Стань моим видением

      Гарри с трудом разлепил глаза, невидяще уставившись на скат лестницы над подобием кровати. Снова дышать оказалось так странно, что он минуту потратил на столь незначительное действо, пытаясь всё это осознать. Он может вдыхать, уже много пыли попало в его организм и это даже не вызывало рези, как последние несколько лет его бессмысленной жизни, заточённой на Гриммо, 12.       Мальчик из чулана в его голове тихо сквозь слёзы говорит, что хотел бы домой, обратно на Гриммо, где его хозяйская комната, тихо шепчущая проклятья Вальпурга, ворчливый Кричер, что следил за его питанием, живя только благодаря тому, что Гарри там вообще появляется. Только вот взрослый мужчина в нелепых очках, в изящной дорогой и преступно-чёрной мантии гладит мальчика из чулана, грустно сверкая изумрудной зеленью видящих глаз, шепча, что не время, не место, не получится.       Ему снова пять лет, он не видит ничего, кроме темноты, и, тихо отворив дверь чулана, шестым чувством понимает, что сейчас ночь, что стоит только тихо дойти до второй комнаты, забитой сломанными игрушками Дадли, стоит только разрушить артефакт, принадлежащий Дамблдору, который заставляет их его ненавидеть. Возможно, отмеренные шесть лет до его одиннадцатилетия не будут полны моральной темноты.       На ощупь добравшись до второго этажа, он почти ввалился в помещение, пытаясь найти хоть что-то, от чего будет фонить хоть какой-нибудь магией, но когда он всё-таки схватил нужную вещь, она полыхнула лавой, защищаясь. На его тонких губах появилась усмешка, потому что боль стала его спутницей, он сжал тёмный артефакт, направляя магию в ладони, разрушая заклятие с оглушительным звоном в ушах. В комнате щёлкнули выключателем, и послышался сдавленный вздох.       — Гарри… — в её голосе мелькнул целый букет из разнообразных чувств, от ужаса до осознания, от беспокойства до сожаления, не зная как быть, она застыла на месте, даже не успев переодеться из ночной рубашки во что-то презентабельное. — Но что… Почему?..       Гарри улыбнулся, слушая, как с внутренним ребёнком кто-то разговаривает голосом воображаемой Луны, спрашивая, зачем плакать, если это больше не имеет смысла, ведь когда в душе умирают остатки сердца, мозгошмыги не покидают головы, прокручивая знакомые образы. Старший мужчина в нелепых очках-велосипедах кажется невозможным стариком, когда как ему всего лишь двадцать четыре, и меньше чем пять минут назад он очнулся в теле слепого пятилетнего ребёнка, которым он был когда-то много лет назад. Зрячие глаза цвета Авады с усталостью и молчаливым отчаянием посмотрели на такую молодую тётку, что сейчас одним своим видом напоминала то, что он пережил.       — Тётя Петунья, помогите мне, пожалуйста.       На секунду показалось, что его тётя задохнулась от осознания того, что она натворила — напрочь уничтожила здоровье зарождающейся личности своего племянника. Она действительно была обижена на сестру, завидуя ей, но срывать эти эмоции на ни в чём не повинном ребёнке она не планировала, а сейчас покойная сестра прокляла её, но вины её в этом никогда не будет.       В ушах до сих пор звенит, на руке ужасающий ожог, кровь капает рубиновыми каплями на пол, на игрушки, на обломки артефакта, на пальцы босых ног. Он почувствовал, как сильные руки подхватили тонкое тельце, перетащив на диван, где Петунья принялась носиться вокруг него и старалась найти хоть что-то в аптечке, но, не найдя, уже хотела побежать в аптеку, пока Гарри не схватил её за подол ночнушки и принялся залечивать свою же ладонь, сосредоточив тёплый поток магии на кончиках пальцев.       Привыкая к темноте, он попытался сесть, чему помешала тётя, осторожно надавив на плечо и осматривая его глаза, смутно подозревая, что раньше её племянник не был слеп, пусть и воспоминания говорят об обратном.       — Прости меня, если сможешь, я должна тебе кое-что рассказать, — и она действительно рассказала, захлёбываясь воздухом, охватывая незначительные детали, сбиваясь с темы на тему, пытаясь всё ухватить и ничего не забыть. А потом как-то резко замолчала, тихо спросив, почти прошептав: — Ты ведь старше?       Гарри на секунду прикрыл незрячие глаза, а потом просто кивнул, поджимая тонкие губы.       Он сжал челюсть, твёрдо намереваясь не дать повториться трагедиям, которые отпечатались в его памяти, словно выжженные в камне надгробий, тянущих его оборванные крылья к земле. И первая цель — поступить в Хогвартс подготовленным, а значит, стоит освоить хотя бы что-то до возраста одиннадцати лет, когда в дело вступит Серый Кардинал под лицом Великого и Светлейшего волшебника современности. Устало вздохнув, он тихо попросил:       — Мне нужно попасть в Гринготтс, купить несколько книг и выучить шрифт Брайля… Я должен быть подготовленным до своего одиннадцатилетия.       Петунья понимающе взглянула в подёрнутые дымкой зелёные глаза и ободряюще сжала плечо, надеясь, что это даст понять, что он может рассчитывать на неё. Так начали течь дни, прозревшие Дурсли извинились и Дадли пристыженно жался перед ним, пока Гарри не сказал, что это не их вина, а совершенно другого человека, которому он отомстит. После этих слов семейство перестало так мельтешить перед ним, и напряжение в доме рассеялось, уступив место прежнему уюту. Петунья старательно помогала изучать шрифт слепых и искала точки соприкосновения с двадцатичетырёхлетним племянником, у которого разломилась душа и разрушилась личность.       Точка нашлась необычная, потому что он однажды подошёл к ней и, недолго помявшись, попросил накрасить его ногти в беспросветно-чёрный, даже сказал, что мечтал лет с тринадцати об этом, а сейчас такой удобный случай ввиду новой жизни, в которой никто не увидит забитого щенка. Петунья несколько минут внимательно смотрела на него, а потом решила, что так даже хорошо, будет с кем обсудить что-то, не относящееся к дрелям или игрушкам.       Гарри погладил внутреннего ребёнка, поправил нелепые очки и оглянулся на пятнадцатилетнего подростка с чёрными ногтями, нормальными очками, скрывающими слепоту, длинными волосами, собранными в свободный хвост, и таким же уставшим видом. В его облике проскальзывали знакомые нотки аристократической надменности, холодности и отчуждённости, призванные спрятать океаны боли. В дрожащих руках сжат изумрудный зонтик-трость, и подол мантии в слизеринских цветах выглядел на нём слишком тяжело, словно на его плечах бремя всего мира.       На губах мужчины в нелепых очках появилась измученная улыбка, глаза цвета Авады прикрылись чёрными ресницами, и в них мелькнуло знакомое отчаяние, ведь сколько бы не было ему лет, он навечно оставался десятилетним мальчиком из чулана, у которого нет семьи, нет того человека, который будет его любить просто за то, что это он, за то, что он существует, за то, что он любит красить ногти и танцевать ночью в Запретном Лесу, за то, что он любит мороженое и тёплые объятия. Он так привык к ощущению одиночества, что не удивился отказу любимого человека, не удивился грубым словам, вот только меньше боли от этого не стало, и остатки сердца остались у ног, несобранные, даже не сложенные в отдельный контейнер.       Он улыбнулся наваждению, мысленно рассматривая серые глаза и шёлковые платиновые волосы, к которым он до сих пор хотел прикоснуться, но хотя бы увидеть его он сможет ещё нескоро. А потому ногти в чёрный — и с новыми силами за этикет, который он старательно изучал посредством шрифта слепых.       Позже, он пытался научиться ориентироваться в пространстве, что с удивлением у него даже получилось. Магия, смешанная с развитой интуицией и хорошим слухом да нюхом, смогли почти полностью заменить утраченное зрение, хоть и это не кажется столь надёжно, но спустя некоторое время он смог привыкнуть к этому.       Когда его телу исполнилось семь, пришлось совмещать учёбу магии с учёбой в школе, хотя писать он не мог, это не отменяло того, что он прекрасно всё это знал и большую часть времени подсказывал Дадли, хоть тот и старше, но, когда учителя заметили эти знания, его перевели экстерном в четвёртый класс, где он тоже показал себя блестяще. Это вызвало у его новых одноклассников много вопросов, на которые он даже не отвечал, но, как оказалось, лезть к нему и его близким опасно для здоровья, как физического, так и психологического. Стоило ему обнажить зубы, он изящно и непринуждённо облил их грязью, будучи наученным этой тонкой науке у Малфоев.       Многие почти сразу забыли, что он их всех младше, и благоразумно опасались, не мешая учиться. Вот только осознание того, что этот мальчик слеп, вводило их в ещё больший шок, так как тот непринуждённо ходил по школе, лавируя среди толпы галдящих школьников, лезть к нему перестали, а Дадли перестали дразнить из-за его полноты.       Когда подступил восьмой год его телу, он пошёл в пятый, который ознаменовался новыми предметами, которые на удивление его увлекли, и он делал определённые успехи, помогая кузену и продолжая тренироваться в беспалочковой магии, которая ему хорошо далась. Спустя месяц он понял, что это ещё один дар Госпожи, и тогда на губах расцвела робкая благодарная улыбка.       Ранний Ноябрь пробрался холодными руками под его куртку и поскрежетал морозом по животу, вспарывая нежную кожу и добираясь до внутренностей. Гарри вновь погладил внутреннего ребёнка и шепнул подростку, что на этот раз всё будет хорошо, в ответ послышался только звук стука зонтика-трости по полу и недоверчивый смешок, словно вырвавшийся против воли хозяина. Потому что небо не дарило ему подарков совершенно никогда, невзлюбив за то, о чём он даже не знает.       Тихо вздохнув, он поплёлся в сторону дома, где Дадли радостно гонял вокруг дома на велосипеде, что он узнал благодаря звуку крутящихся педалей и радостного визга кузена. Смех живо напомнил ему те дни, когда он был уверен, что у него есть друзья, что Рон и Гермиона — самые верные люди, что не оставят его в трудную минуту, вот только он оказался доверчивым дураком, пойдя на поводу у внутреннего ребёнка, что отчаянно и всю жизнь желал семью, которой он будет нужен, в которой будет счастлив. Чего так никогда и не случилось, его поистине собачью преданность просто выкинули, столь ценный дар так никто и не оценил.       На порог вышла Петунья, взяв его за руку и мягко сжав, как делала Дадли, когда тот уходил в школу, трудно спустя столько времени привыкнуть, что все те негативные эмоции сфабрикованы Светлейшим. Взрослый мужчина насмешливо прищурился сквозь стёкла нелепых очков, нарочито непринуждённо поправляя рукава беспросветно-чёрной мантии, а внутренний ребёнок залился тихим, задушенным плачем, но успокаивает на этот раз подросток, который безнадёжный максималист и верит, что сможет отомстить столь сильному противнику.       — Гарри, пойдём, завтра важный день, мы ведь идём в Гринготтс, а тебе ещё нужно позаниматься, а потому предлагаю поесть мясной рулет, Дадли не захотел, как только пришёл, сразу сел за велосипед, — она засмеялась, видя, как в окне мелькнула пухленькая фигурка сына. Хмыкнув, она тепло потрепала племянника по макушке, надеясь, что тот привык к этому, пусть сейчас ему и двадцать семь, но всё же хотелось, чтобы он перестал так вздрагивать каждый раз, словно ожидал совершенно не этого.       Гарри улыбается, измученно и грустно, но совершенно искренне благодарно, невидяще уставившись прямо на неё, что иногда пугало многих его учителей. За окном зашумел ветер, и напряжение порвал полный восторга голос Дадли, который указывал на взлетевшие осенние листья, вот только в Ноябре уже все деревья без единого листочка. Тонкие пальцы словили сморщенный листочек и, раскрошив его, он ухмыльнулся, погладив внутреннего ребёнка.       На следующий день он с трудом добрался до Дырявого Котла, а подобраться на Косую Аллею было ещё труднее, так как без палочки этого не сделать, и пришлось просить у кого-то из завсегдатаев сего заведения, что долго и подозрительно разглядывали мальца и Петунью, пытаясь сообразить, какого вообще чёрта, но, будучи слишком пьяными, решили не задумываться. Косая Аллея встретила оживлённым гомоном, запахом освежающих чар, покалыванием магии и шуршанием мантий. Перед глазами тут же встало воспоминание, как выглядело это место на его первом курсе, когда добродушный лесничий вытащил мальчика из чулана, спрятал в сказке от ненавидящих его родственников, но сказка оказалась ещё хуже реальности.       — Тётя, знаете, я бы отдал всю свою магию Вам, если бы мог, чтобы Вы убедились, какой же это жестокий, совершенно такой же, как и магловский, мир. Каждый день каждого чёртового года меня пытались убить, впрочем, вас тоже. И даже эта магия не может спасти всех, кто дорог, если, конечно, эти люди есть, — последнее он прошептал почти не слышно, но позже нахмурился, выпрямился, и весь его облик приобрёл холодность айсберга.       Он легко лавировал среди толпы, остро реагируя на звуки, запахи и покалывание магией, пока среди толпы не встретил знакомую, такую родную. Люциус с кем-то переговаривался, чарующий голос, сохранившийся от вейл, и запах сухого лета, клюквы, яблок, корицы и выпечки. На секунду Гарри даже застывает среди толпы безвкусных запахов и голосов, что огибали неизвестного мальчишку, и ведёт носом в сторону своего наваждения, но тётя, позвав по фальшивому имени, отвлекла от него.       Гарри поплёлся вслед за Петуньей, которая уже нашла здание банка и целенаправленно потащила племянника в его сторону, взяв как можно больше денег, чтобы оплатить процедуру определения крови, полная стоимость которой была несколько дороговатой, но зато даст автоматический доступ до сейфов, числящихся на нём, да и, по идее, считают возраст по воспоминаниям, а не по телу, банк ведь и беглым преступникам выдаёт их деньги.       — Захлебнутся кровью Ваши враги, а золото потечёт рекой, — холодно проговорил приветствие он, почувствовав одобрительное покалывание магии гоблина перед ним, и хмыкнул, почти увидев его надменность, направленную на Петунью. Он усмехнулся, шепнув ей на ухо. — Они такие гордые, потому что думают, что их невозможно ограбить, но в прошлой жизни я их ограбил, так что не принимай близко к сердцу.       Петунья, до этого излучающая агрессию, прыснула в кулак и перестала обращать внимания на их ворчание, так как, судя по всему, они со всеми такие, но, когда Гарри выпрямился и даже без магии смог сделать свои интонации достаточно убедительными, она почти удивилась, вспомнив, что перед ней не маленький племянничек школьного возраста, а вполне взрослый мужчина, живущий свою жизнь второй раз.       — Я хочу пройти полную проверку крови. Моё имя Гарольд Джеймс Поттер, — после представления от гоблина повеяло холодом, так как тот явно не мог поверить в столь абсурдное стечение обстоятельств, так как мальчику явно на вид не больше восьми, а значит либо оборотка, либо ещё что-то, так что пришлось исполнить.       Деньги были выплачены в полной мере, и пришлось провести мальчика в кабинет, где тот без колебаний сам оставил порез на своей руке, что гоблина сильно удивило. Взяв нужное количество, он вылил это на зачарованный пергамент, где выплыло то, от чего магия гоблина закололась восторгом, словно он увидел нечто столь прекрасное, что даже не стал говорить, сунув ему пергамент в руки. Гарри скептично выгнул одну бровь, намекая на его умственные способности, так как по нему сейчас вполне видно, что он полностью слеп. Гоблин засуетился и перевёл надписи на шрифт Брайля, поняв, что перед ним всё же взрослый в теле ребёнка, а потому не может иметь даже палочки.       — Что ж, Вы уже знаете, что мне далеко не восемь, а потому мне нужно узнать несколько вещей, — спокойно начал он, лукаво прищурившись мутными глазами, даже посмеиваясь с недоумённого покалывания магии гоблина. — Так что, мистер Крюкохват, мне нужно вступить в наследство, тем самым став досрочно совершеннолетним, а также лордом, закрыть сейфы от магического опекуна, нужна опись всех артефактов и книг в сейфах, а также заняться делами родов, так как они явно запущены и нужны документы.       Магия гоблина тут же нестерпимо закололась, от чего Гарри мысленно вздохнул, так как идентифицировать это было сложно, но он разобрал заинтересованность пополам с шоком и одобрением, не самое приятное ощущение, а потому, переводя дыхание, он продолжил:       — А также мне нужно снять около двух тысяч галлеонов и тысячу из них перевести в фунты. И узнать, есть ли что-то в сейфах, что может скрыть мою слепоту.       Заваленный заданиями Крюкохват тут же подозвал двух помощников и, раздав им указания, проводил Гарри до ритуального зала, в котором даже ничем не пахло и ничто не издавало ни звука, где проходила процедура, что закончилась мощнейшим выбросом магии, который привёл гоблинов в восторг, так как уж кого-кого, а Певереллов они уважают, так как те напрямую связаны с Госпожой, а последний из рода был довольно слаб и плохо следил за делами рода, а значит и за финансами, что гоблинам категорически не нравилось.       — Вот, как Вы и просили, очки, созданные Вашим предком, который ослеп из-за утерянного заклинания, которое не смогли снять, поможет скрыть слепоту и даже выборочно показывать эмоции в глазах, — Гарри усмехнулся, безошибочно определив, где находятся очки, так как его феноменальная интуиция работала безотказно, и, когда он надел их, гоблину предстали незамутнённые изумрудные глаза, которые сейчас выражали бесконечную боль, которая тут же пропала, скрытая желанием хозяина.       — Спасибо, мистер Крюкохват, надеюсь в ближайшее время получить все документы, а также местоположения всей недвижимости обоих родов, — он усмехнулся, лукавство промелькнуло в иллюзии, а потом сменилось страшной усталостью, так что пришлось договариваться в срочном порядке, да и тётка наверняка заждалась его. Получив деньги, он со спокойной душой решил первым делом купить книги по бытовым чарам, а также прочесть книгу, написанную его слепым предком.       Гарри вышел к тётке, от неё словно повеяло холодком, который он принял за беспокойство и не прогадал, когда заговорил:       — Всё хорошо, тётя Петунья, в ближайшее время мы устроим то, что любят многие женщины — покупки всевозможных вещей, в особенности книг и артефактов, ну и за одеждой, тут мне понадобится твой женский взор, так как цвета для меня не имеют значения сейчас. Правда, мои любимые — это зелёный, чёрный и платиновый, но последний я не ношу из принципа.       Петунья понятливо усмехнулась и, потрепав племянника по макушке, последовала за ним. Очки, в которых он выглядел так, будто всё прекрасно видит, даже ввели её в ступор, но она решила, что это не её дело, так как будь племянник снова зрячим, он бы об этом сказал, но сейчас тот уверенно вёл её среди магов, хотя пару раз в кого-то врезался, но, замечая его горестный «взгляд», не кричали, только понимающе смотрели ему вслед.       Гарри не обращал внимания на эту серую массу, поправляя фальшивый облик и тем, что сделал свои глаза карими. Они дошли до ателье мадам Малкин, где единственный запрос был: чтобы было удобно носить и желательно удобно надевать даже в темноте, а также тёмных цветов. Петунья долго спорила, что тёмно-зелёного должно быть больше, а платиновый вообще убрать. Спор она победила и даже выбила скидку, на что ей вслед пожелали никогда не показываться им на глаза. От неё так и веяло довольством.       — Не думала, что на магов действуют такие детские уловки, а ведь кичатся так, словно великие умы.       — На самом деле они многого не знают о мире «простецов», и убить волшебника довольно легко Вашим огнестрельным оружием, так что психологические уловки на них действуют также легко. О, я проверял, это было забавно.       Петунья фыркнула от смеха и, когда её потащили в книжный магазин, даже удивилась его волшебному виду, всё же непросто привыкнуть к тому, как живут маги. Она тут же перечислила всё, что им надо, хотя мало что в этом смыслила, но доверилась выбору Гарри, так как тот явно знал, что делает.       К концу их похода по магазинам, Гарри обзавёлся книгами по бытовым чарам, зельям, иллюзиям, а также азы Артефакторики, так как Поттеры почти все поголовно артефакторы, за редким исключением зельевары, ещё реже они были чароплётами. Приобрели они и множество сильных артефактов, за которые выложили кругленькую сумму, но теперь у него на запястье красовалось три тонких серебряных браслета с вязью рун на внутренней стороне, что должны защищать от ментальных воздействий, защищать от зелий, подавляющих волю и разум, а также о них предупреждать, чтобы быть готовым выхватить палочку в любую секунду.       Без подарков не оказались и Дурсли, артефактами служили простые кулоны в форме овала, по словам продавца, на которых изображены листья златоцветника. Гарри горько прикрыл глаза на этих словах, вспомнив Снейпа. Кулоны служат слабой защитой от ментальных воздействий, а также сохраняют остаточную магию того, кто к ним что-нибудь применял, это значит, что всегда можно проверить, не под воздействием чего-либо они. И несколько книг о травах, которые они вполне могут выращивать и даже продавать, это немного, максимум тридцать галлеонов в месяц, но это тоже неплохо. К тому же Петунья сквибка, а значит, на неё действуют зелья. Если артефакты можно сделать и для маглов, то вот зелья — нет.       Дом его встретил привычным запахом уюта, освежителя запаха «Морской бриз», тепла и топотом ног, да радостным возгласом Дадли. Гарри не улыбается, он с трудом верит, что это реально, и взрослый мужчина в нелепых очках недоверчиво кривится, когда как внутренний ребёнок радостно хохочет, заставляя слепого подростка раскрыть руки для объятий. Руки у Дадли крепкие, от него пахнет кедром и осознанием того, что это не его реальность и теперь ему больше не навредят, а также, что у него, чёрт возьми, есть кузен, который его любит в силу своей детской непосредственности. Гарри прикрыл глаза, всего на секунду поверив, что всё хорошо, что не будет никакой войны, что и не было его прошлой жизни, что всё это большой кошмар и в его восемь у него есть тётя, дядя и кузен.       С ресниц сорвались непрошенные слёзы и, тихо вздохнув, словно скрывая позорный всхлип, он проговорил вполне искреннее:       — Рад тебя видеть, кузен, — в ответ он слышит, как Дадли хихикает совсем по-детски и чувствует его радость, не обратив даже внимания на то, что Гарри совсем не видит, потому что не чувствует этой разницы. Дети порой так потрясающи в своём видении мира.       Взрослый в нелепых очках говорит: «Не верь, не улыбайся!»       Слепой подросток грустно прикрывает ресницы: «Мне страшно».       И только ребёнок доверчиво улыбается: «Дай маленький шанс…»       А Гарри… А Гарри всё-таки дал, тихо понадеявшись, что больше не пожалеет о данном шансе этой семье, что долгое время была предметом его кошмаров.       В следующие месяцы ему пришло множество документов, которые пришлось разбирать только с помощью Вернона, который хоть что-то, но понимал в этом, вот только в основном эти знания приходилось переносить на магический мир, и с трудом, но это помогло, позже он всё-таки решил наведаться в библиотеку Поттеров и Певереллов. Это он отложил на свой десятый год тела, отправившись порт-ключом в поместье Поттеров, что находилось не в Годриковой Лощине, а где-то на юге Шотландии. Дом будто спал, пока он не переступил ворота, что с тихим скрипом закрылись прямо за его спиной, он не видел, насколько это здание огромно, но чувствовал зуд от покалывающей его магии в концентрированном количестве, она бесновалась, радостными волнами приветствуя лорда и, как только он наощупь толкнул дверь внутрь, перед собой почувствовал вихри новой магии.       — Хозяин Гарольд! Мы рады Вас приветствовать дома! — послышалось сразу несколько немного писклявых голосов, полных всевозможных трогательных чувств. А потом один, менее писклявый, отделился от гула, доверительно проговорив. — Тири так рад, что Вы к нам пришли!       Гарри даже не сразу понял, что это домовые эльфы, а потом, искренне улыбнувшись, мягко ответил:       — Здравствуйте. Тири, да? Не мог бы ты мне показать дом, только не весь сразу, я не вижу его, — он снял очки, показывая мутные салатовые глаза, замечая, как некоторые домовые эльфы удивились, а все остальные никак не отреагировали на это, только продолжали омывать волнами обожания, что Гарри немного смутило. — И потом я постараюсь запомнить ваши имена, хорошо?       Его почти утопили чувством обожания и, с трудом сориентировавшись, он отделил магию Тири, определяя их по возрасту, слишком уж тяжело давались заклинания по сканированию местности, так как десятилетнее тело не подготовлено для этого, по идее он не мог бы даже их применить без палочки, но ему закон не писан, и он старался отрабатывать это всё жестами, ориентируясь на покалывание магии на кончиках пальцев, а порой и на всей ладони.       Тири кольнул его пониманием и радостно проговорил:       — Хозяин Гарольд, Вам надо взяться за поручень и капнуть на него кровью, тогда вернётся оборудование для слепых. Вы сможете ориентироваться по новым поручням, и дом сам по себе будет показывать образы комнат у Вас в сознании.       Гарри тепло улыбнулся, отложив очки на ближайшую поверхность и, порезав ножом ладонь, коснулся поручня, магия завихрилась, и дом, словно радуясь, показал перед мысленным взором комнаты и даже карту, чтобы не врезаться ни во что, пусть он и без этого вполне мог ориентироваться в незнакомых местах, чувствуя, слушая, нюхая и осязая. Больше всего он любил ходить босиком не потому что ему жарко, а потому что так проще почувствовать дорогу, каждую вибрацию, каждый камешек, но после этого его ноги превращались в кровавое месиво, что он довольно быстро залечивал и шёл снова. Вздохнув, он поплёлся за радостно вещающим Тири и улыбался краешками губ, немного устало и грустно.       — Здесь ведь есть портреты? Нужно же представиться, правда, не думаю, что они ожидали этого, — последнее он пробормотал довольно тихо, проходя мимо картины, пока не почувствовал всплеск похожей на его магии, судя по всему, его предка. Гарри слепо ткнулся расфокусированным взглядом в сторону всплеска и наклонил голову. — Здравствуйте.       Послышался тихий хмык, и магия закололась пониманием ситуации, а потом в голове стал виден образ картины, где изображён мужчина лет сорока с растрёпанными чёрными волосами и карими глазами, на носу которого виднелись знакомые очки. Значит, это тот самый предок.       — Значит, плата для Матери, — не вопрос, а утверждение. — Удачи тебе, я долго не мог привыкнуть, даже с дарами Госпожи, если будут вопросы, обращайся. Я Рилей, если что.       — Спасибо, — Гарри тепло улыбнулся, прикрыв ресницы, радуясь, что хоть кто-то не спрашивает о его слепоте, а просто даёт совет, что действительно однажды поможет.       — Иди давай, вся родня столпилась в зале портретов и желает познакомиться с тобой, не скажу, что они будут в восторге от… твоей ситуации. Так что приготовься, — голос портрета был тихим, вкрадчивым, чуточку хриплым, будто он только со сна, и успокаивающим, от чего Гарри даже не сразу сообразил, что его слепота может предкам не понравиться, но, когда дошло, он уже был в портретной галерее и чувствовал множество уколов чужой магии.       Гарри поморщился от этого и усмехнулся, прислушиваясь к мужчине в чёрной мантии и нелепых очках, что прожил двадцать девять лет и с трудом собирал себя по частям каждый раз, когда жизнь толкала в бездну. Он выпрямился, гордо вздёрнул подбородок, расправил мантию слизеринских оттенков и упрямо поджал тонкие губы, ещё по-детски мягкие; всё же о том, что ему не десять, говорит только прямая осанка — словно лом проглотил — и тонкая складка у рта, в остальном — милый десятилетний мальчик, никто даже заподозрить не может, какую ношу он несёт на своих плечах.       Он прикрыл глаза, когда в голове появился образ портретной галереи со множеством людей, которые даже знать его не знают, но смотрят уже с подозрением, кроме двух: судя по магии, Юфимия и Флимонт Поттеры были скорее заинтригованы таким стечением обстоятельств, чем подозревали что-то странное.       — Так вот какой, последний Поттер, не Мерлин весть что, как Рилей, — хмыкнул кто-то в дальней части галереи, голос скрипуч, магия по ощущениям похожа на вязкое болото, колющее чем-то в мутной воде, и Гарри едва сдержал желание поморщиться, не желая даже знать, как выглядит этот портрет его предка.       — И мне ещё выговаривали, мол, я совершенно невежливый мальчик, — насмешливым и холодным тоном одновременно проговорил Гарри, прищурившись, делая его выражение лица слегка лукавым и даже жутким, что послужило на пользу. — Приветствую вас, я Гарольд Джеймс Поттер-Певерелл, ваша дорогая и последняя надежда рода.       Он даже смог вежливо поклониться, но продолжал излучать насмешливую холодность, что заставило скрипучий голос тут же пропасть, а магию заколоть недовольством. Остальные же тут же отреагировали удовлетворением, всё же с таким лордом род не пропадёт, в крайнем случае, только если не снизойдёт армагеддон. Гарри устало вздохнул и понадеялся найти его родителей, а когда дом прислал абсолютно неподвижные образы картин, он едва заметно прикрыл от боли ресницы.       — Они не оживут, да?       — Может, и не оживут, — послышался ласковый голос Юфимии, рядом с портретом Джеймса. — Дом долго спал и, возможно, магия не проявит отпечаток, но, если всё же нам повезёт, они оживут спустя несколько лет. Остаётся только ждать.       — Спасибо, но всё же я рад, что хотя бы могу познакомиться с вами. Пожалуйста, расскажите мне о моём отце.       Он сел на ближайшую кушетку, не открывая глаз и обратившись весь в слух, узнавая о своём отце то, что не знал всю свою жизнь, даже то, что тот в детстве боялся темноты и у него был ночник в виде дельфина, отливающий синим, словно морская вода. На губах проступила капелька крови, и привкус металла отрезвил его, не дав впасть в уныние. Внутренний ребёнок рыдал взахлёб, подросток горько закусывал губу, сглатывая слёзы, а взрослый в нелепых очках с горечью закрыл лицо ладонями, размеренно дыша, подавляя ужасающую боль.       Рассказ продлился недолго, так как он проголодался и, не дав скрутить себя домовикам, отправился к тётке, та понимающе погладила его по плечу и молча положила кусок шарлотки, пахнущей яблоками, корицей и неслучившимся будущим, что могло бы быть, будь Лили жива, скорее всего её пирог был бы не менее вкусным. Плакать не хотелось, всё выплакал со смертью всех дорогих его людей, а потому сейчас вкус крови мешается с шарлоткой.       Спустя день он пропал для всего мира за чтением дневника Рилея, выучив заклинания для перевода книг на шрифт Брайля, а значит, открыв путь для чтения всей библиотеки Поттеров, на что даже Дорея посмеивалась, приговаривая, что это он не добрался до библиотеки Блэков, а так как Сириус — его крёстный, это только вопрос времени. Карлус в ответ съехидничал, что, судя по его въедливости, он доберётся и до библиотек всех родов, с которыми будет знаком.       А месяц спустя тренировался в иллюзорных заклятиях под чутким руководством Рилея, что был довольно молчалив и угрюм, но преподавал хорошо, так, что даже на его фоне меркли многие профессора Хогвартса. Гарри только радовался, хотя и приходилось постоянно дому проецировать его облик с иллюзиями, чтобы никто не заподозрил в нём слепого, хоть и это чертовски сложно. Также он стал гораздо сильнее, раскачав свой резерв, а он ещё больше будет расти, и это обещает ему быть очень не слабым магом, а значит, заклинания по сканированию местности стали даваться лучше, что жутко помогало в новых местах, потому что иногда мир любит делать ему подлянки.       И вот в его день рождения, ему уже тридцать, телу одиннадцать, он получает долгожданное письмо из Хогвартса и, применив чары, зачитывает его вслух тёте, дяде и кузену. С фамилии дорогого директора Хогвартса они дружно посмеялись, а когда он назвал его полное имя, все и вовсе свалились. Гарри насмешливо фыркнул и из-за отсутствия совы послал ответ домовиком Анки, чья магия кололась обожанием весь день, мешая ему сосредоточиться на получении удовлетворения с фантазиями, где дорогой директор с шокированным лицом получает ответ от мальчика из чулана.       На следующий день он отправился за покупками на первый курс в сопровождении всей семьи, даже Юфимия и Флимонт подключились, перейдя на портреты в его кулоне. Карлус назвал это гениальным и не представлял, как он сам до этого не додумался, но от похода воздержался, решив восторгаться в поместье. Петунья отлично поладила с Юфимией, так же как и Флимонт с Верноном, они несмотря на разные миры смогли найти общие темы, попеременно объясняя друг другу свои миры. Они периодически фыркали с непонятных слов друг друга, проглатывая оскорбления, так как расстраивать младших членов семьи не хотелось, хоть и один младший ненамного их младше, пусть и Вернон с Дадли об этом узнали недавно.       Каждый второй встречающийся им на пути пытался подобраться к Гарри, но быстро терял его из виду, так как на нём множество скрывающих чар, на что Дадли хохотал как мог, называя его Мальчик-который-здесь-случайно-звезда. А Гарри насмешливо улыбался и продолжал на интуиции лавировать среди толпы и покупать то, что ему надо, иногда прислушиваясь к словам дедушки с бабушкой, что купить из дополнительного чтения, так как первый курс он помнил довольно отчётливо, как и остальные, особенно седьмой, где он едва спал, всё же воспоминания о скитаниях в поисках крестражей до сих пор стоят перед глазами, как бы давно это ни было.       Новой одежды у него с избытком, так что он даже не смотрел на ателье, да и с факультетом уже определился, зелёно-серебристым факультетом, ибо так он сможет быть ближе к Драко, к Люциусу, к некоторым другим детям и дальше всех от рыжей семейки, не считая близнецов, что даже в прошлой жизни были его друзьями до последнего вздоха, защищая от Азкабана и смерти от Поцелуя Дементора. Он выдохнул, мужчина в нелепых очках продолжал успокаивать внутреннего ребёнка, а подросток поправлял тёмно-зелёный зонтик-трость, от которого пахло летом, южным морским бризом, травой, августовскими вечерами и веяло магией нескольких заклинаний, кажется, неразрушимости, парочку для его опрятности, а также усиления лёгкой вибрации под ногами, чтобы чувствовать то, что находится рядом, это удобно.       Гарри повернулся к магазину старьёвщика и почувствовал запах лета, кажется, этот артефакт был для кого-то подарком, который не приняли, но сейчас он заберёт его себе и с пользой применит, так как для слепого важны его ощущения. Петунья сказала, что это идеально подойдёт под его чёрные мантии, а Юфимия и Флимонт сразу поняли, зачем ему этот зонт, — ради подстраховки. Затем, накладывая на него ещё несколько заклятий и закрепляя на постоянной основе, он довольно скалится, зная, что теперь, если раскрыть зонт, можно отразить мощнейший ступефай без вреда для ткани, но и на неё он наложил заклятие, что её не прорвёт мощное секо, так что это и щит, и оружие, и аксессуар.       Ноги вдруг подкосились, запах сухого лета, яблок, клюквы, корицы и выпечки заполнил лёгкие, заставляя задыхаться от нахлынувшей волны воспоминаний, что осколками впивались в живот, оставляя невыносимые шрамы, что постоянно болели и гнили заживо. И вот сейчас он абсолютно живой, абсолютно здоровый, абсолютно прекрасный, такой, каким и должен быть. Он улыбнулся, слушая чарующий голос Люциуса, что-то рассказывающего своей собеседнице, судя по запаху итальянских трав, это леди Забини, так как из прошлой жизни он запомнил только её как ценительницу Италии. Его минутной заминки так никто и не заметил, кроме Юфимии и Флимонта, но те решили не комментировать такое, так как судя по тому, какой он, пережил он много и имеет право любить кого угодно, даже если он причиняет много боли и разбивает любой дар, преподносящийся ему.       Домой они вернулись вполне благополучно, даже не так сильно устали и Гарри беспалочковой магией смог даже очистить воздух и пыль, а потом даже воссоздал запах «Морской бриз», так как он нравился его родным. Дадли смеётся и хлопает его по спине, говоря, что он теперь самый видный парень на деревне.       — Дадли, не ёрничай, то, что мне сейчас только одиннадцать, не значит, что я не могу от тебя убежать, годами бегал и сейчас убегу, — он ухмыльнулся, прищурился, делая свой образ слегка лукавым.       — Ну и юмор у тебя, прямо чернее только… — проговорил Дадли смеясь, но на полуслове закрыл его рот ладонью, с самой очаровательной улыбкой ответив:       — Мои ассоциации не понравятся, так что давай ты помолчишь, я больно кусаюсь.       Петунья, завидев эту сцену, заломила левую бровь в лучших традициях Снейпа и ждала ответа на эту гримасу, всё же Снейп — это неповторимый оригинал, но, не дождавшись от Гарри никакой реакции, вспомнила, что тот этого видеть не может физически, а потому переключила внимание на Дадли, который тут же сжался. Гарри насмешливо хмыкнул, щурясь хитро-хитро.       — Тебе повезло, Дадли, потому что в Хогвартсе есть человек, у которого эта гримаса получается намного страшнее, так как он её отработал на множестве детей, и все они теперь заики, даже я до сих пор его побаиваюсь. Его любимая фраза была «Вы идиот, мистер Поттер!»       Юфимия и Флимонт засмеялись с этого, так как он им уже успел рассказать, что преподавать зельеварение стал тот самый «Нюниус», на которого жаловался Джеймс, а когда узнали, что он и самый страшный препод, так вообще хохотали, как будто он сказал самую смешную шутку из всех возможных, а вот узнав, что он погиб в прошлый раз из-за того, что до последнего любил Лили и защищал её память, а потом ещё и защищал их внука, выпали на несколько секунд, но уважением прониклись.       Петунья фыркнула на этот детский сад и с присущим ей перфекционизмом принялась готовить обед, отправив мальчишек наверх играть в карты, благо они недавно купили карты для слепых, так как магия не всесильна и создать новое заклинание довольно сложно, хоть и в роду Поттеров был этот дар, но он слишком слаб, они слишком давно артефакторы. Так что сейчас в покер они неплохо обходились и магловским способом.       Весь день они веселились, ожидая прихода Хагрида на следующий день для помощи с походом в Косую Аллею. Вот только у Гарри всё готово и, когда полувеликан пришёл, он только фыркнул на его удивление. Очки, в которых зелёные радужки кажутся почти светящимися от наложенной иллюзии, элегантная одежда, в которой он кажется немного старше, длинные волосы в низком хвосте и абсолютная вежливость с лёгкой теплотой в отражении стёкол.       — Здравствуйте, мистер… — вежливо начал он, сделав паузу, дабы ему представились и склонили голову в бок, делая вид, что с интересом рассматривает его, хотя на деле чувствовал знакомый запах перьев кур, пота, земли и костра. Магия Рубеуса закололась непониманием, смешанным с радостью.       — А я… это… Рубеус Хагрид, директор Дамблдор просил тебя привести в Косую Аллею, — проговорил растерянный великан, вопросительно разглядывая Дурслей и особенно Дадли, который стал только слегка полноватым, а не разожравшимся до состояния свиньи на убой.       — Гарри Поттер, сэр, — ответил он на приветствие вежливой полуулыбкой и махнул рукой на улицу. — Чашечку чая на свежем воздухе? К сожалению, стулья Вас не выдержат, но у нас прекрасная лавочка в беседке и Вы мне пообещаете, что не расскажете директору Дамблдору, что я сам подготовился.       — Э-э-э-э, конечно… А ты вырос милым мальчиком, я видел тебя ещё размером со взрослого книззла.       Гарри тепло рассмеялся, узнавая Рубеуса, всё такой же добродушный, немного недалёкий, но другого и не надо, детишки его обожают, ощущая его как будто из сказки, не считая чистокровных, конечно, а теперь он будет в опасности, благо из-за его происхождения и поведения никто не думает, что он знает что-то важное, а потому не расспрашивают его.       Беседка тонула в запахе сирени, шелушилась слоями краски и рассыхающегося дерева, но, когда начинался дождь, она преображалась, создавая ощущение сказки. Запах сирени затопил лёгкие, трава тихо шуршала, и листва словно вторила ей, встречалась с восточным ветром, шумя и разговаривая с небом. Гарри усадил полувеликана на скамейку, заварил чаю и просто рассказал, что Дурсли при достижении его сознательного возраста всё рассказали, что сделали, а потом он сам узнал у гоблинов и волшебников. Рубеус поверил не задумываясь, видя, как искренне лучился взгляд мальчика. Откуда же ему знать, что его взгляд по определению лучиться не может.       День вышел продуктивным, он плохо помнил лицо полувеликана, только его бороду и глазки-жучки, а всё остальное, оно просто стёрлось, и сейчас люди — это запахи, звуки, ощущения и воспоминания. Руки Хагрида по-прежнему шершавые и тёплые, голос хриплый, запах резкий, но вполне терпимый. Хотя расставался он с облегчением, в жизнь медленно возвращались люди, которых он помнил либо мёртвыми, либо в Азкабане, ни то, ни другое вспоминать не приятно.       И когда ему пришлось собираться на Кингс-Кросс, он почувствовал, что боится, банально боится, так как он уезжает от тёти с дядей, от кузена, от предков рода Поттер, а потом должен постоянно вертеться, как белка в колесе, снова спасая мир и ожидая очередной удар от мира, было горько, но всё же, улыбнувшись им, просто стиснул в объятиях, радуясь, что смог хотя бы заколдовать плеер, чтобы можно было иногда слушать музыку или аудиокниги, но при этом он мог это делать где угодно и никто не узнает, что он что-то слушает. Наушники ему не нужны, просто немного магии и вуаля — у него всегда есть развлечение. Он вздохнул, радуясь, что у него рядом с собой портреты родственников и с ними можно будет поговорить, пусть ему и тридцать лет, но он постоянно ощущал себя лет на пятьдесят старше, война оставила свои отпечатки на его свободе, и залечить раны будет очень нелегко, а одному совершенно невозможно. Впервые он понял, как рад, что тётя и дядя были лишь под чарами Великого и Светлейшего.       Кингс-Кросс — шумное место, оно пахло углём, копотью, пылью, потом множества людей и тонуло в звуках. Голоса, безвкусные запахи, скрип чемоданчиков, иногда звуки, издающиеся животными, и множество визгливых причитаний. Он с тихим стуком зонтика-трости протиснулся сквозь толпу, ощущая, где всё же вход в вагон, где ещё не набежало учеников, и заметил знакомую магию. Драко Малфой был пока ещё один, и Гарри был готов его расцеловать за такую предусмотрительность, фигурально, конечно, но обрадовался он знатно.       — Здесь не занято? — он тепло улыбнулся, ощущая некоторую нежность к этому мальчику, сродни отцовской, так как в прошлой жизни у него детей так и не было, поэтому он был рад Драко, как, впрочем, некоторым другим детям. Всем, кроме Уизли, шлейфом гнили от них тянуло, как от трупа недельной давности.       — Одно место, так и быть, найдётся, — растягивая слова, проговорил Драко, рассматривая нового знакомого, и заметил на его лбу шрам в виде молнии, пересёкший густую бровь, оставив тёмный след у самого глаза, почти лишив его зрения на один глаз. — Я Драко. Драко Малфой.       — Гарри Поттер, думаю, ты догадался по знаменитому шраму, — он улыбается, голос Драко причинил боль и принёс тепло, он — частица его любимого человека, пусть и недоступного, пусть и не его. Хотелось успокоить его и, повинуясь этому порыву, он садится рядом. — Не бойся, ты не попадёшь на Хаффлпафф, даже если будешь упрашивать шляпу весь день. Не смотри так на меня, по тебе сразу видно, куда ты пойдёшь и чего боишься.       Драко тут же растерял всю свою спесь, и магия заколола шоком, смешанным с радостью, а Гарри давил в себе нежность, с улыбкой, обращённой в никуда, прислушиваясь к эмоциям и запаху выпечки, мёда и клюквы, что так тепло сочетались в нём. Он не мог иметь детей, не мог иметь семью и теперь вот Драко, что напоминал отца, был маленьким ребёнком, о котором надо заботиться и приглядывать. Он незаметно наложил на него защитные чары.       — Это глупо, но мне страшно, что я не попаду в Слизерин, — он проговорил это совсем тихо и, не будь миром Гарри звуки, он бы и не услышал, но, поняв смысл маленькой трагедии, тепло засмеялся и проговорил:       — Тебе не кажется, что на поступки не влияет факультет? Ведь ты всегда имеешь выбор, даже когда кажется, что его нет. Вот я хочу на Слизерин, но шляпа хочет меня отправить в Гриффиндор, что мне мешает начать с ней спорить? — он смеётся, щурит колдовские глаза и смеясь, протягивает ладонь. — Выбирай, пожимать или нет.       Драко подозрительно сузил глаза, но, не почуяв и грамма лжи, всё же смягчился, пожав этому странному Поттеру руку, подумав, что ждал совсем не этого человека, походящего скорее на ровесника крёстного, чем на первокурсника. Он уже почувствовал, что от этого человека веет той самой силой, что разрушает континенты.       Гарри улыбается. Мужчина в нелепых очках усмехается, подросток скалит зубы, а ребёнок просто надеется, что это скоро закончится.       Но всё только начинается.