в аудиторию, а парни, закончив свой учебный день, пошли к нему в квартиру. Как он до такого докатился? В последние дни он посещал все пары. И видит Бог, не делал бы этого, если бы не получал по утрам миллион сообщений и звонков от Хосока, что пора вставать и идти в университет. Не делал бы этого, если бы Хосок не приезжал к нему утром и не заваливался к нему в кровать. Если бы не поливал водой или не стягивал с постели в дни, когда он совсем не хотел никуда идти. Он бы все так же продолжал спать до обеда, а в конце года бегал бы по преподавателям, чтобы исправить оценки или нагнать упущенное. Сейчас бы он вернулся к своей предыдущей жизни, когда не знал, для чего просыпается утром. Его мучали мысли о том, что он проживает жизнь зря. Будто живет совсем не свою жизнь. Он не видел надобности учиться в университете, если в конечно итоге не сможет себя реализовать. Не сможет сделать из себя того, кем хочет видеть. Но, оказалось, он гнался не за тем. Сейчас он знает для чего просыпается. Знает для кого и для чего. Просыпается ради дурацкой музыки на телефоне Хосока «С добрым утром», ради его корявого и сиплого пения на всю квартиру, ради открывания всех штор. Он просыпается ради того, чтобы видеть солнце в своей квартире. Точнее два. А потом — ради встречи втроем с Тэхеном и горячим кофе возле их университета. Ради совместного обеда в их столовой, занудных пар, с которых они иногда сбегают, чтобы просидеть в это время в туалете и поиграть в карты. Кто проиграет — тот всех кормит за свой счет. И много еще всего «ради чего» есть в его списке. — И давно это ты знаешь, где лежит запасной ключ от его квартиры? — интересуется Тэхен. Он столько лет дружит с Юнги и понятия не имел, где он находится. Да он даже не знал о его существовании, что уж там говорить. — Не помню, — пожимает плечами тот. — Что у вас за отношения такие? — интересуется Тэ, хоть и понимает, что лезет не в свое дело. Просто кажется, что Юнги совсем еще недавно ненавидел его, обзывал и мечтал, чтобы глаза его не видели. А сейчас, в один момент, они стали не разлей вода. Тэхен стал узнавать о Юнги через Хосока больше, чем от самого Мина за всю жизнь. И он не понимает, что за эмоции испытывает. Не понимает, что им движет, когда он задумывается об этом. — Мы друзья, — спокойно отвечает Хосок. Они медленно идут по улице мимо ресторанчиков. Снега уже почти нет, светит солнце, но на улице по-прежнему холодно. — Да что вы? — нагло спрашивает Тэхен. — А то, что у вас обоих до сих пор парные браслеты на руках, что вы каждое утро ходите вместе, что каждый день переписываетесь. А то, что у тебя глаза сердечками стреляются и улыбка до ушей натягивается, когда он рядом? А то, что… — Прекрати, — останавливает его Хосок. Горько слушать то, что Чон так близко к нему, но так далеко одновременно. Что Тэхен тоже это видит. Что видят все, но не самый главный человек. Он опускает взгляд на свое запястье, где красуется тонкий браслет золотого цвета. Краешками пальцев он касается его, а затем натягивает куртку, чтобы не было видно. — Мы просто друзья. — Он тебе нравится? — все же решает спросить он. Может, он взял эту теорию с воздуха, и ему просто кажется, потому что не привык видеть еще кого-то рядом с Юнги. Но он устал подмечать каждую мелочь, чтобы прийти к этому выводу, поэтому, пора разобраться. — Да, — такое простое и короткое слово, а как много меняет. Как много вещей объясняет и какой большой смысл в себе носит. Он сказал его так быстро, что даже задуматься не успел. Вот что носит в себе это короткое «да». — Вот так просто ответишь? — не ожидая такой быстрой реакции, спрашивает Тэхен. Или ожидая. В любом случае он догадывался, что ответ будет таковым, но в душе все равно надеялся, что Хосок скажет: «Ты дурак? Зачем мне связываться с человеком, который мне будет всю жизнь спокойную портить?». Но он так не ответил. Он признался, что отдал свое сердце тому самому человеку. — А что скрывать? Ты и так все понял, — шумно выдыхает Хосок, поворачивая голову к другу. У Тэхена странные эмоции: он, вроде, удивлен, вроде, напуган. Или он слегка зол, или нейтрален. Чон не понимает, как бы внимательно не всматривался в его лицо. В его нахмуренные брови, в его бегающие глаза и поджатые губы. Сложно было выявить что-то одно. — А ты ему? — слегка скованно спрашивает Тэ, будто вовсе не желает услышать ответ на свой вопрос. — А я парень. Тэхен опустил голову вниз, задумавшись об услышанном. Хосоку нравится Юнги — он правильно понял? — Забавно получается, — Хосок перевел вопросительный взгляд на друга. — Мне нравится Чонгук, тебе — Юнги, а им обоим не нравятся парни. — Все верно. В квартире у Мина на удивление тепло. Окна закрыты? А как же его: «Не могу жить с закрытыми окнами. Ощущение, будто я в заперти. Люблю свободу» и прочее? Тэхен начинает переживать, потому что Хосок слишком сильно начинает его менять. А Мин Юнги никогда не меняется. Он всегда останется таким же грубым и колким парнем, любящим выстужать квартиру. Парень, любящий сигареты и дым. Парень, который ненавидит универ и людей, которые там учатся. Но в какой момент все пошло не так? Почему сейчас, вместо Юнги, он видит тень Хосока? — Тепло, — говорит Хосок, садясь на диван. Он находит синюю полосу ручки, которую Юнги случайно поставил, когда выполнял тест, и ковыряет ее пальцем. Он тогда так злился на себя и на тест, что в итоге плюнул и выбросил его в помойку. Потом собрался, куда-то ушел, а вернулся с двумя банками пива. Примерно так Хосок представляет себе домашний уют жизни с Юнги. Только представляет. — Странно, да? — усмехается Тэхен, так же садясь рядом, не подозревая, что было в этой комнате. Не подозревая, какие мелочи радуют Хосока до глубины души. — В квартире должно быть тепло. — Но только не в его, — уверенно говорит Тэ. Он точно знает, что Юнги любит, когда свободно дышится. Любит, когда в квартире можно ходить в двух толстовках. Он точно знает, что Мин не готов был променять свое «я» на парня, которого знает полгода. — Мне всегда было тепло в его квартире. — Но его квартира — это всегда морозильная камера, — Тэхен все стоит на своем. Пытается убедить Хосока опомниться. — Разве на тепло влияют только открытые окна? — поворачивается к нему Хосок. — Разве тебя не должна греть мысль, что это квартира дорого тебе человека? Что здесь он проводит большую часть времени, что он пригласил тебя в свою берлогу? Мне становится теплее только от того, что я понимаю, что он рядом. Что он готов подпустить меня к себе. — Да ты по уши влюбился, друг. Да еще и в такого человека. — Какого? — не понимает Хосок, сразу же меняясь в лице. Он хмурится, слегка размыкает губы. Его задели слова, что Тэхен считает Юнги не совсем таким, каким видит его Чон? — Да он в жизни тебя ближе чем друга не подпустит, — заявляет Тэ. — Он всю жизнь против однополых отношений. Он вообще не хочет заводить отношения, не хочет семью, детей. Никого не хочет видеть рядом с собой, но при этом панически боится остаться один. Он боится сделать больно кому-то или наоборот — что боль причинят ему. — Почему ты так уверен, что у него не поменялось мнение? — все так же хмурится Хосок, разворачиваясь корпусом к Киму. — Потому что знаю его не первый день, — твердо отвечает парень. Потому что Юнги не такой, каким он себе его представляет. Потому что у него гораздо больше проблем и страхов, чем он знает. Потому что он вообще его не знает. Тэхен сам не до конца понимает и знает, что творится в этой голове. Хотя столько лет прошло. — А что если у меня получится все изменить? — говорит за Хосока маленькая надежда в груди. — Не получится, — отрезает резко Тэхен. Он старался говорить твердо и спокойно, но пора оборвать радужные мечты Хосока, где у него получается растопить ледяное сердце Мин Юнги и утащить в свое логово прикосновений, которые Юнги ненавидит. Это лишь для того, чтобы он не обжегся о такого человека, как Мин Юнги. — Не делай выводы раньше времени, — так же твердо отвечает Хосок. — Не обольщайся раньше времени. Не верь в эту сказку про любовь — она не такая сладкая как в книгах. — Я знаю, — жестикулирует двумя руками Хосок, чувствуя, что закипает. Он очень спокойный человек, всегда умеет держать себя в руках. Но сейчас он просто чувствует себя в тупике, чувствует на себе давление. — Тогда не рассчитывай на то, что Юнги однажды прибежит к тебе, приняв твою любовь, — встает с дивана Тэхен, повышая голос. — Тогда почему ты так крепко вцепился в Чонгука? Вы знакомы меньше, чем мы, — пользуется козырями Хосок. — Чонгук не такой, — слегка сбавляя темп, отвечает Тэ. Он хочет верить, что Чонгук не такой. Нет, он уверен, что Чон не такой. Он знает, что когда-нибудь он в итоге примет его. И ему все равно, сколько времени потребуется. — Откуда ты знаешь? Я его брат, и Чонгук в точности как Юнги, — разбивает все мечты Хосок, как это делал Ким пару минут назад. — Может, он изменится, — предполагает он, хотя чувствует что проиграл бой. — Не обольщайся раньше времени. Хосок уходит. Захлопнув за собой тяжелую дверь, он вышел из квартиры и свернул в другом направлении. Чтобы Юнги не встретить. Не то чтобы он испугался слов Тэхена, но панику в нем это зародило. Хотя нет, он испугался. Отчетливо понял, что Юнги никогда не сможет принадлежать ему, не сможет быть его частью. Он испугался оттолкнуть его еще сильнее. Испугался потерять навсегда. Он привык подолгу засматриваться на его лицо, на его руки, которые он старается спрятать, на его редкие ухмылки и такую едва уловимую улыбку, адресованную ему. Привык считать количество ударов сердца в минуту, потому что иногда оно бьется неприлично быстро. Привык думать о том, что у них еще все впереди. Но это не так. Время, как песок, — ускользает сквозь пальцы быстрее воды. Он привык внушать себе, что просто привязался к нему, что это не любовь и не симпатия. Но сердце не обманешь. И тело не обманешь — оно тебя с поличным выдает. — Я надеюсь, моя квартира цела? — зайдя в теплую квартиру, спросил Юнги. Его очки запотели из-за резкой смены температуры. — Это очки Хосока? — спрашивает Тэхен, оборачиваясь к хену. Младший почему-то грустный и серьезный. — Он сказал, что они мне идут, и отдал, — зачем-то отдается в подробности Юнги. — Кстати, где он? Ты сказал, что вы вместе придете. — А ты только ради него пригласил? — спрашивает тихо тот. — Что? Я даже не знал, что ты его притащишь в мою квартиру, — ответа не поступает. — Так где он? — Ушел, — коротко отвечает Тэ и отворачивается, уставляясь в темный экран телевизора, где видит свою серьезную и грустную физиономию. Он себя с поличным выдает. — Почему? — интересуется Мин, снимая с себя пуховик и оставаясь в серой большой толстовке. — Юнги, тебе нравится Хосок? — неожиданно спрашивает Тэхен. Но Юнги никогда не будет задумываться, насчет этого вопроса, ведь всегда знает ответ. — Мне не нравятся парни, — уверенно и сразу отвечает тот, подходя к дивану, на котором сидит младший. — Отбрось это. Забудь, что он парень, — стоит на своем Тэхен. В его взгляде виднеется разочарование и грусть, из-за чего Юнги слишком долго держит с ним зрительный контакт. — Я не могу, — с небольшим напором отвечает старший. — Можешь, — в голосе парня нет ни капли сомнения. — Не решай за меня, — Юнги часто обходит тему отношений стороной. Он не хочет ничего обсуждать, не хочет, чтобы кто-то лез в его личную жизнь и в его голову. Он злится, потому что именно это Тэхен сейчас и делает. — Я не решаю. Я знаю, что ты можешь это представить, и знаю, что ты почувствуешь, — повышает голос Тэ. В нем проскальзывают нотки невинности. Он хочет, чтобы Юнги осознал свои истинные чувства. Хочет, чтобы он не причинял никому боль, как это сделал Тэхен, по отношению к Чонгуку. Не нужно думать только о себе. — О чем ты? — старший хмурится, переставая говорить с напором и раздражимостью. — Ты же знаешь, что нравишься Хосоку? — не то вопрос, не то утверждение говорит Тэхен, уставляясь серьезным лицом на Юнги. — Время пройдет, и он поймет, что это не так, — теперь Мин звучит спокойно. Он больше не шипит, словно кот. В отличие от Хосока, его легко вывести на негативные эмоции, если тема ему не безразлична. Он не может продолжать оставаться спокойным, не может себя контролировать. Если понимает, что разговор ни к чему хорошему не приводит — он уходит. — Я ему сказал, что ты никогда его не примешь, — слегка нагло произносит Тэхен. — Что…? — до Юнги не сразу доходит смысл сказанных слов. — Что вы никогда не будете вместе и что ты никогда не будешь принадлежать ему, а он — тебе, — продолжает Ким, вновь встав с дивана. — Ты так и сказал? — немного встревоженно спрашивает Мин, складывая руки на руди. — Смысл тот же. — Зачем? — Но ведь это правда. — Откуда тебе знать, что правда, а что нет? — опять начинает раздражаться Юнги. Эта гордость или что-то еще не любит, когда решают, говорят или действуют за него. Он сам в состоянии принимать решения и говорить то, что посчитает нужным. Он не нуждается в посреднике. — Потому что я знаю тебя, — тычет пальцем в старшего Тэхен, сжимая челюсть. — Не знаешь. — Так тебе нравится Хосок? — Нет. — Тогда зачем ты даешь ему надежду? Зачем подпускаешь его к себе, раз все равно не сможешь дать свою любовь? Ты всегда говорил, что боишься сделать людям больно, но сейчас ты этим и занимаешься. Постепенно растворяешь Хосока в боли, словно соль в горячей воде. Я за него переживаю. Поэтому мы поругались, — выдыхает тяжело младший. — Тебе стоит пересмотреть свое к нему отношение.

***

— Ты без Хосока? — спрашивает Тэхен, подавая стакан с горячим кофе. Сегодня на улице не так холодно, но небо слишком хмурое. Будто сердится на них, на их вчерашнюю перепалку. И люди все сегодня такие же: хмурые и серьезные, будто сговорились. — Он мне не писал сегодня, — немного нервничая, отвечает Юнги. Делает вид, будто ему совершенно безразлична сложившаяся ситуация. Провально? — Это из-за вчерашнего? Я его спугнул, — виновато опускает голову Тэхен. — Я просто испугался за него. Я же знаю, каким грубым ты можешь быть… — Тэхен, давай перестанем об этом говорить, — прерывает его Юнги. Вчера он достаточно наслушался. И ночью достаточно об этом подумал. До самого утра. Ждал, пока Хосок напишет, чтобы сказать, что не спит. Ждал его звонка, ждал его бесцеремонного вхождения в комнату, ждал его ужасную песню и звонкое пение, но получил тишину. Ни сообщения, ни звонка. Сегодня утро опять недоброе. Первая пара прошла. Хосока в универе так никто и не видел. Он же никогда не прогуливает и не опаздывает. Он так крепко держится за это место, поэтому и учится на отлично — лишь бы не отчислили. Переживает из-за этого много, ночами не спит, а его и так не отчислят. И не такие тут были. И сколько ему об этом ни говорили, он продолжал себя мучить. Не жалко ему себя совершенно. Думает, пока молодой, его организм справится. Вторая пара прошла. Юнги слишком тихо и скучно в университете сегодня. Его больше никто не встречает возле двери в аудиторию, а он не делает вид, будто не рад и что ему надоели его похождения. Никто не рассказывает постоянные истории. Да, глупые, да, странные, но уже такие привычные, что без них день — не день. Третья пара прошла. Последняя за сегодня. А его все нет. Поэтому кажется, будто день еще не начался. День не может начинаться без Хосока. Это не правильно. Так не должно быть. Или нет. Так как раз и должно быть. Хосок не должен встречать и будить его каждый день. Не должен постоянно находиться рядом. Не должен поднимать ему настроение и улыбаться, когда у самого не все в порядке. А он ведь промолчит. Ни за что не скажет, где болит и что тревожит. Не попросит помощи, хоть и нуждается в этом. Как и Юнги. Оба пытаются справляться сами. Вот только Юнги за столько лет научился, а Хосоку пока сложно. Не самая лучшая способность, которой стоит учиться. Когда-нибудь он переполнится усталостью и болью. Переживаниями и страхами, что превратят его из Хосока в марионетку, которой движут эмоции. Он решил все-таки набрать его номер. На душе неспокойно. Пересилил себя и нажал эту несчастную кнопку вызова, что так долго находилась под дрожащим пальцем. Гудки. Ответа нет. Еще раз. Результат тот же. Бог любит троицу — еще раз. Ответил. — Хосок? — несмело спрашивает Юнги, прижимая телефон к уху. — Ты где? — Скажи, что меня сегодня не будет, — раздается тихий и хриплый голос в трубке. — И в ближайшие дни — тоже, — добавляет он. Юнги слышит шум улицы. Куда он идет? — Куда ты идешь? — озвучивает он свои мысли. — Не знаю, — доносится еле слышный голос парня. Ему приходится вслушиваться в каждое слово и прижимать телефон к уху сильнее, чтобы уловить суть его слов. — В смысле? — Юнги не понимает. — Что-то случилось? — Случилось, — Хосок пытается держаться, но выходит плохо. Голос предательски дрожит. — Что? — пытается узнать Мин, но тот молчит. Он слышит лишь его редкие всхлипы и частое дыхание. — Хосок, что случилось? — повторяет он, добавляя нажима в голос. — Я не могу, — выдавливает из себя Чон. — Не могу это сказать. — Почему? Ты можешь мне доверять, — говорит старший и сам не верит своим словам. Нельзя ему доверять. Он не уверен в том, что не сбежит от него и не сделает больно. Не уверен, что сможет помочь и не уверен, что он нужен ему. — Мне звонила сестра, — шум улицы перебивает его голос, но Юнги все равно слышит, как он тихо плачет. — Мамы больше нет, — он срывается. Голос, нервы — все кончается. — Где ты? — снова тишина. — Хо, где ты? — пытается достучаться до него. Хосок смотрит сквозь заплаканные глаза, пытаясь разобрать где находится. Он недалеко от дома Юнги. Рядом с парком, куда всегда приходит, когда грустно. Привычка. — У парка. — Ясно. — Не надо, не приходи, — просит тот, но, когда Юнги его слушал? — Пожалуйста. — Прости, придется тебя ослушаться. Юн бегом выходит из университета и почти бежит в сторону парка. Не знает, что его так тянет туда. Не знает, почему сейчас так переживает и хочет поскорее успокоить того, хотя понтия не имеет как. Он не мастер речей, не умеет поддерживать и находить нужные слова. Но не придти он просто не мог. Не простил бы себя. — Хосок? — спрашивает он, не то себя, не то окружающих. Парень сидит на скамейке, спрятав лицо в коленях. Мин видит, как его спина трясется, как он задыхается. — Хо! — вскрикивает Юнги. Он подбегает прямо к нему и садится на корточки. — Посмотри на меня, — осторожно просит Мин, на что тот мочит. Потом легонько мотает головой в знак отрицания. — Пожалуйста, — добавляет парень, кладя руки на его плечи. Он чуть силой заставляет его приподнять корпус, и тот повинуется, но руки от лица не убирает. — Прости, — тихо говорит Чон, глубоко вздыхая. — За что? — совсем не понимает старший. — За то, что пришлось прийти и увидеть меня таким, — он вновь падает в колени. Он не хотел показывать себя слабаком или неудачником. Не хотел вообще кому-то говорить, что случилось. — Хосок, пошли домой, — предлагает Юнги. — Давай там поговорим, хорошо? — тишина. — Не молчи. — Оставь меня, пожалуйста. — Знаешь, я тебя понимаю, — несмело начинает он монолог. — Моя мама тоже ушла в мир иной. И поначалу я понятия не имел, как жить, — горько усмехается Мин. Сам не знал, что может быть таким. — Я был совсем ребенком, который не представлял, что без мамы вообще возможно жить. Мой маленький мозг отказывался это понимать, — он делает паузу, чтобы передохнуть. Ему самому нелегко об этом говорить. — Я остался со злюкой отчимом, который издевался надо мной. Поэтому я сбежал к Тэхену и его семье. Но ничто не смогло заменить мне родного человека. — Как ты справился? — приподнимает голову Хосок, показывая лицо. Он такой другой сейчас: припухшие и красные глаза, нос, влажные губы. На щеках дорожки от соленых слез, а взгляд все такой же глубокий, только стал еще печальнее. И выглядит он уже не таким смелым, а совсем уязвимым и хрупким. Будто весь мир в миг упал на его узкие и худые плечи. У Хосока уже когда-то умер отец, и тогда ему помогла мама. Они отвлекала его, не давала грустить, хотя он сам видел, как ночами она тихо плакала в ванной или своей комнате. Слышал, как она разговаривает с ним. А потом ей стало хуже, из-за того, что все держала в себе. Он не хочет, чтобы с ним случилось то же самое, что и с мамой. Он не хочет сломаться, раствориться в своей боли и потери. Не хочет, чтобы Чонгук с Давон вновь ощутили на себе потерю близкого человека. — Я до сих пор не справился. Мне просто пришлось принять то факт, что теперь мне придется по жизни идти одному. Без мамы, без папы. Что начинается взрослая жизнь, и что я не должен позволять обстоятельствам навредить мне, — честно говорит он, заглядывая в глаза. — Я понял, что ее не вернуть, что теперь я должен быть самостоятельным. Понял, что мне суждено было повзрослеть раньше, чем остальным, и что теперь я полностью принадлежу себе, — он поджимает губы, выдыхая через нос. — Знаешь, думаю с этим никто не справляется. Все просто привыкают жить с этой болью. И ты привыкнешь, — Юнги обвивает пальцами его запястье, а сам не видит, что творит. И не понимает, что творит сейчас с и без того потрепанным сердцем Хосока. — Если что, то я всегда рядом. — Спасибо, — шепчет Хосок в ответ, понимая, что слезы вновь встали в глазах. Ему не сильно стало легче, но ему стало спокойнее. Он сидел и слушал Юнги, слушал его мысли, его попытки поддержать его. До него понемногу доходит осознание, что он не одинок, что есть те, кто ему помогут. Просто пока он не может принять до конца тот факт, что мамы больше нет. Что теперь никого из его родителей нет. Что он не будет получать сообщений от мамы, что она за него переживает, или вопросов, оделся ли он тепло. Что теперь ему некуда будет приезжать на каникулах, и что теперь он единственная опора для Чонгука. — Пошли уже, у меня ноги затекли, — просит тот, с трудом вставая. — Старый я стал.

***

— Ты рассказал Тэхену? — спрашивает Хосок, сидя на кухне, когда Юнги заходит к нему. Он попросил его оставить одного на какое-то время, чтобы немного прийти в себя и быть готовым к разговору. — О том, почему тебя не было? — как можно деликатнее извернул предложение Мин. В ответ кивок. — Нет. — Можешь сказать за меня? — просит Чон, сдвигая брови домиком. Взгляд у него такой несчастный, что даже каменное сердце старшего слегка не выдерживает — щемит. — Да, — поджав губы, он подходит к окну, поджигая сигарету. — Вы не говорили с ним? — после глубокой затяжки, спрашивает Юнги. — Нет, — он слегка пожимает плечами, подбирая ноги под себя. — Прости его, — просит Мин, поворачиваясь корпусом к парню. — За что я должен его прощать? — хмурит брови Чон, шмыгая носом. — Он не сказал ничего плохого в мою сторону, ни разу не соврал, так за что я должен его прощать? — у Хосока в голосе слышится небольшая озлобленность, которую Юнги не ожидал. Он слегка хмурится, а глаза по детски раскрываются от удивления. — Прости, — выдыхает Чон, прикрывая веки. — Я немного на нервах. Но Тэхен и правда ни в чем не соврал. — Да, — тихо соглашается Мин, отворачиваясь к окну. Он делает затяжку, стряхивает пепел и выдыхает пар в открытое окно. Дурацкая неловкость как будто висит в воздухе. Юнги прекрасно понимает, что у Хосока сейчас непростой период, просто не ожидал, что он будет срываться на нем из-за таких мелочей. Он не ожидал, что Чон вообще может сорваться, ведь он над каждым трясется, лишь бы не обидеть. — Тэхен был прав, да? — неожиданно спрашивает Хосок. В комнате так тихо, что его голос небольшим эхом раздается о стены. — На счет? — он так и не повернулся к нему, закурив вторую сигарету подряд. — На счет того, что ты никогда не примешь меня, — твердо говорит он. В нем сейчас блесчут эмоции, он не может контролировать то, что чувствует. Сейчас любая вещь, любая недосказанность его задевает. Он не поехал на Новый год домой к матери. Чонгук тоже уехал. Она была одна, и Хосок не успел попрощаться. Не успел сказать так много слов, что теперь его гложет вина. Он не знает, что может произойти с ним или с Юнги, или с кем-нибудь еще. Может, завтра его собьет машина, или он упадет с крыши по неосторожности. А может и специально. Может, он скрывал насколько ему плохо, а Хосок не знал этого и не успел обсудить то, что его интересует. Не успел сказать то, насколько он прекрасен и насколько его любит. — Хосок, я не думаю, что сейчас подход… — Как раз подходящее. Мне сейчас все равно. Я просто хочу услышать твой ответ, — прерывает его Чон, шумно встав со стула и подойдя к тому же подоконнику. Он встал напротив, серьезно смотря в глаза. Он сейчас такой решительный и резкий. Юнги помнит, каким был в тот день, когда узнал, что матери больше нет. Он пошел и подрался с чуваком, который его вечно задирал. Потом побил посуду, а позже нахамил отчиму. Вся эта злость копилась в нем годами, и за один день она не вышла. Прошло не так много времени, как он ушел от него на улицу. Просто на улицу. К таким же парням, как и он. Там он закурил свою первую сигарету, выпил первую банку пива. Там и попробовал впервые наркотики. И у него до сих пор есть склонность к этому. Он до сих пор считается наркоманом. Как бы долго он не был в завязке, клеймо и вред, который нанес ему наркотик, никуда не уйдут. Он в любой момент может сорваться и вновь начать принимать дурь. В этот раз он не справится сам. — Тэхен сказал правду? — Что ты хочешь от меня услышать? — тушуется Юнги, уставляясь взглядом прямо в его красные глаза. — Правду. — Правду? — переспрашивает он. — А ты точно готов услышать и принять эту правду, а, Хосок? — твердо говорит Мин, сжимая сигарету пальцами. — Не глупи сейчас, находясь на эмоциях. Не думай, что справишься, потому что больнее, как уже кажется, быть не может. Но, поверь мне, может. — Хватит уходить от темы. Когда ты стал так переживать обо мне? Где твое: «Мне на тебя все равно, ты мне не нужен, я мечтаю, чтобы я никогда тебя не встречал»? Где это все, Юнги? Почему ты сейчас ведешь себя так, будто я тебе небезразличен? Зачем ты даешь мне какую-то надежду? Я… просто не понимаю, чего ты от меня хочешь, ведь… — Я веду себя так, потому что понимаю, какого тебе сейчас, — заходит издалека Юнги, прерывая Чона. — И потому что ты правда мне не безразличен. — Тогда почему ты никогда не сможешь принять меня? — Я этого не говорил. — Вот опять. Зачем ты даешь мне надежу? — Хосок, я… Я просто сам еще не разобрался. Пойми меня правильно. Я просто сам еще не разобрался в себе. Я не понимаю, что чувствую, не понимаю, привязанность это, дружба или нечто большее. Я не говорю тебе ни нет, ни да, потому что еще не готов дать ответ. Ты меня понимаешь? — Я… надеюсь. — Давай оставим этот разговор на потом? Тебе нужно прийти в себя. — Мне нужно домой. Мне нужно приехать к Чонгуку. — Да. Я провожу тебя на поезд. — Спасибо. Хосок мельком смотрит из окна скоростного поезда, где вновь с сигаретой в зубах, стоит съежившийся Юнги. Он не застегнул куртку, хотя сегодня сильный ветер, а у Хосока не хватило сил даже поспорить с ним на этот счет. Если час назад его переполняли эмоции и ему казалось, что он готов на все, то сейчас он опустошен. В нем села та батарейка, которая заставляла жить. Сейчас он сидит почти в пустом вагоне, смотрит на сидение перед собой, в наушниках играет спокойная музыка. Вот только он ее не слышит. В голосе ритмом отбивает голос сестры: «Хосок, дорогой, мамы больше нет». В этот момент показалось, что земля и время остановились. Ему захотелось отмотать назад и переспросить, а потом закричать, что это несмешная шутка, и что над таким вообще не шутят. Только вот они уже не дети. Им не до розыгрышей и глупых шуток, смысл которых дети не понимают. Они, — девятнадцатилетний Хосок и двадцатипятилетняя Давон — уже давно не дети. Слезы предательски наворачиваются на глаза от воспоминаний, которые он не может прекратить транслировать. Он помнит третий день рождения Чонгука. В тот день они впервые пошли на аттракционы. Пусть совсем детские, но для Хосока счастье было в мелочах. Родители не могли себе позволить частые походы по развлекательным местам, но ради детей они наскребли денег. И счастью Хосока не было предела еще больше, когда он ощущал это семейное тепло. Когда все рядом. Когда мама с маленьким Гуком катается на карусели в форме лошадей, когда они с Давон прыгают на батуте, а папа их снимает и улыбается. Когда все смеются, и он понимает, что они семья. Что сейчас они не на работе, и что не отправляют сидеть с младшим братом, потому что у них дела. Сейчас они рядом, пусть совсем ненадолго. Он помнит свою первую победу в уличных танцах. Ему было шесть, и мама всю неделю говорила, как гордится им и всем подряд рассказывала, какой ее сын молодец. Потом Хосока заметил один тренер и сказал, что если он не свяжет свою жизнь с танцами, то все потеряет. Но Хосок уже тогда знал, что танцы будут его смыслом жизни. Лишь там он находил умиротворение. Все эти моменты останутся лишь в его памяти и когда-нибудь исчезнут вместе с ним. — Алло, Чонгук? — тихо спрашивает Хосок в трубку. Он решил набрать брата, убедиться, что он держится. — Ты как? — А как я могу быть? — спрашивает он. — Я проснулся утром, а мама не дышит. Я подумал, что мне кажется, — он шумно всхлипывает и какое-то время молчит. — Я подошел. Хотел убедиться, что мне кажется… Но мне не показалось. Она умерла. Ночью. Когда я был в комнате за стеной и ничего не сделал. — Чонгук, ты бы ни чем не смог помочь, — пытается его успокоить Хосок, а сам еле сдерживает слезы. Слушать рассказ брата невыносимо. — Слушай меня, — просит он, откашливаясь. Старается говорить так, чтобы голос не дрожал. — Ты с Давон? — Нет, она ушла. — Куда она ушла? — удивляясь, спрашивает Чон. — Она сказала, что не может тут находиться. — Она бросила тебя в этой квартире одного?! — вскрикивает Хосок, скрипя зубами. — Хо, мне тут жутко, — сквозь слезы произносит Чонгук. Он больше не может находиться в этой квартире, ощущать на себе этот груз. — Гук, я буду через полчаса, хорошо? — в ответ тишина. — Чонгук, ты в порядке? — напряженно спрашивает он, чувствуя, как волнение в груди нарастает. — Нет, — раздается в трубке. У Чонгука по голосу слышно, как он напуган. — Все будет хорошо, слышишь? Мы справимся. Я скоро буду. — Хорошо. — Я люблю тебя. — И я. Оставшийся путь Хосок проводит весь на взводе. Слишком много переживаний свалилось на него за слишком короткий срок. Кванджу. Он выходит из поезда и сразу бежит на остановку, где уже стоят автобусы. Ехать недолго — минут десять. — Чонгук, ты чего? — удивляется тот, видя, как брат сидит на лестничной клетке. Он такой маленький сейчас, весь съежившийся, заплаканный, с завернутой губой. — Хо, — жалобно произносит он, протягивая к нему руки. Младший прижимает брата к себе, глубоко дыша, а у Хосока внутри все замирает. Сердце, кажется, сегодня просто не выдержит — разорвется. — Я не могу там быть один. — Ты не останешься там один, — заверяет Хосок, перебирая темные отросшие волосы Гука. — Пошли, тут холодно. В квартире ничего почти не изменилось за столько лет. Все те же обои, маленькая старая кухня, традиционный корейский столик на полу. В конце комнаты такой просиженный диван — они на нем с Чонгуком по вечерам смотрели танцевальные батлы по десятому каналу. Все было таким привычным, и казалось, будто было вчера, а на деле прошло больше пяти лет, когда они в последний раз собирались тут. — Чонгук, напиши Давон, пусть приедет — разговор есть, — просит Хосок, проходя в глубь квартиры и заходя в комнату, где когда-то они жили втроем. Он, Чонгук и сестра. Комнат больше не было, поэтому приходилось тесниться в одной. Теперь она лишь Гука. Он так и не снял постеры Хосока, а на шкафах остались наклейки Давон с Сейлор Мун. — Хосок, ты приехал? — спрашивает с порога сестра. Как давно он ее не видел. Она подстриглась и похудела. Он знает, что в последнее время она носит классическую одежду из-за работы, но сегодня она в обычных облегающих синих джинсах и розовом свитере. — Представь себе, — язвит он, выходя из кухни. — Слушай, давно ли ты думаешь только о себе? — Что? Я не поним… — Ты уехала, оставив брата одного в этой квартире, — озлобленно говорит Хосок. — Я не смогла здесь находиться, — выдыхает она, кидая сумку в кресло. — А о нем ты подумала? Ты бросила ребенка в квартире, где умерла мама. Ты хоть понимаешь это? — он стукает пальцем висок, как бы показывая свои мысли. — Хосок, прости, я… — Не надо передо мной извинятся. Извиняйся перед Чонгуком. Ты осталась самой старшей в этой семье, поэтому пора начать думать не только о своем благополучии. — Я не думаю только о себе, просто я была не готова, — начинает оправдываться сестра. — Я не могла тут оставаться и решила, что… — Хватит, — останавливает Хосок. — Прошу, хватит. Поговорим позже. Хосок уходит в комнату и с негромким шумом захлопывает дверь. — Я не злюсь на тебя, — говорит успокоившийся Чонгук и заходит следом за братом в свою спальню. Давон шумно выдыхает, убирает густые волосы рукой назад и падает в кресло, взявшись за голову. Она поступила глупо. Она действительно в тот момент думала только о том, что не выдержит атмосферы этой квартиры. Не подумав о младшем брате, она ушла, оставив его там. Даже не спросила как он. — Почему я такая дура? — тихо плача, спрашивает она у себя, пряча лицо в коленях. Последние лет пять она присматривала за мамой. Иногда ей помогала девушка из сестер милосердия, и она думала, что готова к ее смерти. Думала, что настроилась, ведь знала, что это скоро произойдет. Но на деле оказалось больнее. А еще больнее было тогда, когда ей и слезинки не разрешили проронить на работе, а заставили улыбаться клиентам. А потом вдвойне стало больнее, когда она увидела глаза Хосока.

***

— Что?.. — еле выдавливая из себя слово, спрашивает Тэхен. — Боже, я не знал. Мы вчера так ужасно повздорили. — Он на тебя не сердится, — сложив руки в замок перед собой, говорит старший. — Почему ты вообще поднял эту тему? — Я хотел, чтобы он понял, что ты никогда не станешь его, раньше. Чтобы престал ждать от тебя взаимности, — он сводит брови домиком, кусая губу. — Какой взаимности? Он не позволяет себе лишнего и ведет себя не больше чем друг, — хмуро говорит Юнги, шмыгая красным носом. Он решил пешком прогуляться до дома, где сильно замерз. — А ты не видишь, как он смотрит? Не видишь, что он желает, чтобы ты смотрел так же на него? — он слегка наклоняет голову и смотрит пронзительно. Когда он стал таким серьезным? Когда перерос этот детский возраст? — Я… — Не замечал, — договаривает за него Тэхен. — Я знаю. Поэтому я и сказал ему правду, — слегка кивает он головой. — Я правда не знаю, что он в тебе нашел, но не повод ли это задуматься, что ты не так ужасен, как тебе кажется? — Я не знаю, — он опускает взгляд на руки. На них видно пару царапин. Их стало меньше, и следы стали не такими яркими. Недавно Хосок купил какую-то мазь от них и всучил ему. Потом Юнги погуглил и увидел цену, из-за чего даже открывать ее не стал, чтобы можно было сдать обратно. Но Хосок упрямый. Он сам вскрыл тюбик и намазал шрамы, за что получил знатных звездюлей. Но он так хотел, чтобы Мину стало легче. Он так хотел ему помочь, что старший был вынужден принять его помощь, ведь истинная ее цена всегда находится в прямой зависимости от того, каким образом ее оказывают.