₥Ɏ ⱠØVɆ — ₥Ɏ ₱₳ł₦

Спустя два года.

— Хосок, это уже какая по счету татуировка? — спрашивает того Пак, усталым взглядом посмотрев на друга. Он уже даже не удивляется. Что не месяц, так у Чона какая-то часть тела перемотана заживляющей пленкой, под которой виднеется новый рисунок. Хосок никогда ни с кем не советуется с выбором, полностью доверяет себе и своим, неизвестно откуда взявшимся, желаниям. — Может… — Чон ненадолго задумался, тихо промычав. — Пятнадцатая? — кажется, его это забавляет. — Сколько ты еще планируешь набить? — у Чимина взгляд всегда менялся, когда они говорили на эту тему. Он становился недовольным, даже презирающим. Он часто цокал и поджимал губы — до того ему не нравилось увлечение Хосока рисовать на себе. — Как пойдет. Захочу — сто набью, — он мило улыбнулся, показав ямочки, и опустил задранный рукав белой кофты. Хосок теперь полностью предоставлен себе, больше нет человека, мнение которого могло бы его остановить или заставить задуматься. — Что она хоть значит? — все не унимался Чимин. Он сделал глоток пива из высокого стеклянного стакана и уставился на друга. Чон от этого взгляда поежился. — Значит что? — Хосок прикусил губу и посмотрел на то место, где набит новый рисунок. — Не знаю, — врет он. — Просто понравилась идея мастера, и я набил, — вновь улыбается Чон, и Пак разочарованно выдыхает. У Хосока нет татуировок без смысла, просто проще показаться беззаботным дураком, для которого это не имеет значения, чем объяснить человеку, сколько всего в нее вложено и какой большой посыл она несет в себе. Просто не всем дано понять, что скрывается за причудливой фотографией двух людей с черными лицами на предплечье, разорванной посередине. — Почему они тебя так напрягают? — спрашивает Хосок. Раньше Чимин спокойно реагировал, но, чем больше татуировок, тем больше Чон ловил недовольный взгляд друга на себе. Тем чаще он ругался на него, словно мама, просил спрашивать его мнения и советоваться с ним, ведь они друзья. Но Хосок знает, что скрывается за чиминовым «друзья». Давно уже все понял, догадался, заметил, но вот только Пак никогда не сможет стать для Чона тем самым человеком, каким он хочет себя видеть. Это место пусть сейчас и свободно, но для Хосока оно занято навсегда. — А ты не пожалеешь о них? — С чего бы это? — удивляется Чон. — Если ты думаешь, что я настолько бездумно их бью, то нет, — хоть немного, да я думаю, — заверяет Хосок и делает глоток. Все эти татуировки с большим смыслом, с большой историей и тяжелым грузом. Они как вечное напоминание о разбитом сердце Хосока. — Ты думаешь, я не догадываюсь, что некоторые из них значат? — Чимин говорит серьезно и с некой жалостью и досадой в лице. За последние два года они сблизились. Паку ректор предложил работу в университете в помощь Хосоку, а тот не отказался, поэтому они стали чаще видеться. Так, постепенно, они стали довольно тесно общаться, Хосок рассказал о том, что произошло, и Пак оказался самой главной поддержкой для него, если это можно так назвать. С ним Хосок забывался. Чимин умеет заболтать, умеет отвлечь и придумать такой безбашенный поступок, от которого крышу снесет. Поэтому с ним было легко, и Чон чувствовал себя непринужденно, что ни одна левая мысль не лезла в его голову. И так, со временем, тема его предыдущих отношений перестала его трогать. Правда, это только в глазах людей. Для них он стал тем же вечно улыбающимся Хосоком, который открыт для всех и уже остыл от произошедшего, но для себя, как ни крути, он оставался тем брошенным мальчиком, который хочет вернуть именно того человека, который когда-то от него сбежал. — Ничего такого они и не значат, — усмехается Чон и вновь делает большой глоток. Для тебя, Чимин, не значат, а для меня — это все, что от него осталось. Жалкие воспоминания, которые я ни за что на свете не хочу забывать. Или хочу. Но не могу. — Ну конечно, — Пак вскинул брови и закатил глаза, как любил делать, будучи недовольным. — Хватит о татуировках, просто больше не буду тебе их показывать. — Это, по-твоему, решит проблему? — удивляется Чим и слегка приоткрывает рот, то ли от удивления, то ли от возмущения. — Какую проблему? У меня нет проблем. — Тогда перестань бить на себе то, на что самому больно смотреть, — строго звучит Чимин и откидывается на спинку стула, взяв стакан в руки. Он не пытается заставить Хосока говорить на эту тему, но он очень хочет, чтобы тот все осознал. Чтобы перестал порой жить воспоминаниями, которые не дают дышать полной грудью — У меня все отлично-о-о, — тянет Хосок и поджимает губы. «Отлично? Серьезно? У тебя? Чон Хосок, кого ты обманываешь?»— проносится у Чона в голове, и он вновь улыбается другу, мол, поверь мне.

***

В танцевальном зале университета искусств уже несколько часов подряд играет музыка без перерыва. В нем душно, запах пота перемешался с еле заметным свежим воздухом улицы, тянувшимся из приоткрытого окна, а парни, репетирующие вместе с Хосоком, с каждым последующим движением чувствуют, как силы их покидают. Чон занимается со студентами уже больше четырех часов. Вместе с ним занятие ведет Чимин, но Хосок перетянул все внимание на себя и возомнил себя главным, что аж Пак стал слушаться всех его поручений. — Еще раз! — голос Хосока разлетелся по всему залу, и он сердито оглядел каждого. Музыка вновь с новым шумом ударилась о зеркальные стены. Студенты второго курса старались поспеть за ловкостью и быстротой движений Хосока, пытались услышать в музыке то, что слышит он, чтобы даже волосы попадали в бит песни. Ребята и Чимин выдохлись, но в Хосоке, кажется, силы не иссякали. Он все жестче и отчетливее танцевал каждый раз с таким выражением лица, будто готов убивать. Готов идти на все и до самого конца, до победного, пока без сознания не упадет на затоптанный пол. — Плохо! — остановившись на середине, он вновь громко крикнул и выключил музыку. — Если вы хотите перейти на следующий курс, то вам следует научиться танцевать! — Чон тяжело дышал, свирепо глядя на каждого. В последнее время его не узнавали. Раньше он не вел себя как преподаватель, был больше другом, чем боссом, никогда не доводил учеников до изнеможения, но сейчас у него сносит крышу. Он больше не смотрит своими по-доброму широко открытыми глазами и не улыбается ярче всех. Его взгляд готов испепелять каждого, кто посмеет сделать что-то не так, кто посмеет пойти против него. — Музыку нужно слышать! Вы уже не маленькие, чтобы вас этому учить. Разберите музыку на аккорды, а затем на инструменты. Вслушивайтесь в каждый звук и бит. Тогда, может, вы и начнете танцевать. — Хосок, полегче, — остановил его Чимин и подошел к другу. Все бывают не в настроении, но срываться на учениках неприемлемо. — Замолчи, — шипит он, а его глаза выражают такую озлобленность, что Чимин, кажется, не в праве ослушаться. — Танцуем последний раз, иначе я начну отсев, — он крайний раз осматривает каждого, заглядывает в их испуганные и уставшие глаза своим по-лисьи злым взглядом, и включает музыку. Все ушли. В зале пусто и тихо, лишь Хосок сидит где-то в углу с прикрытыми веками и пытается не думать о сегодняшнем дне. Он измотан. Не столько физически (хотя это тоже), сколько морально. Хочется сегодня забыться и проснуться через несколько месяцев, лишь бы не ощущать всю тяжесть лета, которую оно приносит уже на протяжении двух лет. Чимин к нему не лезет. Он первым пошел в душ, собрал все свои вещи, изредка поглядывая на друга, и за это время ни слова не обронил. Хосок такой поверхностный. Есть люди, которых хоть годами изучай — не поймешь, а Чон другой. Стоит узнать его чуть лучше, чем просто знакомый, и тебе сразу открывается весь внутренний мир Чон Хосока. — Иди в душ, — спокойно говорит Пак, даже не смотря на товарища. — Не пекись обо мне. — Даже не собирался. Ну кончено, не собирался он. Только и делаешь, что бегаешь за мной, Чимин. Давно пора уже было понять, что я никогда больше не смогу принадлежать кому-то еще и что у нас никогда не будет взаимности. — Тебя же Юнги научил так музыку досконально разбирать? — спрашивает Чимин, встав маленькой скалой против друга. Хосок в ответ согласно мычит и поджимает губы. — Их этому не учили. Они не могут настолько хорошо слышать ее, поэтому просто будь терпеливее, — Хосок ничего не отвечает, лишь сидит с прикрытыми веками и как будто даже не слушает. — Ты можешь идти, — спустя какое-то время тишины все же отвечает Чон, словно делает одолжение. — Я-то пойду, вот только услышь меня. — Я тебя прекрасно слышу, Чимин, — слегка напористо говорит Хосок и открывает глаза. Слышит. Настолько громко и отчетливо, что хочется закрыть уши. — Тогда будь сдержаннее. Я понимаю, что тебе очень сложно выносить лето, но так не может продолжаться вечно. Пошел уже третий год, пора отпустить прошлое. Хосок вновь не ответил. Он лишь лег на спину, накрыл лицо ладонями и тяжело выдохнул. Он давно все отпустил. Чон может жить спокойно целый год, кроме лета. Он ничего не может поделать с тем, что чувствует, что терзает его изнутри и заставляет чувствовать агрессию. Он ненавидит каждый гребаный день в году, но улыбается что есть мочи. Может он позволить себе хотя бы раз в год побыть уродом и выплеснуть свой гнев? Наверное нет, но это перестало его останавливать. Лето — это было их время. Время, когда они могли насладиться друг другом, когда каждый день они проводили вместе и когда они становились одним целым. Поэтому, проводить эти три месяца с оторванной от себя частью — невыносимо. Это незнание, где и что с твоим человеком (или давно уже не с твоим), заставляет каждый его день проживать неспокойно. Такое ощущение, что его держат на поводке, не дают и глазом спокойно моргнуть, заставляют смотреть в оба — вдруг где-то мимо него пройдет тот самый человек, из-за которого его сон нарушен. Он одергивает себя от этих мыслей и через силу встает. Хосок запрещает кому-либо говорить с ним на тему Юнги, кроме Чимина. Тому хоть запрещай, хоть не запрещай, все равно будет говорить об этом. Все равно лишний раз заикнется на эту тему, будто сам не желает, чтобы Хосок забывал о нем. Но в подсознании Хосок этого хочет. Хочет проснуться в один день и напрочь забыть о последних лет восьми. Хочет не чувствовать себя каждое утро уродом, а спокойно жить. Пусть он уверяет всех и даже самого себя, что отпустил, сам до конца в это не верит. В нем будто горит фитилек надежды, который он старается потушить в себе, но выходит плохо. Он понимает, что у Юнги уже давно своя жизнь, что он давно никак не принадлежит ему и что даже думать об этом не стоит. Но то, что он каждый месяц вытатуировывает на себе — будто его внутренний голос. Отсылки к их отношениям, их расставание, их моменты — все это сейчас красуется на теле Хосока. Да, он запутался в себе. Не знает, чего хочет больше: забыть навсегда или ни за что на свете не упускать его образа из головы. Проще было бы забыть. Навсегда перечеркнуть ту жизнь, которая была, и посмотреть на новую. На новые лица людей. Посмотреть на тех, кто рядом с ним, кто поддерживал его эти несколько лет, пусть он напрочь отказывался принимать помощь. Люди, которые буквально насильно вытаскивали его из состояния апатии на протяжении полугода, и человек, который каждый божий день пытался придать Хосоку новый смысл жизни, полюбив его так искренне и непринужденно, и на чьи чувства Чон так и не смог пока ответить. А может стоит? Пора отпустить ту облачную надежду что-то вернуть и посмотреть на того, кто действительно готов дать все. Кто не сбегает, каким бы плохим Хосок ни был, кто поднимает на ноги каждый раз, когда он вновь падает. Может, пора посмотреть другими глазами на Чимина, который так заметно вырос со студенческих времен. Который из самого шебутного из них превратился в самого сдержанного и понимающего человека, который является большой опорой для всех них. Хосок опять не заметил, как мысли поглотили его, и, умывшись холодной водой, он закрыл зал на ключ, сдал его на вахту и тяжелой походкой вышел из здания. — Да, привет, Тэхен, — слегка улыбаясь, отвечает Хосок на звонок друга и замедляет шаг. — Заглянешь к нам? — спрашивает Ким. Чон слышит на заднем плане играющую музыку и подпевающего Гука. Это заставляет его улыбнуться немного шире. — Да, хорошо, — ему стоит развеяться. Стоит отойти от этих назойливых мыслей и просто пообщаться с двумя его самыми близкими людьми. В квартире младших всегда пахнет свечами. Это новая причуда Тэхена, после замены обычного кухонного стола на традиционный корейский, за которым нужно сидеть на полу. Для него свечи и прочая лабуда — это верх эстетики и романтики, с которыми никто не борется, а просто принимают этот причудливый мир Тэхена, как что-то самое светлое и драгоценное в их жизни. — Чем занимаетесь? — сев на диван с ногами, спросил Хосок и посмотрел на Чонгука. Тот выглядел слегка измотанным и невыспавшимся. Он вялым комочком сидел на противоположном конце дивана и хлопал своими большими глазками, завернувшись в большую толстовку, которую ему выдали на мероприятии по танцам. — Чонгук меня заражает, а я вот тебя позвал, — улыбается Ким и получает толчок от Гука в плечо. Тэхен отстриг волосы. С момента их знакомства и до прошлой недели Хосок видел его только с пушистой копной пепельных волос, часто собранной в пучок на макушке, и не мог даже мысли допустить о том, что Тэ может выглядеть как-то иначе. Теперь на него непривычно смотреть. Эти короткие волосы, подстриженные как у большинства парней, перекрашенные в темно-каштановый и больше не заплетенные. Теперь его ничего не выделяет из толпы вечно похожих друг на друга людей. — Ты заболел? — слегка вскидывает брови Хосок и трогает лоб брата. — У-у-у, — он убрал руку, как только почувствовал жар Чонгука на своей ладони. Чон привык, что Гук часто болеет. Как бы много он ни занимался спортом и ни следил за своим здоровьем, иммунитетом хорошим он не обладает. — Есть немного, — он улыбается и льнет ближе к Тэхену, моментально оказываясь в его объятиях. Хосок грустно улыбается и сразу рубит на корню мысли, которые закрались в его голову. Чонгук и Тэхен любят друг друга. Хосок никогда бы не подумал, что его брат и лучший друг будут встречаться, да и вообще, что Гук будет встречаться с парнем. Но люди ни от чего не застрахованы. Кто-то находит свою вторую половинку, кто-то теряет, а кому-то лучше одному. И как бы Хосок ни пытался об этом не думать, Чонгук идеально смотрится в объятиях Тэхена, точно так же, как когда-то Юнги идеально смотрелся в руках Хосока. Когда-нибудь в их руках будут другие люди, которые будут смотреться почти так же хорошо. А может в руках Юнги уже кто-то прекрасно смотрится, гораздо лучше, чем когда-то Хосок? — Хосок, ты же приготовишь что-нибудь? — Ким строит глазки и включает режим «маленький засранец». Это когда Хосок становится для них мамочкой, которая накормит, оденет и спать уложит. — С чего это? — Ну пожалуйста, позаботься о больном брате, — стонет Чонгук и ползет к брату, словно совсем маленький, а не здоровый дядька больше него самого. Младшие с готовкой особо не дружат. Как-то Гук пытался что-то приготовить, но вышло отвратно, и они просто заказали еды с доставкой. После этого никто из них особо и не пытался больше готовить. — Я устал жутко, Гук. У тебя, вон, здоровый парень сидит, — он указывает подбородком на Тэхена, но мысленно уже понимает, что готовка все-таки на нем. — Ты можешь остаться у нас, если приготовишь что-нибудь. — Вы только за этим меня позвали? — Хосок возмущенно встает с дивана и идет на кухню. — Посидите хотя бы со мной, — просит он младших, и те разом вошли вслед за Чоном на кухню, лишь бы тот не оставил их умирать с голоду. Разрешение остаться у ребят для Хосока — подарок. Он не хочет навязываться — и так в свое время слишком сильно повис на их плечах, а когда они сами предлагают — это другое дело. Быть дома одному ему совсем не нравится. Да, привык уже за несколько лет, но все же быть в компании ему гораздо спокойнее. Когда именно эти люди занимают его голову всякой беззаботной ерундой, а мысли, которые порой его мучают, из-за чего без успокоительного и снотворного он не может спать, уходят на второй план. Уход Юнги сильно ударил по Хосоку. Это произошло слишком резко, слишком неожиданно для него, из-за чего теперь дурацкий страх сидит в груди каждый раз, когда он с кем-то прощается. Когда он видит уходящую спину человека, ему хочется на стены лезть от такого, как в груди щемит. — Чем сегодня занимались? Где Чонгук заболеть успел? — спрашивает Хосок, стоя спиной к парням и нарезая овощи. — Он вернулся с пробежки такой, — серьезно отвечает Тэхен и смотрит на Гука, который уткнулся в маленький экран своего телефона и, кажется, даже не слышит их. — Понятно, — вздыхает Хосок и тоже оборачивается на Чонгука, пару раз шмыгнувшего носом. Он положил нож рядом с доской и ушел в, когда-то бывшую его, комнату. Вернулся Чон уже с градусником и протянул его брату. — Горе ты луковое, суй. Хосок для них как мама, которая за ними подтирает, убирает, воспитывает и жалеет. Порой ему кажется, что невозможно быть настолько несамостоятельными, но, глядя на них, понимает, что возможно. — Мам, не ругайся, — отшучивается Чонгук и берет старый градусник, который еще когда-то забрал Хосок из дома, когда уезжал поступать в университет. — Чонгук, после еды выпей лекарства. Тэхен, проследи, — начинает раздавать указы Чон. — Я доготовлю и пойду прогуляюсь. Не знаю во сколько приду, поэтому не ждите. Когда ужин был готов, Хосок надел толстовку Тэхена поверх своей серой футболки и вышел на улицу. Сегодня мысли о Юнги особенно сильно засели в его голове, словно вот-вот что-то произойдет. Словно это какой-то знак, который Хосок не должен упускать из внимания. Ему хочется побыть немного одному, пройтись по их парку и подумать, наконец, о том, куда заводят его эти воспоминания и надежды.

***

Несмотря на лето, дома холодно. Юнги так за эти несколько лет и не съехал с маленькой квартирки Намджуна, хотя мог себе позволить. Просто смена обстановки или более комфортные условия не сделали бы его жизнь лучше, поэтому он так и оставался жить в пустой квартире с тонкими стенами, где слышен почти каждый разговор. В какой-то степени он к этому привык и даже полюбил. Есть некое чувство того, что ты не один в этом помещении. Мин просыпается после десяти часов утра и, натянув на себя темно-зеленое худи поверх серой футболки, пошел на кухню. Он лениво поставил чайник, заткнул уши наушниками и, открыв форточку, высунул туда руку, заклеенную пластырем, с тлеющей сигаретой между пальцев. Каждый его день похож на предыдущий, поэтому он запутался, какое сегодня число. Он может описать вчерашний день, и это будет означать, что все предыдущие и все будущие дни будут такими же. Этот круговорот начал надоедать уже очень давно, но как-то меняться или менять свою жизнь нет никакого желания. — Ты должен согласиться, — настаивает босс компании, в которой работает Юнги. — Как можно упускать такой шанс? — Я не хочу, — ответы Мина сухи и кротки. Пусть все и привыкли к его манере общения — иногда это бьет по ушам. — Почему? — все не унимался тот, облокотившись локтями о свой стол и пристально заглянув в глаза Юнги. Никогда начальство так никого не уговаривало перейти на хорошее место, как сегодня, но все считают, что Мину не место загнивать в такой компании, как их. — Я ненавижу Сеул, — отвечает он и смотрит своими припухшими лисьими глазами. — Нельзя из-за нелюбви к городу отказываться от хорошего будущего, — продолжал мужчина в строгом черном костюме. Юнги разглядывал его галстук и запонки, думая о том, зачем он так одевается. Для кого? Сам Мин сидел против него в том, в чем проснулся, и чувствовал себя запутавшимся. Они находятся в небольшой компании, куда приходят люди, которым абсолютно плевать на то, в чем ты одет, но кто-то все равно старается. Одевается, украшается и идет будто на самую престижную работу. Где взять Юнги столько оптимизма и надежды на лучшее? — Я могу подумать? — У тебя есть неделя, — предупреждает мужчина и ослабляет галстук, затянутый на шее. Слишком сложный выбор. Остаться в Тэгу, где тебя ничего не беспокоит и тебе спокойно живется, но без престижной работы или вернуться в Сеул, где полно воспоминаний, суеты, но с отличным шансом поработать в большой компании. Когда-то он смог все бросить там и переехать в родной город. Смог бросить оплачиваемую работу, друзей и квартиру. Уехал почти ни с чем, чтобы навсегда забыть о его существовании, но ему вновь предлагают вернуться. Предлагают окунуться в эту атмосферу, прочувствовать все заново и снова ощутить хоть какие-то эмоции. Уже на протяжении полугода или даже больше у Юнги апатия. Ему никак. Ни весело, ни грустно, ни больно — никак. Он просто есть, и этого уже достаточно. — Тебе предложили работу в Сеуле?! — удивляется Намджун, отстраняя от себя пачку с чипсами. В ответ слабый кивок и полная незаинтересованность данным разговором. — Ты хочешь отказаться? — А что мне там делать? — Работать, Юнги. Работать, — строго говорит Джун. — Ты едешь не к Хосоку, — сразу поняв, чего боится Мин, Нам начал с этих слов, — ты едешь за обеспеченным будущем и классной возможностью поработать в компании, — Юнги слегка изменился в лице, стоило Намджуну произнести его имя. На тему Чона, с момента приезда Мина сюда, они не говорили. Это было не табу, но они сами осознанно обходили это стороной и никогда не возвращались. — Я знаю, — коротко отвечает он и поднимает ноги на стул. За эти года он похудел. Много курил, выпивал и вновь попробовал наркотики. Его не затянуло с головой, он держится, но порой хочется плюнуть и почувствовать весь этот кайф поновой. Но, как бы это странно ни звучало и как бы сильно он не хотел в это верить, мысли о Чоне и его слова не давали полностью потерять голову. — Тогда просто согласись и езжай. Наконец встретишься с Тэхеном, можешь даже пожить у него. Не думаю, что он будет против. — У меня есть квартира, — говорит Юнги и смотрит на Намджуна. — Интересно, он съехал с нее? — незаметно для себя озвучивает свои мысли Мин. — Что? — Я не знаю, пуста ли сейчас она, — говорит он громче. — Вот и узнаешь. Не бойся встречи с ним, — наставляет Намджун и уверенно кивает.

***

Юнги, словно в трансе, собирает чемодан. Непонятное чувство страха и беспокойства не покидает его груди. Он все еще до конца не уверен, стоит ли ему покидать Тэгу. Стоит ли это вообще всех его нервов? До сих пор не понимает, готов ли покинуть город, в котором он более менее нашел успокоение, или все же ему далеко до таких больших шагов. Или наоборот. Что-то все же притягивает его в идее вернуться в Сеул. Погулять по знакомым улицам, встретиться со старыми знакомыми. Вот только слишком большой след на нем оставил этот город. Этот район, в котором он жил, этот парк, этот человек… Все навалилось слишком быстро. Слишком резко его жизнь с «ничего не происходит, один день похож на другой» сменилась на «слишком много событий, переживаний и мыслей, верните меня обратно». — Ты готов? — Намджун зашел слишком незаметно, вывев Мина из своих мыслей, из-за чего тот невольно дернулся. — Нет, — отвечает он и кидает диванную подушку прямо в Кима. — Еще раз так подкрадешься, врежу. — Очень страшно, — вздыхает тот и ставит руки по бокам. — А че ты ноут не положил? — он указывает на старый ноутбук Юнги с наклейкой посередине, лежащий на тумбочке, покрытый толстым слоем пыли. — Ты его вообще за эти несколько лет трогал? — Нет, — отвечает он и даже не смотрит в сторону предмета, продолжая незаинтересованно и неаккуратно складывать вещи в небольшой черный чемодан. — Ты сегодня крайне многословен, — подмечает Джун и проходит глубже в квартиру. — Ты его в рюкзак положишь или в чемодан? — спрашивает Ким и вновь смотрит на запылившийся предмет. Если он не ошибается, то на этом ноутбуке хранится очень много информации, которая принадлежит Юнги. По крайней мере, все его материалы по работе и какие-то его наработки раньше хранились там. — Я не буду его брать. — В каком смысле? — Нам немного удивленно смотрит на друга, нахмурив свои густые брови. — А зачем он мне? — Юнги выпрямляется в спине и украдкой смотрит на друга, сразу же вернувшись в прежнее положение. — Ты же сам говорил, что он большая память, — Ким сел на кровать и в какой раз посмотрел на черный ноутбук. — Когда-то и памяти приходится умирать, — пожимает он плечами и, будто специально, не смотрит в его сторону. — Так нельзя, — Намджун берет ноут и протягивает Юнги. — Иначе пожалеешь, — он сморит ему в глаза какое-то время, и Мин, решив не сопротивляться, протягивает руку и берет предмет. — Фу, — он ладонью смахивает пыль на пол и кашляет. — Фу, — звучит второй раз, и он небрежно кидает его в чемодан. — Доволен? — Намджун в ответ слегка кивает и продолжает наблюдать за Юнги, который как в трансе складывал вещи, всячески избегая взгляда Кима. Киму отчетливо видно, что Мин боится. Боится встретиться с Хосоком, боится с ним поговорить, боится узнать то, чего не хочет знать. Он запретил всем говорить, что они знают, где тот находится, запретил передавать хоть какие-то слова Чона ему. Он полностью отгородил себя от него и теперь эта неизвестность его пугает. Юнги никогда в этом не признается, будет отрицать и говорить, что все в порядке. Но Намджун готов все свои зубы поставить на то, что как только Мин увидит Хосока — его сердце забьется в десять раз быстрее. А вот от страха или от любви — решит только он.