Стань моим видением

      Гарри рвано вздыхает, темнота оказалась не в Омуте, это была его настоящая слепота, что теперь преданным Гриммом следует за ним по всем направлениям. Он научился жить с темнотой, а потому резко усилившиеся запахи, которых в воспоминаниях не было, не слишком сильно били по мозгам осознанием, он пусто таращился перед собой, а потом просто тёр рваную молнию ладонью с крашеными чёрными ногтями и ослабевшей от обрушившихся эмоций. Ему ведь лишь одиннадцать, пусть и только физически, но таких ужасающих эмоций не должен ощущать маленький мальчик. Вот только мальчику из чулана об этом не говорят, даже не намекают, а подстёгивают погружаться дальше на дно.       Он резко остановил свои мысли и выудил из кармана Умиротворяющий бальзам, как раз на свой вес и, не обращая внимания на бушующую магию всех присутствующих, выпил его. Это действительно помогло, тяжёлые мысли не вызывали больше такого бесконтрольного желания проткнуть себе пальцами запястья.       — Ужасающие воспоминания, — пробормотал Северус, следуя, судя по звуку стекла флакончиков, примеру Гарри и выпивая свою порцию зелья, и, судя по сдавленным благодарностям, дал остальным. В Омуте Памяти гораздо проще контролировать себя, к тому же во время эпизодов с Азкабаном и казнью это уже плохо помогало и все смотрели с ужасом, кроме Гарри и Драко, так как последнему закрыли глаза.       — Это моя жизнь, — хмыкнул Гарри и, поняв, что Драко сейчас несмотря на Умиротворяющий бальзам расплачется, мягко погладил по голове. — Всё в порядке, Драко, не всё же так плохо; когда я жил в Малфой-мэноре, то был довольно счастлив.       Очки преспокойно валялись где-то в бездонной сумке Гарри, что не наводило на него уверенности, но не слишком мешало, к тому же Драко не считал его взгляд жутким, а Люциус его недолюбливал, так как едва знал, а он его — как облупленного.       — И что же, нам надо уничтожить крестражи, а потом умудриться уничтожить его в тебе, а потом и убить Тёмного Лорда, при том нам надо ещё выжить и остаться на свободе. Ну, конечно, не забываем про одного великовозрастного манипулятора, который подмешивает в нашу еду какие-то зелья, — голос Люциуса звучал так же завлекающе, но при этом сочился сарказмом, а магия добавила уколы страхом и беспокойством. — Я ничего не забыл?       — Ну, так-то надо ещё и Сириуса вытащить. Не спорьте, каким бы он ни был гриффиндорцем до мозга костей, но он мой крёстный, а также вряд ли кто-то из вас хочет дементоров в школе, потому что я на них насмотрелся, а быть с Драко постоянно не смогу, так же как и Северус, мы, может, и можем попытаться научить его Патронусу, но вам не кажется, что сама идея дементоров в школе пахнет так себе? — выдал Гарри, защищаясь уже по привычке, так как довольно часто любые его слова оспаривали, хотя он знал, что иногда всё-таки оказывался прав. Так дети воспитаны войной: у них нет времени на размышления, быстро взвешиваешь и выбираешь, а ещё чаще выбора просто нет.       Магия Северуса более агрессивная и порой хлещет даже положительными эмоциями довольно неприятно, так что понимание резануло по коже тайфуном из игл. А магия Люциуса изворотливая, мягкая, успокаивающая настолько, что теряешь бдительность, соглашаясь с каждым словом, потому его понимание ситуации вызвало скорее желание разрыдаться в голос, и это раздражало. Немного переводя дыхание, он всё же успокаивается и старается не задохнуться в водовороте родного запаха.       — Ладно-ладно, я успокоился. Хотя так-то нам уже надо лечь спать, пахнет рассветом. Драко, поспишь в моих покоях, всё же кошмары тебе могут присниться нешуточные, — он потрепал его по волосам снова, а потом хихикнул. — Нет, серьёзно, зализанные волосы это ужас, я буду тебя доставать, но научу делать причёску с третьего курса, а то это ужас.       — Покоях? — переспросил Северус с лёгким любопытством в голосе.       — А больше тебя ничего не смущает? — голос Люциуса стал раздражённым и слегка вибрировал, делая его обладателя похожим на рассерженного лиса.       — Меня не волнует, насколько сильно пострадает гордость крестника, тогда как его причёска действительно… своеобразная, — протянул он насмешливо, и Гарри был готов поклясться, что он приподнял левую бровь в своей излюбленной манере.       — Я же говорил, — засмеялся Гарри, ощущая, как Драко надулся, но, видя, что никто не собирался его обижать, делал это только для вида. — Не переживай, то, что я ослеп, не мешает мне пользоваться палочкой, хотя целиться сложнее. Я ведь шесть лет учился жить с этим. И да, покоях, Северус, то, что мне одиннадцать, совершенно мне не помешало стать Лордом.       Он усмехнулся на их удивление, смешанное с лёгким уважением, а потом переключил внимание на клюющего носом Драко, который хоть и честно пытался отследить тему разговора, но засыпал прямо на ходу. Гарри тепло ткнул его в лоб двумя пальцами и мягко взял за руку.       — Пойдём спать, всё равно ни к чему толковому не придём, — он махнул рукой Люциусу и Северусу, которые были явно согласны с ним, зная ведь, что детям пора спать, а потому даже не возражали такому поведению — только рассорятся в край, а этого допускать нельзя.       Гарри утащил Драко в свои покои, уложил спать на свою постель, рассказывая магловские сказки, которые тому неожиданно понравились, и удосужился, наконец, пойти за Морфеем только на середине Золушки, где крёстная фея сотворила самое прекрасное платье для маленькой девочки и отправила на бал, что Драко комментировал немного ехидно, ссылаясь на простое изучение танцев и этикета. А потом Гарри ушёл в гостиную, заварил себе клюквенный, так любимый Люциусом, чай и сел на кресло, притягивая колени к груди, слушая, как хрустят дрова в камине. Он так и уснул, сидя в уютном кресле, оставив кружку с недопитым чаем на журнальном столике.       Время снова помчалось вскачь, то замедляясь, то ускоряясь, заставляя забывать про себя и просто наслаждаться минутами в школе, так как Драко неустанно любил рассказывать что-то и фантазировать, раньше Гарри даже представить не мог, что он настолько оживлённым может быть, ведь война вытравила эти качества у того Драко, с которым он был знаком раньше, и захотелось, чтобы Драко не утратил этой детской части, продолжая придумывать много чего интересного. Люциус стал чаще приходить в школу, заглядывая на обсуждения плана по уничтожению крестражей и репутации Долькожора, а позже пригласил Поттера и Северуса пожить в Малфой-мэноре в августе. Оба согласились, так как это даст возможность подумать, как уничтожить лишние Крестражи.       Весна встретила сухостью и ветром, а также капризными перепадами температуры, но Гарри любил это время года, так как оно преподносило ему подарки. Нежные листья часто ластились к его рукам на травологии, а папоротник цвёл только в его руках, что очень радовало. Папоротник — очень капризное растение и не любит тех людей, которые хотят продавать его целебные цветы, а не использовать во благо, ради спасения любимых людей. Гарри некого было спасать, но он очень хотел, чтобы любимые люди не оказались одни в тяжёлый момент. Цветы папоротника также цвели в руках Поппи Помфри и Помоны Стебль, одна стремилась лечить детей, а вторая просто любила эти цветы и думала только о том, что это может спасти кого-то из её ненаглядных хаффлпаффцев.       К апрелю Хаффлпафф и Слизерин стали ещё дружнее, продолжая при этом соперничать, но не переходя границы, как с Гриффиндором, которые довольно шумные и часто задевают слизеринцев, так как благородство не терпит тёмной магии, хотя, если грозит смертельная опасность, их гриффиндорство распространяется почти на всех. Вот только слизеринцы уже привыкли к мягким Хаффлпаффцам, которые трудолюбивы, верны, терпеливы и честны, а потому дружить с ними намного комфортнее, чем с другими. И вышло так, что они подготавливают их к квиддичным матчам, а те помогают на травологии, так как из-за декана знали её лучше всех.       Весна буйствовала, все говорили про красивые цветы, кроме Гарри, для которого красивыми были звуки смеха детей и пение птиц, запахи этих самых цветов и леса, что напоминало ему о саде Малфой-мэнора, который во время нахождения там Волдеморта слегка зарос, так как домовики очень боялись, а Люциусу было не до сада, как и Нарциссе. Сейчас он ещё не знал таких бед, а потому должен был быть ухожен. Впрочем, Драко часто рассказывал, как он выглядит и где можно спрятаться, чтобы не было видно из окон мэнора. Правда, некоторые растения опасны, но их легко избегать.       Май встретил нежным солнцем, и было неимоверно тепло, когда лучи скользили по лицу, вычерчивая каждый изгиб; иногда Гарри умудрялся оторвать Драко или Северуса от дел, усаживал рядом, мягко закрывал им глаза и рассказывал о том, как видит мир, неожиданно это успокаивало, и со временем другие студенты закрывали глаза и пытались сосредоточиться на звуках и запахах, пусть это получалось и хуже, ведь они не знали, что у того усиленное обоняние из-за слепоты, ибо так организм компенсирует потерю.       Северус был благодарен, так как после разговоров с Альбусом хотелось спокойствия, а когда он узнал о воскрешении Волдеморта на четвёртом курсе, стали наведываться старые кошмары, что не снились ему уже года два — просто пропали, так как он утонул в заботе о нерадивых учениках и теперь должен был оберегать сына Лили, но оказалась вот такая хронофантастическая шутка, так как однажды он его защитил, попытался, но этого оказалось недостаточно, и его предали все те, кому он доверял. И сейчас этот мальчишка, который уже не мальчишка, успокаивал его парой фраз, напоминая Лили всё больше, а от внешности отца осталась только чернота и лохматость волос.       Гарри пробирался сквозь дни, предвкушая лето и следующий год, когда придёт Луна и Колин, по ним он соскучился, потому что они никогда его не предавали. Сейчас хотелось о них позаботиться, чтобы они не знали тех ужасов, которые им пришлось пройти в прошлый раз.       Каникулы начались совсем неожиданно, и он вновь встречал шумный Кингс-Кросс, пахнущий гарью, углём и множеством безвкусных запахов других людей. Он просто стоял на каменном перроне и не мог поверить, что год уже прошёл и теперь его ждёт второй курс, на котором в прошлый раз был бой с Василиском, хотя сейчас он только и делал, что трещал о прошлых годах, как дед, рассказывающий внуку о своей молодости. Это было почти мило, хотя приходилось отвлекаться на уроки и в целом на внешний мир, даже приходилось подготавливать его, что с ним могут приходить знакомые. Правда, Северус пока не знал, но лучше подводить к этому постепенно, а Драко вовсе не говорить до его тринадцатилетия хотя бы.       Дом Дурслей встретил знакомым запахом заботы, кедра, выпечки и освежителя воздуха «Морской бриз».       — Кузен! — смеётся Дадли, заключая его в объятия, и Гарри улыбается, обнимая его в ответ, вдыхая запах кедра, такой знакомый, родной, успокаивающий. — Я соскучился!       — Привет, — тихо ответил он, потрепав кузена по спине, всё ещё не привыкнув, что кто-то в этом доме по нему скучает, пусть и прошло уже шесть лет, так сложно забыть года издевательств, которые сформировали его трещины. — Я тоже, кузен.       Он улыбается, снимает очки и наконец выдыхает, поднимается в свою комнату, в которой теперь есть всё, о чём он мечтал в детстве, но сейчас он просто с улыбкой вспоминает эти детские желания, сейчас мало что от них осталось, только горчащие осколки; наверно, в Азкабане он всё-таки пострадал, и теперь утешение находит в заботе о Драко, тихой любви к Люциусу, заботе о некоторых учениках Хогвартса, просто в мире, который по-прежнему красив.       — Гарри, печенье будешь? — раздался снизу голос Петуньи.       — Буду! — кричит он ей в ответ и, захватив привычный зонт, спускается на кухню, где витает запах выпечки да карамели. Стало теплее, потому что когда-то, сидя в маленьком чуланчике, он мечтал о том, что, будь его мама жива, она бы непременно пекла такое же печенье, даже лучше, главное, его семье, которой тогда не существовало.       Мужчина в нелепых очках грустно улыбнулся, видя, как мальчик из чулана устало прячется за своими коленками, потому что ему до сих пор больно, потому что раны не хотят затянуться уже наконец. Подросток садится рядом с упрямым выражением лица, потому что ему проще быть порывистым. Только сейчас захотелось забыть о ранах и попытаться быть счастливым, что после нескольких лет в Малфой-мэноре было сложнее всего.       Гарри почти постоянно пропадал на заднем дворе в беседке, укрытой листьями сирени, занимался бумагами и пил клюквенный чай, слушал, как ветер шумел над головой, как доски уютно скрипели под ногами, как мир рассказывал ему сказки о том, что счастье бывает, что всё не так и плохо, что лес любит его, в отличие от неба, никогда не дарившего ему подарки. Пока перед августом из Малфой-мэнора к нему не приехал Драко, которому разрешили немного пожить у него из-за интереса последнего.       — Гарри! А я к тебе на несколько дней, потом отец нас заберёт в мэнор. Опять за бумагами сидишь? — Драко оказался совсем рядом, стало слышно дыхание, биение сердца, чувствовался запах клюквы, выпечки и мёда, что пробуждало воспоминания.       — Да, я ведь дважды лорд, но не бойся, я сейчас закончу и покажу, в каком мире я жил, — он улыбается и тепло треплет зализанные назад волосы, которые он снова превратил в приличную причёску, даже вернул его очаровательные вьющиеся концы. — Или не закончу…       Драко насупился, судя по звуку, и даже скрестил руки, потому что всегда так делал, когда дулся, это было настолько забавно, что Гарри, издав тихий смешок, заботливо обнял, поглаживая по спине.       — Да, я тоже по тебе скучал, хорёчек, — он нахально смеётся, с трудом уворачивается от детских ударов и бежит к яблоням, падая рядом с ними на мягкую траву, стараясь устроиться на солнце. А вскоре к ним подходит Дадли, который слегка смущается нового гостя в их доме, ведь впервые кто-то из друзей Гарри гостит здесь. — Кузен, не бойся, он не кусается, пусть иногда и грубит.       Драко пихает его в бок под тёплый смех и переводит взгляд на Дадли, который совершенно отличается от того, который был в воспоминаниях Гарри, это порадовало его, ведь это значит, что тут он не обижает его друга. В силу юности он не чувствовал разницы в возрасте, кроме тех моментов, когда он говорил что-то умное или заботился о нём излишне сильно, будто чего-то боялся, тут сразу было видно, что он пережил тяжёлое детство. В крайнем случае, он думал, что не чувствовал разницы в возрасте, пока не переключил внимание на некоторых однокурсников, и поговорить с ними было сложнее, так как они не знали его так хорошо. Вот только с Дадли почему-то всё равно было весело, будто тот переманил некоторые черты от кузена и использовал это на максимум.       Втроём они просто лежат под яблоней, солнце нежно целует их щёки, деревья шепчут тайны этого неимоверно интересного мира, что бывает так же жесток, как и прекрасен, а лето улыбается, танцует вместе с драконом-ветром, разбрасывает повсюду запах цветов и срывает нежные зелёные листья, заставляя приземляться на волосы, будто украшения, и мир перестаёт на время быть таким несправедливым.       Гарри улыбался, заботливо трепал мальчишек по волосам, совершенно не вспоминая, как они выглядят, было достаточно запахов, к тому же в воспоминаниях ему виделся только один образ, не потерявший чёткости, ни единой маленькой детали внешности этого человека, ни чёрточки, это вырезало на сердечных осколках новые раны. Сейчас не хотелось об этом думать, но лживый, прекрасный образ вставал перед глазами, и пришлось просто смириться, представить, что он тоже рядом, отдёргивает Драко от резких проявлений эмоций, а сам будет тихо посмеиваться с некоторых детских мыслей. Чувства разделились, стало и плохо и хорошо одновременно.       Петунья позвала всех к ужину, и Драко очень старался понять, почему все едят на кухне, а потом понял, что так почему-то теплее, и вспомнился пирог из воспоминаний Гарри, который они ели с отцом в саду, под солнцем августа, и ему нестерпимо захотелось это повторить, только тогда отец был слишком холодный, будто находиться с Гарри ему было неприятно, хотя тогда он был намного ярче, как летняя листва на солнце, а сейчас будто превратился в пепел и не стремился возрождаться в феникса. Он пообещал себе узнать, почему Гарри был таким больным в свои двадцать три, он говорил, что признался любимому человеку, а тот отказал, из-за чего Гарри ушёл из Малфой-мэнора. Пусть ему и было одиннадцать, но он был достаточно умён, так как отец этого требовал, и догадался, что что-то тут подозрительно, хоть и не понятно.       Он также с удивлением смотрел на некоторые вещи маглов, а телевизор ему очень даже понравился, и с Дадли взахлёб делился эмоциями, а Гарри периодически трепал обоих по головам и, сидя в кресле, просто слушал эту дружескую возню, понимая, что в прошлой жизни они бы никогда не подружились, а, возможно, общение с ним его сильно поменяло, так как он пару раз в начале их своеобразной дружбы пытался заводить свои речи, но судя по всему его авторитет превысил авторитет Люциуса, что позабавило.       Только когда запахло сильнее вечером, Драко оторвался от нового для себя мира и решительно подошёл к Гарри, вежливо стучась в комнату.       — Заходите! — прокричали из-под двери и, стоило Драко зайти внутрь, тут же добавили. — Что-то случилось, Драко?       — Я бы хотел знать… — неуверенно начал Драко, закрывая за собой дверь и радуясь, что здесь уже есть полог тишины. — Кто был тот человек, что тебе отказал? Ведь ты обещал рассказать, что не должен был знать отец, но мы все полгода так и не поговорили на эту тему.       Гарри разом напрягся и окаменел, как змея перед броском, с трудом заставляя себя расслабиться, понимая, что Драко имеет право знать этот факт о нём. Он грустно улыбнулся и потёр переносицу, не зная, как успокоить пульсирующие осколки, которые кислотой прожигали все внутренности. Пусть и хотелось сбежать, вместо этого пришлось звать домовика с Омутом Памяти, уж лучше показать, потому что не мог просто рассказать об этом, так как голос не слушался его, хрипя помехами на радио.       Драко без слов наклонился, попадая в знакомое бело-туманное пространство, пока рядом с ним не появился Гарри. Ему тридцать один через два дня, морщины по-прежнему разрезают кожу при каждой эмоции, и Драко с ужасом понимает сейчас, что это появилось в его двадцать три, а значит, насколько бы ты ни был молод, стоит тебе стать несчастным, ты почти сразу стареешь, а Азкабан только ухудшает ситуацию. Он берёт его ладонь со шрамами в свою, и кажется, будто Гарри воспринимает его, как младшего брата или сына, это подстегнуло его догадку, пусть и кажущуюся такой нереальной.       Гарри грустно улыбнулся, не представляя, как в одиннадцать можно быть таким умным, догадливым и понимающим, но решил, что оно и к лучшему. Потерев висок, из которого выделился цветной сгусток, выплеснул его прямо в белое марево и множество оттенков, чудесных осенних, рыжих листьев и медового клёна, серо-серебристого неба, которое никогда не дарило ему подарков, мягкой зелени травы и мрачных сине-чёрных прудов. Он машинально провёл по надписи на внутренней стороне запястья, мягко отпустив ладошку Драко и пряча взгляд.       Акварель перестала расползаться бесформенными пятнами и наконец обрела чёткость. Октябрь мрачен, словно воды Чёрного Озера, осень хохотала безумно, надрывно, кидала пригоршни листьев прямо людям в лица, насмехалась дождями, учила мальчика зимы не жалеть людей, не стелить слишком мягкие пуховые одеяла под многоэтажки, потому что это не поможет, люди продолжат падать на самое дно, но они сами выбирали свой путь.       Клён желтел и рыжел, как хитрая лисица в саду Малфой-мэнора, облетал прямо на глазах, а осень продолжала безумно хохотать, танцевала с ветром и при каждом упоминании любви смеялась ещё громче, будто предупреждая, чем закончится его болезненная привязанность, но так хотелось поверить, что всё это не напрасно, что он хоть немного, но достоин счастья с тем самым человеком, которого он любит. Любовь не слепа, она всё прекрасно видит, но вот она даёт надежду, окрыляет, строит изящные воздушные замки среди неба, среди ярко-голубого неба, в котором так бывает потрясающе парить.       Он мягко смотрел на платиновые волосы, в ртутные глаза, в которых можно отыскать любые эмоции, можно увидеть болотные синие огни в их глубине, можно совершенно утонуть, больше не пытаясь выплыть. Губы растягивались в мягкой улыбке, сердце, ещё нежное, по тряпичному мягкое для родных людей, даже если они этого не знают, заходилось в пульсации, качая кровь и с трепетом ожидая момента, когда он сможет сказать три простых слова. Всего три простых слова, которые могут изменить его жизнь.       В изумрудных глазах по-настоящему сияла зелень, летняя, под солнцем переливаясь всеми оттенками, в них нежность, в них тепло августовского солнца, в них шумит ветер, и даже грозовые тучи так сильно не прятали этих эмоций. Он улыбался, ветер перебирал его растрёпанные и без того волосы, осень, хохоча, рассказывала, как заканчивают такие, как он, что совершенно не берегут свои маки в сердцах, а потом плачут над затоптанными цветами.       — И зачем же ты меня позвал? — голос Люциуса, голос севера, пробирал ледяным ветром до костей, зарывался под кожу, заставляя течь в крови жидкий лёд, а в глазах переливалась ртуть, будто волнами пытаясь пробить стекло хрусталика.       Гарри неуверенно и робко, как маленький щенок, помялся, будто стараясь незаметно увязаться за каким-нибудь человеком и попасть в его дом, где его, возможно, полюбят и не отдадут хрустким морозам, что заставляли подгибаться слабые лапы, что пробирались под шерсть, будто пытаясь остановить маленькое сердечко; а потом просто достал небольшой кулон в виде звёздочки, цепочка которого смешивала золото и платину, а на саму звёздочку топаз, в крайнем случае, так сказал продавец в магловском ювелирном, он превратил его в защитный артефакт. Он мягко улыбнулся, чувствуя себя неловко, а потому слегка покраснел и осторожно протянул подарок в маленькой резной деревянной шкатулке.       — Я хотел только подарить вот это и просто кое-что сказать… — он совершенно не уверен, его глаза сияют, осень рядом хохочет до слёз, в волосах шумит ветер, и небо не благословляет эти слова, не помогает достучаться до севера в ртутных глазах, только наблюдает, игнорируя то, что мальчику из чулана нужен просто человек, который его не оставит. Вот только не зря август — последний месяц такого чудесного лета. — Я люблю тебя.       Три простых слова, десять букв, и осени почти жалко летнего мальчишку, который действительно выстроил свой маленький воздушный замок в пронзительной вышине, совершенно не заметив, что север в этом человеке не исчезнет, что он не чувствует того же.       — Я знаю, это довольно трудно не заметить, — голос севера идёт прямо от мёрзлого сердца, нет даже наигранного удивления, только слова из гоблинской стали прорезают каждую букву прямо на теле. — Вот только ты мне не нужен, и твоя забота мне даром тоже не нужна. Как и то тряпьё, что ты мне дал на Йоль, как и эта безделушка, как и любые твои подарки.       Осень хохочет уже до рыданий, говоря почти ласково, что она предупреждала, что такие, как он, всегда заканчивают одинаково, что их маки увядают, растоптанные чужими ногами, что все люди, такие, как он, падают на самое дно. Августовские листья выцвели, фигура ссутулилась, и у его ног множество маленьких красных осколков, которые когда-то составляли цельное, нежное сердце, которое он так неосторожно вручил в чужие руки, которым этот дар совершенно не нужен. Замок разрушается, маленький замок надежды разрушается, и обломки, руины падают прямо на сердечные осколки, погребая их под собой, чтобы сердце больше никогда не стало снова целым. Это не было чем-то удивительным, потому что где-то в глубине души он знал, что осень права, что такие, как он, погибают, падая с огромной высоты.       Он побледнел, смотрел на презрительный холод в родных, серых глазах и просто медленно ждал, когда эмоциональная анестезия кончится и боль утопит его в отчаянии. Вот только мальчик из чулана уже плачет, рыдает навзрыд, прячется в маленькой коморке, пытаясь запереться от дикой боли, но слова снова и снова вырезаются прямо на детском теле. И, будто в насмешку, старый шрам на внутренней стороне запястья с одним-единственным словом «Ненужный» начал нестерпимо жечь.       Люциус так и ушёл, оставил его под клёном с осенью, которая хохотала до истерики, зная конец этой истории наперёд, вот только Гарри казалось, что он уже, без крыш высоток, без дула пистолета у виска, без зелёного луча в сердце, без верёвки на шее, без, без, без… просто…       ...у-ми-ра-ет.       Хотелось плакать, но слёз не было, было медленное осознание, что земля уходит из-под ног, что на этом грёбаном белом свете больше никого нет, кому он смог бы посвятить свою заботу, отдать хоть что-то, потому что ничего не осталось.       Небо не дарило ему подарков, не подарило ему и тогда.       Акварель медленно рассеялась, растеклась мрачными красками по белому холсту, и Драко, бледный и в слезах, наконец подал голос.       — Поэтому ты не хотел, чтобы отец знал? — тихо спросил он, по-детски обнимая его руку, и Гарри заставил себя улыбнуться Драко, чтобы тот успокоился и больше не плакал. Он мягко потрепал его вьющиеся светлые волосы, так как в реальности он предпочитал их либо зализывать, либо выпрямлять, а потому сейчас выглядел мило.       — Да, но не пугайся, я не собираюсь рушить твою семью, если, конечно, сама Нарцисса не уйдёт. Я просто буду вас защищать. И тебя тоже, Славный, — он смеётся, с отцовской теплотой разглядывая Драко. — Ты ведь не против, если я буду вас оберегать? От Тёмного Лорда тоже, так что у тебя будет счастливое детство.       Драко грустно смотрел на него и видел морщины, прорезающие его лицо, делая лет на десять-двадцать старше, а это пугало, потому что любовь делает сияющими только тех, кто ещё не признался или любим взаимно, но тех, кто отвергнут, небо ломает, а осень хохочет, указывая насмешливо на то, что привязанность — это больно, и это действительно несправедливо.       — Конечно, я не против. И вообще, мне кажется, ты бы подошёл отцу. Я люблю маму, но они довольно мало общаются вместе в мэноре, и мне кажется, что маме что-то не нравится в нём. К тому же ты выгодная партия… — начал перечислять Драко, а на последней фразе Гарри не удержался и рассмеялся, заглядывая в честно-слизеринские глаза.       — Ты истинный слизеринец, первое это выгода роду! Ты молодец, — он смеётся и осторожно гладит по макушке, замечая, как иногда немного наивен Драко, вот только это радовало, значит всё-таки Люциус так сильно не влиял на него, как в прошлый раз. — Хотя, в целом, я научился с этим жить. Но я рад, что тебе нравится эта идея, я ведь физически твой ровесник, правда, в прошлой жизни я был им и ментально, но сейчас так получилось, что я выгляжу лет на пятьдесят в ментальном варианте, хотя мне через пару дней будет только тридцать один.       — Конечно, я слизеринец! И не напоминай мне про поезд, просто было действительно волнительно, — он надулся на лукавую улыбку, вокруг которой собралось несколько морщин, и всё же продолжил, неуверенно переминаясь. — А что за подарок, который ты дарил на Йоль?       Гарри грустно улыбнулся, и в его глазах сквозь нелепые круглые очки видно только выцветший август, там гроза над ней, и он больше не пропадает с улыбкой, как было в прошлой жизни, к тому же здесь его радовала возможность, что Гарри видит его, ведь иногда бывает так странно произносить некоторые слова, тогда как в действительности он ничего не видит.       — Это был свитер, светло-жёлтый, который я сам связал, он никогда не признает, но тоже довольно часто мёрзнет в поместье, — он надрывно смеётся, устало прикрывая глаза и облокачиваясь на появляющееся из акварельных пятен кресло в доме на Гриммо, 12, и просто указывает ладонью на свою двадцатитрёхлетнюю версию.       Мир расплывался перед глазами, Гриммо, 12 встретило его привычной мрачностью, и даже портрет Вальпурги перестал вопить, увидев, в каком ужасном состоянии пришёл последний, кто может стать лордом её рода; она отчётливо поняла, что он пытался сделать хоть что-то, но сейчас разбился волной о скалы. Гриммо, 12, дом разбитых людей, потому что оказался на чердаке призрак Регулуса, которому было страшно идти дальше и было страшно спускаться на глаза Вальпурге. А другие портреты, увидев Гарри Поттера, поняли всё без слов, потому что у некоторых было тоже самое.       Он тронул кончиками пальцев завёрнутый жёлтый свитер, который ему вернул Люциус, не приняв подарка, а тут же избавившись при удобном случае. Вспомнились дни, когда он его вязал, старался его сделать максимально аккуратным, и это вышло, он был почти похож на фабричный, за исключением пары спрятанных концов нитей в петлях. Он никогда не просил его носить, он просто хотел подарить что-то сделанное его руками, может, это и было самонадеянно, но этого действительно хотелось. Стало горько, потому что он назвал его тряпьём, обесценив те дни, которые он потратил на этот свитер.       Он взял мягкую, шелковистую шерсть в ладони, глаза защипало, обжигая о высокую температуру слёз, и, прижав свитер к себе, тихо заплакал, просто не найдя в себе силы остановиться и перестать разводить сырость. Было даже тяжело сидеть, но лечь мешали остатки гордости. Горло саднило, и свитер весь намок, но стало так всё равно, потому что подарок оказался ненужным, что его любовь тоже оказалась бесполезным хламом, что тётка была права, когда говорила, что он никому такой нужен не будет. Так и не понадобился, действительно, остался на полке со сломанными игрушками, которые больше не подлежат ремонту, а выкинуть жалко.       Руки дрожали, стискивая мягкую шерсть, пальцы не разжимались, и контролировать дальше свои эмоции он просто не мог, тихо радуясь в глубине души, что свидетелей этой жалкой сцены совершенно нет, никто не узнает, что он так позорно разбился от отказа любимого человека. Вот только он совершенно не знает, как собрать себя заново, потому что ничего больше не хотелось.       Краски медленно рассеялись, Гарри, которому тридцать, выглядел действительно плохо, действительно постаревшим, но не плакал, только улыбался, совершенно безрадостно и мертвецки жутко, будто искажённое изображение, которое с трудом подлежит возвращению к прежнему виду. Драко сел с ним рядом и обнял за шею, пусть и в Омуте Памяти ощущения совершенно другие, но стало теплее. Он потрепал его по макушке и мягко проговорил:       — Пойдём, сейчас уже поздно, наверно, а я ведь обещал тебе Золушку рассказать, снова, — он тепло засмеялся, и они вынырнули из воспоминаний. Только в темноту вернулись оба, потому что за окном уже полночь, а свет выключен.       Гарри принюхался и, взяв Драко за руку, уложил на вторую кровать в его комнате, тихо читая книгу про Золушку, немного замедленно водя пальцами по строчкам, зная, что слушают его только вполуха, засыпая прямо так, а где-то на середине сказки стало слышно тихое размеренное сопение. Он прекратил читать и мягко укрыл одеялом, всё-таки Драко только двенадцать и каким бы он ни был понимающим, он продолжает быть маленьким ребёнком, который хочет сказок на ночь, пусть и не признается в этом. Включил ночник со звёздами, который покупал для Драко; после нескольких кошмаров включал по ночам в кровати за пологом. Пусть он и закрывал ему глаза на особо жестоких моментах, некоторые аспекты его жизни всё равно напугали.       Вышел он в гостиную, сел в кресло и привычно налил себе клюквенного чая, решив почитать побольше про беспалочковую магию, которая слишком уж хорошо получается, впрочем, он уже понял, что это подарок смерти для спасения дорогих ему людей. Пальцы мягко скользили по строчкам, но слова проходили мимо сознания, а мысли блуждали вокруг болезненных воспоминаний, что только что прожил заново. Было до сих пор больно, но уже не вызывало слёз, потому что он уже наплакался за свою жизнь, просто было горько и грустно.       Он давно привык спать слишком чутко, а в свои семнадцать весь год спал, как попало, а потому сейчас часто засыпает в кресле, что отзывается постоянной болью в спине, но, привыкнув к ней, он перестал обращать внимания. Ночь обещала быть длинной и ласковой, обещала укрыть дома зонтиком со звёздами, которые шептались, как стайки подружек в метро. Ночь обещала укрыть его одеялом перед тяжёлым и прекрасным августом в Малфой-мэноре.       Эти пару дней перед поездкой они проводили в саду, который постоянно разрастался цветами, так как Гарри обожал их выращивать, потому что эта магия по ощущениям напоминает запах пшена, солнца и дождя, так тепло и легче становится, а потому Петунья стала обладательницей самого ухоженного сада, отчего все домохозяйки в округе ей по-чёрному завидовали. В день отъезда на крыльце дома появился Люциус с Северусом, которые взяли Гарри и Драко в охапку, активируя порт-ключи в поместье.       Листвой сияли деревья, но для Гарри это было лишь воспоминанием, которое закончилось осенью в двадцать три года. А сейчас было ностальгично возвращаться в самое счастливое воспоминание, где вечный август, солнце и запах яблочно-корично-клюквенного пирога. Стало тепло и грустно на душе, но он упрямо задавил в себе желание исчезнуть, потому что ему есть кого оберегать. Малфой-мэнор встретил подавляющей мрачной магией, которая для Драко была привычной, а Гарри был даже рад, так как она через какое-то время стала мягче, как тьма, скрывающая того, кто не хочет быть найден. Стало теплее и, пойдя к стене здания, он прикоснулся к нему, и поместье мягко окутало магией, будто положив свою ладонь поверх его. Стало теплее и, мягко улыбнувшись, он только через пару минут обратил внимание на то, что магия четверых людей, включая подошедшую Нарциссу, кололась настоящим интересом. Он недоумённо приподнял бровь.       — Гарольд, мне бы хотелось знать, как вы смогли заставить мэнор вас принять? — вкрадчиво, с привычной холодностью проговорил Люциус, как глава рода зная, что происходит с Малфой-мэнором, а потому крайне удивился, что мэнор, будучи чем-то сродни артефакту с искусственным интеллектом, его так просто принял. Это было сродни фантастике, хотя, учитывая, кто этот человек, то не удивительно.       — Ну, я люблю этот дом, тут проходили мои довольно счастливые воспоминания, а поместью я просто нравлюсь. Не могу его упрекать за это, я харизматичен, — пожал плечами Гарри под смех Драко, который тут же хлопнул его по плечу.       — Что дальше, харизматичный наш, приручишь василиска? — он говорил это шутя, пока не увидел ехидную морду Гарри, который сверкал салатовыми, замутнёнными слепотой глазами. — Только не говори мне, что ты это сделал?       — Я это сделал, а ты думаешь, как я Северусу смог подарить на День Рождения чешую василиска, — он засмеялся и, мягко проводя по камню здания, исчез в саду, почуяв запах папоротника, и оставил обувь прямо на камне тропинки, а Люциус даже не мог ему никаких претензий предъявить — ничего криминального не сделал, даже знает, где и что находится, а потому провожать его не надо; а сам пошёл в сторону сада, будто это самое любимое его место на земле. Где-то в глубине души, ему было приятно, что тому здесь нравится, это иррациональное чувство изрядно взбесило, но своё раздражение постарался не показывать.       Гарри ушёл в глубь сада, мягко ступая босиком по траве, чувствуя каждую вибрацию, и это ощущение было сродни ностальгическому трепету, который его только радовал. Любимая яблоня в саду, несколько магических растений и папоротник, множество папоротников, которые ещё никогда не цвели, он потянул носом воздух и коснулся одного листа папоротника, ощущая, как магия, пропитавшая этот сад, откликается на него, будто приветствуя. Он совершенно не представлял, почему нравился этому месту, которое часто будто угадывало его желания, укрывая от жары под тенями деревьев и кустов.       Он не видел, как сад зацвёл, просиял, будто в нём появилась новая жизнь, будто земля разом очистилась, став мягкой, плодородной почвой, на которой растут не чахнущие многолетние цветы. Пальцы машинально потёрли листики папоротника, и он всё же решил не звать цветы, потому что хотел бы просто отдохнуть и вспомнить тот самый момент, когда Люциус похвалил его пирог, сейчас он посмеялся с того, что он пах почти так же, как сейчас Люциус, только не хватало запаха сухого лета, но был август, и это компенсировало.       Гарри устало вздохнул, облокотившись о ствол яблони, чувствуя кожей жёсткую кору и запах медово-золотых яблок, чудесных, из которых самый вкусный пирог. Воспоминания снова захватили его, только на этот раз вспомнилось, как Драко каждую ночь приходит в его покои и просит сказку на ночь, а ночник тщательно скрывает от других слизеринцев, будто самое большое сокровище, которое у него отнимут. Он так и не смог обзавестись семьёй, которую бы стал любить, а потому сейчас подсознательно воспринимал таковой семью Люциуса, заботясь о Драко. К тому же он чувствовал к нему что-то сродни того, что чувствуют отцы к своим детям, или матери, в его случае это не имело значения.       Дни потекли медленно, большую часть времени они думали над тем, как уничтожить крестражи или будущего лорда на четвёртом курсе. Хотя ещё волновало то, что надо будет смещать Альбуса, а также вызволить Сириуса из тюрьмы, а это придётся отложить на второй год, подобраться к Петтигрю, который крысой не знает забот, прячась в доме Уизли.       Сначала они решили спасти Сириуса от незавидной участи беглого преступника, а тут нужен этот самый Петтигрю; повезло, что можно подговорить близнецов, потому что это покажется им забавным, а значит, и Минерва согласится на такие чары, чтобы вернуть крысу в её человеческое состояние. А также надо будет как-то защитить Сириуса от воздействия Альбуса, тот может и не был столь ужасен, но он заигрался в манипулятора судеб.       Август нежный, каждую ночь дарит звёзды слепому, целует ветром лоб, нежно треплет волосы, путаясь в них, гуляет рядом и просто будто бы не обращает внимания на то, как бывает больно от одолевающих воспоминаний.       — Гарольд? Вы почему не в постели в столь ранний час? — голос Люциуса прозвучал холодно, с привычной сталью на глубине, но магия кольнула только лёгким любопытством, что говорило о вполне благодушном расположении духа.       Гарри тепло улыбнулся, вдыхая запах рассвета, потёр переносицу, которая до сих пор зудела от ношения очков весь год не переставая, и прислушался к сердцебиению рядом, чуть жмурясь, но стараясь быть незамеченным. Он стал вполоборота, скрывшись за листвой низкой яблони.       — Август нежен, он дарит нам звёзды, и может я совершенно не вижу их, но слышу, как они шепчутся. Небо не дарит мне подарки, но их дарит Август. Присоединяйся, Люциус, просто закрой глаза и послушай, — он загадочно улыбался, его глаза сияли потусторонним светом, словно он знал все тайны этого потрясающего мира, и пришлось даже нахмуриться чтобы заставить себя не согласиться, но тут же вспомнил, что собеседник этих манипуляций не видит, а потому вся мотивация куда-то исчезла и сопротивляться расхотелось.       Была блаженная тишина, пока он не начал прислушиваться и вокруг вдруг заиграл ветер, а листва так красиво шуршала, что хотелось не прекращать это глупое занятие, даже несмотря на ждущую его работу. Он втянул носом воздух, почувствовав, как пахнет лес, сухое лето и яблоки, нежный аромат проникал в лёгкие, и напряжение, преследующее его в последнее время, ослабило свои тиски, давая возможность из них выпутаться наконец. Стало будто бы легче дышать, и Люциус понял, как Гарри справляется со всем тем, что происходит в его жизни. По жестам сразу видно, что тот прошёл войну, что тот не спал ночами на ней, что он по-настоящему хочет просто прекращения этой войны без особых вывертов. Вот только даже в свои двенадцать он кажется каким-то старым, будто всё это существование ему в тягость.       — Меня всё же интересует, почему ты нас спасаешь? Не могла же только зависть к Драко быть причиной, — его голос перестал разрезать хрупкую кожу, добираясь до мяса и крови, только выражал лёгкий холод и вежливое равнодушие, он ведь совершенно не знал, что Гарри прекрасно чувствует его любопытство.       — Рад, что ты перестал быть столь холодным, — рассеянно отметил Гарри, мягко прикасаясь к листьям папоротника, которые, повинуясь его магии, расцвели белоснежными цветами, самостоятельно отдавая лепестки в его ладони. — А спасаю я вас по смехотворно простой причине, я вами дорожу.       Люциус даже не знал, чему удивляться больше: тому, что в руках этого человека цветёт папоротник или тому, что он спасает их просто потому что дорожит, во что было трудно поверить после стольких знакомств, особенно со слизеринцами. Он даже забыл, что бывают другие люди, которые могут помогать не из-за выгоды, а просто потому что дорожат. Пусть даже и он любит свою семью, он никогда не позволял этому показываться, потому что с самого детства заканчивалось плохо, к тому же более тёплые чувства он испытывал только к сыну, а с Нарциссой что-то вроде дружбы, но только из-за обстоятельств.       — Не надо отвечать, Люциус, — улыбнулся Гарри, уловив каким-то своим внутренним чутьём, что Люциус действительно не знал, как на это реагировать. — Просто прислушайся и отдохни немного, Драко не обрадуется тому, что ты себя загоняешь.       Люциус промолчал, зная, что спорить с тем человеком, который знает тебя лучше — плохая идея, но скривился, что, впрочем, осталось незамеченным. В мыслях до сих пор не укладывалось, как это тот наивный мальчишка из воспоминаний вырос в человека, который будто бы устал от жизни и держит его слишком мало, а потому если он это потеряет, то просто попросит Госпожу забрать его. Он прикрыл серые глаза, продолжая наблюдать за тем, как детские руки тянутся к папоротнику и нежно-белые лепестки продолжают опадать в его ладони, а ведь этот папоротник ни разу не цвёл с тех пор, как Нарцисса приказала его посадить.       А Гарри просто улыбался, слепо тыкался ногами об деревья, но совершенно свободно чувствовал себя на улице, босой и растрёпанный, будто его совершенно не смущала утренняя прохлада, правда, Люциуса он тоже не смущался, легко усадив рядом с собой, и тот даже не смог ничего сделать, потому что внутренняя интуиция не вопила об опасности, а успокоенно спала, свернувшись калачиком. Люциус подавил в себе желание его проклясть, но руки у Гарри были тёплые и будто обещали спокойствие, которое в его жизни никак не наступало, потому что в этом году метка предательски темнела, а потом резко побледнела обратно, как раз после Самайна.       А потом оказалось, что ЗОТИ преподавало вместилище Тёмного Лорда, которое, по словам Гарри, он в этой жизни разоблачил на Самайн, несколько беспечно, но Северус тоже там был и вызвал авроров на пару с Минервой, которая хоть и была несколько своеобразна в отношении к своим львятам, в моменты сильной опасности вспоминала, что первый её долг — это защищать детей. Больше всего он удивился даже не этому, а тому, что он умудрился подружить слизеринцев и хаффлпаффцев, а позже и Драко на Самайн приехал другим, пусть он с возраста пяти лет стал меняться в другую сторону, в более мягкую, а потом понял, почему: потому что Гарри тоже в пять «поменялся», ведь сейчас ему тридцать один, а умер он в двадцать четыре. Вздохнув, он потёр виски, ощущая себя несколько уставшим, и даже уже не возмущался тому, что он Лорд и сидит на траве, как люди низшего сословия, спорить не было сил, так как сидеть за документами было ещё хуже. А потом пришло понимание, что Гарри ведь тоже Лорд и двойной.       — Как так получилось, что ты Поттер-Певерелл? — его действительно интересовал этот вопрос, так как все считали этот род выродившимся, а тут, оказывается, есть вполне себе представитель.       — Ну, ты ведь слышал, Хель называла меня своим наследником, а значит, я таким был всегда, просто я не проходил в прошлой жизни проверку крови на полное имя, только медицинскую, потому что не знал о ней, а зелья всё ещё никто не отменял. А Певереллы — наследники Смерти, а потому она дорожит нами. Всё просто, к тому же Мэй решила, что я идеально подхожу по магическим показателям, — он мягко улыбается и вдруг как-то неожиданно для самого Люциуса кладёт ему на лоб нежный лепесток, а потом всё тело окутало тепло, нежное, заботливое, будто из далёких воспоминаний, которые под тяжестью обязательств давно растеклись мутной акварелью. Неожиданно перестала болеть голова, спина и руки, а потом ещё и пара старых переломов, которые плохо лечились костеростом.       — Кажется, с тобой я перестану вообще чему-либо удивляться, — пробормотал он тихо, слишком устало от постоянного напряжения, даже не заметив, что его неплохо видно из окна Северуса, который прекрасно знает, как неосторожные действия Люциуса могут воздействовать на Гарри. Люциус говорил почти уже без стального холода, поняв, что оно мало влияет на этого человека, который и так за всю жизнь встречает только холод, он просто позволяет всё это, списывая на то, что он заработался.       — Это нормально, — совершенно бессовестно смеётся Гарри, просто тихо радуясь такому разговору, без идиотского аристократизма, без холодной стали. — Со мной против моей воли происходит много чего слишком интересного, например, я совершенно не удивлюсь, если кто-нибудь попытается в меня кинуть заклинание, а они сработают по-другому и обнаружится, что в моей голове три образа меня самого, и они обретут тела.       — Нет, спасибо, мне хватило рассказов Северуса о странном Поттере, который попал на его факультет и откуда-то знает про Лили, — тут же открестился Люциус, что Гарри позабавило, и он, не сдерживаясь, мягко улыбнулся, скрывая большие чувства.       — Ну, в тех воспоминаниях Лили фигурировала довольно часто, к тому же я хотел сказать, что никогда не желал её смерти. Северус не может перестать во мне видеть отца и жить прошлым, могу его понять, я даже был на его месте. Но я другой, совершенно другой человек, я не моя мать и не мой отец, хотя не спорю, гриффиндорство во мне в достаточной концентрации, поэтому так вот получилось, — он устало потёр переносицу, радуясь тому, что может не носить очки, потому что здесь они ему не нужны, о его слепоте вполне осведомлены, даже домовики, которым он тоже понравился, на удивление Люциуса.       — По тебе видно, что другой, как минимум, не помню ни одного Поттера с длинными волосами и слепого, — хмыкнул Люциус, прикрыв глаза от лёгкой прохладной дымки вокруг. Так как время приближалось к седьмому часу утра, стало теплеть, но всё равно пришлось накладывать согревающие чары, но вместо того, чтобы пойти доделывать работу, он неожиданно даже сам для себя проговорил. — Тебе стоит пойти спать.       — Вообще, есть такой, не помню, насколько давно он жил, но он был слеп и волосы у него были длинные, он же мне помогал одно время со слепотой, да и сейчас Рилей мне помогает, вместе с Юфимией и Флимонтом, — он устало вздохнул на предложение поспать. — Нет, я сегодня не смогу, потому что я уже вчера выпил третий раз подряд зелье Сна-без-Сновидений, а пить четвёртый раз — это подвергать себя опасности. Мне кошмары снятся, и моя смерть из этого даже не самое страшное.       Люциус вздохнул, взглянул на Гарри, наконец-то заметив, как тот выглядит уставшим с этой неизменно грустной улыбкой, и раздражённо нахмурился, но вопреки своему характеру, неприятию к маглолюбцам, он снял заколку, которой привычно убирал волосы со лба, когда работал, и всё же заколол ей волосы Гарри сбоку, открывая шрам, но сама по себе она исчезла и перестала осязаться. Он издал тихий смешок, когда увидел выражение лица напротив, потому что лицо вытянулось, зелёные глаза распахнулись, а губы были закушены, будто он изо всех сил старался не выглядеть столь шокировано, как есть на самом деле.       А Гарри действительно не мог поверить, что Люциус сделал что-то настолько… мягкое, даже заботливое, и сердечные осколки невыносимо запульсировали, прокатываясь болью по всему телу, заставляя даже мужчину в нелепых очках корчиться от невыносимых мучений. Он машинально схватился за свою мантию в районе сердца и постарался не подавать виду, как сильно это простое действие на него повлияло, как раскрыло старый шрам, который почти перестал быть столь воспалённым.       — Это избавит от лишних минут в кошмаре и ты осознаешь, что во сне, а потому сможешь прекратить его или поменять, — он проговорил это уже более холодно и, встав с трав, машинально применил очищающие, только почему-то на них обоих, и пошёл в сторону входа в мэнор, чтобы продолжить работу.       Гарри дотронулся до заколотых волос и потерянно смотрел ему вслед, пытаясь понять, за что так сильно его ненавидел Люциус из той жизни, если сейчас он вполне мирно говорил, даже позаботился, может быть, это из-за Драко, который теперь в школе под защитой не только Северуса, но и Гарри. Он грустно улыбнулся, надеясь сохранить в своих лёгких вечный запах сухого лета, яблок, клюквы, корицы и выпечки.       Гарри мягко посмеивался спустя несколько дней, услышав, как Драко сел рядом с ним на диване в библиотеке и постарался быть самым незаметным, пытаясь понять хоть слово из книги на шрифте Брайля, который читать нужно пальцами. Подавил в себе желание засмеяться уже в голос, так как его магия будет уже колоться обидой, а не любопытством, хотя это было настолько мило, что сидящая рядом Нарцисса тоже едва сдержала смех, прячась за какой-то книгой, судя по звуку. Он старательно сделал вид, что внимательно читает.       — Драко, это не читается зрением, нужно пальцами, — он всё же тихо засмеялся и, взяв маленькую ладошку в свою, положил пальцы на первую строчку. — Чувствуешь, вот таким образом я читаю. Не бойся, в этом нет ничего сложного, к тому же я уже привык. Если хочешь, я тебя научу.       Драко заинтересованно подобрался, а его магия тут же омыла слегка колючей волной интереса, любопытства и детского восхищения. Гарри мягко улыбнулся и, потрепав по волосам, снова поправил причёску на ту, что была на третьем курсе, мягко прикасаясь ко лбу, с осторожностью проведя по бровям.       — Не хмурься и расслабься, тебе ведь не обязательно его учить целиком и до полного автоматизма, просто, если тебе интересно, я бы мог показать. Я ведь знаю, что ты любопытный, — он тепло погладил его по макушке, почувствовав, как от Нарциссы повеяло умилением, и запах выпечки, мёда, черники, брусники, гвоздики, стал чуть ярче, заставляя вспомнить один хороший рецепт кексов, который он раньше готовил ей, от которого она была в восторге.       — Просто мне интересно, как ты живёшь. Ты меня не видишь, но при этом всё равно знаешь, где я, хоть ты и рассказывал, что это подарок от Бледной Госпожи, я всё равно не понимаю, — он неуверенно взглянул на него, что, в общем, было заметно Гарри только по его эмоциям, которые были переполнены детским любопытством.       — Тогда, хочешь, я тебе покажу? — он осторожно закрыл его глаза под настороженную магию Нарциссы и мягко начал говорить, зная, что порой его голос может быть мягче лебяжьего пуха. — Прислушайся, твоя мама перелистывает страницы книги, огонь издаёт тихий гул, потрескивая дровами, магия почти едва слышно звенит по всему дому, а чувствуешь, чай пахнет клюквой, воздух — теплом, бумагой и чернилами, мои руки тёплые, только кончики пальцев холодные, а по полу гуляют сквозняки.       — Нет, как только ты приехал, сквозняки прекратились, — тихонько возразил Драко, стараясь сконцентрироваться на ощущениях, а не на картинках, и вдруг точно понял, что вход слева от него и мама поднесла чашку к губам, листая новую страницу. — Это… удивительно!       — На самом деле, всё не так просто, иногда страшно просыпаться, но может быть однажды тебе это пригодится. Видишь, вот таким я вижу мир сейчас, хотя иногда я тебе завидую, порой я забываю, как выглядят дорогие мне люди, и запоминаю я их скопом звуков, запахов и ощущений. Хотя тебя я запомнил отлично, твои вьющиеся волосы не забываемые, — он тихонько смеётся, а на последней фразе уже тихо засмеялась Нарцисса, которая за происходящим следила крайне внимательно, понимая, что Гарри заботится о Драко, и это её умиляло, потому что, узнав полную историю этого человека, она поняла, что тот ведёт себя чересчур заботливо почти со всеми, даже не пожалел лепестка папоротника и применил на ней, что облегчило многолетнюю боль в спине.       — Ну не выпрямляются они! — он надулся и громко засопел, от чего Гарри подавил в себе новую волну смеха, рассеянно поглаживая по макушке.       — А тебе идут вьющиеся волосы, к тому же у твоего отца такие же, просто он тоже стесняется, — он смеётся, уже не сдерживаясь, и Нарцисса рядом издала сдавленный смешок. — И да, Люциус, подслушивать под дверью не хорошо, тебе не десять лет.       Гарри довольно усмехнулся, прислушиваясь, как дверь всё же открыли и в библиотеке появился столь родной запах сухого лета, яблок, клюквы, корицы и выпечки, от которого тут же стало тепло, будто Рождество перед камином встречаешь со всей своей семьёй. Потрепав Драко по волосам, он издал тихий смешок, стараясь не рассмеяться, как Нарцисса, которая всё-таки урождённая Блэк, а потому с чувством юмора у неё всё в порядке. Но всё же не удержался и тихо рассмеялся, спрятавшись за Драко, которого выше был на пару сантиметров, правда, это не помогло, так как Драко тоже едва сдерживался от смеха, подрагивая.       — Поттер, — выдохнул Люциус, будто эта фамилия объясняет все его неудачи и неловкости, которые происходили за последние две недели.       — Я тридцать лет и один год, как Поттер, к тому же я ещё и Певерелл, а также Северус произносит мою фамилию гораздо страшнее, — с готовностью выдал Гарри, возясь в светлых волосах Драко, не обращая внимания, как они под действием магии вернулись в своё первоначальное состояние, как вьющиеся и волнистые, а Нарцисса рядом снова закусила слегка губу, стараясь не рассмеяться. — На самом деле, я знаю, что ты там оказался случайно и услышал только последнюю фразу, но раз Малфои из меня вьют верёвки, должен же я как-то развлекаться.       — Благодарю за столь лестную оценку моих способностей по запугиванию, мистер Поттер, но всё же я предпочёл бы не вставать между идеальностью и Люциусом, иначе он будет нервным, — проговорил Северус абсолютно серьёзным голосом, едва ли материализовавшийся из темноты коридора, выныривая к стеллажу с книгами по зельеварению. Вот только его магия кололась весельем, и он просто слегка подтрунивал над Люциусом.       — Оставь меня, старик, я в печали, — буркнул Люциус на Северуса, массируя виски от усталости за бумагами, присаживаясь рядом с Нарциссой и также с интересом наблюдая, как Драко пытается повторять за Гарри, слепо тыкаясь в предметы, а тот мягко наставляет, следя за тем, чтобы тот не врезался и не причинял мебели абсолютно непоправимый вред. Со стороны это выглядело забавно, а осознание, что Гарри, будучи в таком состоянии, никуда не врезается, внушало даже уважение. — И вообще, мы просто извлекаем выгоду.       Тут уже издал смешок даже Северус, сразу спрятавшись за полками, откровенно наслаждаясь шоу. А Гарри только тепло улыбнулся, снова присев с книгой в руках на диван, проводя пальцами по выпуклым точкам, стараясь заставить себя сосредоточиться, но получалось откровенно плохо. Так как Драко не знал, чем себя занять, потому тут же подошёл к отцу, который обычно совершенно холоден к проявлениям любви сына, но в этот раз что-то будто намекнуло ему, вспыхнуло воспоминаниями из детства, что он даже не надел свою безразличную маску. Гарри приободряюще подтолкнул его в спину, от чего Драко тут же оказался в объятиях отца. Он счастливо улыбнулся и уткнулся носом в его шею. А Нарцисса рядом одарила Гарри волной благодарности, так как она сама не смогла добиться для сына более тёплого отношения, но сейчас она наконец сможет увидеть того счастливым, потому что он убедился, что отец его любит.       Гарри ощущал это семейное тепло, немного грустил, но всё же больше был счастлив за них, первый шаг в непростых отношениях отца с сыном был сделан, а со временем они станут лучше. Он вернулся к началу страницы, поняв, что прочитанное совершенно не уложилось в голове, а потом с тяжёлым вздохом отложил книгу, закрывая глаза и слушая, как все тихо переговариваются. Ощущение воровства чужого счастья стало проникать прямо в эмоции, и чувства будто пронзило это осознание, но стоило Драко снова сесть рядом с ним, он почувствовал облегчение.       Разговоры продолжились, лето заканчивалось и август, нежный август, тоже, скоротечно превращаясь в солнечный сентябрь, который будет изредка радовать лисьими свадьбами. Гарри постоянно пропадал в саду или библиотеке, а изредка навещавшие Юфимия и Флимонт на портретах в кулонах, смеясь, заключили, что Гарри действительно доберётся до любой библиотеки разных родов. Осталось только добраться до Певереллов, но там тоже придётся подождать, так как Певерелл-гард требует тела покрепче, так как род был давно прерван, то и особняк был давно спящим, а открытие может разорвать одиннадцатилетнее тело на клочки. Рисковать не хотелось, а потому он послушно ждал, когда его телу будет хотя бы восемнадцать.       Знакомство с предками Малфоев прошло совершенно случайно, потому что туда гости просто не попадают, так как не являются Малфоями, но он как-то умудрился попасть, исследуя дом, вот только выглядел он совершенно не подготовленным к этому. Весь растрёпанный, босой, в домашнем свитере, который купил у маглов, без иллюзорных очков, которые обычно скрывают его слепоту, без соответствующих лорду регалий, только с палочкой, по привычке которую положил около запястья. Всё же когда тебя постоянно хотят убить, это оставляет свой отпечаток.       Он совершенно не планировал так представать перед ними, но пришлось знакомиться так, в восторге от него особо не были, пока не увидели, что в теле двенадцатилетнего мальчика находится тридцатилетний мужчина, а слепота — это плата Магии за перемещение на столько лет назад. Тогда им заинтересовался Абраксас, так как такой любопытный экземпляр ходит по поместью.       — И что же было в том будущем, которое ты видел? — голос портрета был тихим, вкрадчивым, но более хриплым, чем у Люциуса, что сразу дало ему определение, кто говорит.       — Ну, как сказать, — он усмехнулся, хищно оскалившись, вспоминая, кто именно затащил к Тому Реддлу Люциуса, а это был именно Абраксас. — Чтобы весь ваш род остался в живых, Тома Реддла я убил. Не хочу этого рассказывать, я всё равно здесь, чтобы всё исправить.       На этом все поняли, что шутить с этим мальчиком очень опасно, как беспечно это делает Люциус, что даже не подозревает, как повезло ему, что он почему-то дорог мальчишке, иначе бы уже не пожалел, а бесстрашно отправил в Азкабан умирать от безумия. Дальше знакомство прошло более спокойно, потому что они увидели, какой этот Поттер, который ещё и вдобавок Певерелл, опасный человек, а значит, и знакомство с ним выгодно. Именно из-за этого Гарри едва сдерживал смех, так как тут Малфои не меняются.       Слишком много он им не рассказал, просто представился, как следует, обсудили возможное будущее, а потом отпустили. Гарри даже не обратил внимания, как заинтересованно покалывалась магия портретов ему вслед, пока за пару дней до похода в Косой переулок Люциус не обратил внимания на то, что Гарри постоянно ходит без обуви. И никак не мог поверить, как Гарри не мёрзнет, раз так часто бродит босиком, он не мог даже подумать, что его вечно холодный мэнор ради этого мальчишки подогреет полы, будто заботясь.       — Просто дом не хотел, чтобы я замёрз, и подогрел полы. А ты привык контролировать его полностью, и он не перечит, — тепло отвечает Гарри, терпеливо отложив плеер в сторону, будучи абсолютно уверенным в своих словах, как и в прошлый раз, спустя месяц совместной жизни, после войны. — Так получилось, не беспокойся, я здесь именно как гость и не могу ничего сделать сверх этого.       Люциус нахмурился, совершенно не понимая, как так получилось, что все правила с Гарри совершенно бесполезны, и он живёт по каким-то своим, которые отбивают Аваду, как теннисный мячик, после Поцелуя Дементора оживляют в пятилетнем теле, слепым дают возможность играть в Квиддич. Как вообще ему объяснить, что мэнор просто не может выполнять не оформившиеся желания, так как для него в детстве этого не делал. Губы сжались в тонкую полоску, и пришлось промолчать, горло будто перехватило. Махнув рукой, он тяжело вздохнул.       — С тобой ни одни правила не работают, да? — со вздохом на губах спрашивает Люциус, совершенно не представляя, как вообще можно нормально на это реагировать.       — Просто ты не пытался взглянуть на них по-другому, — мягко говорит Гарри, ободряюще прикоснувшись кончиками пальцев к его плечу, стараясь скрыть в себе ту нежность, которую хотелось подарить этому человеку. Руки слушались его отлично, давили в себе то, что однажды уже было разрушено, и сжимали тонкое стеклянное сердце, потому что от второго удара будет оправиться сложнее, намного сложнее.       На этом Люциус решил себя не мучить и просто ушёл.       В день сборов они всё-таки зашли в Горбин и Беркс, как в прошлый раз, только на этот раз, Горбин был несколько обескуражен приходом Поттера, а на моменте, когда тот попытался уменьшить деньги, которые заплатил за заказ, наткнулся на иллюзорный взгляд Гарри, отчего тот вздрогнул. Он ухмыльнулся, изящным жестом отодвинув зонтиком его руку от денег, а брови изогнулись от насмешки, сквозящей в жестах. После этого Горбин стал обращаться к нему гораздо уважительнее.       Косая Аллея встретила привычным запахом множества людей, которые сновали в разные стороны, но столпились около «Флориш и Блоттс», это и напомнило, что на втором курсе будет выскочка Локхарт, которого он не переносил и, вспоминая его лицо, не мог даже представить, что же такого люди нашли в нём, если сам он не идеал, книги — чушь собачья, а что ни слово, то вознесение себя любимого. Пришлось покорно идти туда, так как Драко всё равно требовались эти отвратительные учебники, в которых не было даже и толики полезной информации.       — Если честно, я его уважаю только за то, что он может любую ситуацию повернуть в свою сторону, а так, он абсолютно отвратителен, — пробурчал Гарри для Драко, магия которого рядом кольнула пониманием.       Толпа всё-таки расступилась, хотя, если честно, Гарри ни за что бы не сунулся в неё, но необходимость толкала на столь необдуманный поступок, пока на него не обратил внимания сам Локхарт, от чего Драко рядом тоже был не в восторге, учитывая, что это может закончиться избиением его отца. Оба вздохнули и приготовились к тому, чтобы знакомиться с этим типом.       — Не может быть! Это же сам Гарри Поттер! — провозгласил Локхарт, и все там присутствующие тут же обратили на него внимание, что сопровождалось потоком чужой магии, которая откровенно напрягала и перегружала лишней информацией. Локхарт цепко ухватился за его плечо, но, к его удивлению, довольно сильные пальцы тут же впились в кожу, оставив от ногтей парочку царапин. — Я, как ваш будущий преподаватель, просто обязан запечатлеть этот момент. Два великих героя, на первой полосе газет.       — Очень невежливо хватать за плечи человека, которого вы едва знаете, — его голос стал почти ледяным, словно снег, попавший за шиворот, только сейчас прямо в кровь, разносясь колкими иглами по жилам. Перед ними будто совершенно не маленький мальчик, которым легко помыкать, а взрослый, которому палец в рот не клади, целиком проглотит. Он нарочито заметно отряхнул плечо, за которое его схватили и скривился, чем вызвал почти у всех дикое бешенство. — Даже если вы столь популярны, что опустились до самолюбования, а потому абсолютно уверены, что каждый будет рад контакту с вами.       Это был удар ниже пояса, но Гарри весь второй курс мечтал хорошенько отпинать его по почкам, а сейчас выдалась возможность это сделать словесно. Вот только вездесущие Уизли уже были тут. Запах гнилой плоти, крови и грязи совсем перекрыл другие, особенно сильно пахло от Артура и Молли, от детей порой пробивалось что-то другое, но слишком слабое, уже почти раздавленное.       — О, то есть Малфои, с которыми ты якшаешься, не такие?       На этот выпад Люциус только ухмыльнулся, издевательски ухмыльнулся, нарочито небрежно взяв с полки книгу за довольно кругленькую сумму про тёмные искусства и, полистав, отложил с напускной брезгливостью. Совершенно не обращая внимания на то, как продавец и фотограф пляшут вокруг них, чуя драку.       — Ни разу не видел, чтобы Лорд Малфой или Драко, стоя перед зеркалом, говорили, насколько они исключительны в своей абсолютной неотразимости. Лорд Малфой много работает, Драко учится, не вам говорить мне с кем общаться, — он ухмыльнулся, совершенно так же, как когда-то ухмылялся ему Драко, издеваясь над его попаданием в газету, вот только теперь собеседника ему не видно, и только магия Артура оповестила, в каком он бешенстве. А вот Люциус в совершенном шоке, хотя явно не терял себя от эмоций. Вот только он тут же повернулся к запаху апельсинов и понял, что совсем рядом близнецы, он им вполне дружелюбно махнул, пожимая руки, которые они ему протянули, называя безошибочно их имена. — Привет, Фред! Привет, Джордж!       — Привет, Несносный… — начал Фред, обдавая запахом апельсинов, лайма и мяты, а иголки кололись весельем.       — …ты Змей! — закончил за него Джордж, в свою очередь добавив ещё апельсинов, вина и кардамона, судя по тому, как магия кололась, ему тоже было забавно.       — Фред! Джордж! — строго начала Молли, магия которой не отличалась особым приятным запахом, а потому гнев почти душил и заставлял слезиться глаза. — Я запрещаю вам с ним общаться! Он только что оскорбил вашего отца и мистера Локхарта!       Близнецы вздохнули, они хоть и любили своих родителей, но отец ведь сам нарвался, а этот Локхарт сам по себе отвратителен, даже Рон мысленно согласился с ним, потому что не вмешивался, хотя Перси пришлось его держать, когда отец нарвался. К тому же иногда родители вели себя странно, а после прочтённой книги, которую им дал Гарри, они с подозрением относились к такому халатному отношению к их положению в обществе. Они оба повернулись к матери, но Гарри остановил их, смотря будто бы сквозь них.       — Вам не кажется, что вы ущемляете их выбор, я ещё ни разу им не навредил, можете не беспокоиться, а то, что я слизеринец, то это дискриминация, — он фыркнул и обратил наконец внимание на столпившихся людей, точнее, на их магию, которая стала клубиться слишком большим количеством эмоций, особенно противоречивых, которые ему очень сильно мешают.       Магия Артура стала ещё более агрессивной, и Гарри молниеносно раскрыл перед Люциусом свой зонт, от чего кулак тут же съехал вниз, заставляя мужчину едва ли не упасть на пол, и Гарри немного пошатнулся для вида, а то уж больно палиться нельзя, всё же он только второкурсник. Люциус неожиданно положил ладонь ему на плечо, а его магия и запах окутали благодарностью, потому что перед отцом уже успел встать Драко, а он мог пострадать, в отличие от Гарри. На губах появилась улыбка и, легко закрыв зонтик, обвязывая его лентой, он поднял иллюзорный взгляд на поднявшегося Артура.       Про Локхарта уже вся толпа забыла, что тому очень не нравилось, но драка ему самому была интересна, ведь второкурсник легко, будто играючи, остановил взрослого мужчину, просто раскрыв зонтик, на который он до этого опирался, пришлось даже промолчать на оскорбление. Гарри его душевные метания замечал из-за магии и противного перешёптывания с фотографом, который потом доложит ситуацию Рите Скиттер, и та найдёт, из чего раздуть скандал. Пришлось переступать через себя, когда Локхарт опять завёл свою шарманку про героев, и в руки учебники ему всё равно всучились. Правда, он просто вручил их Драко, а сам решил остаться без этой мутной чуши, которую назвали учебниками.       Стоило выйти из душного помещения, Гарри, не сдерживаясь, шумно выдохнул, словно стараясь весь запах Уизли прогнать из своих лёгких, голова кружилась от такого испытания, и ему пришлось схватиться за Люциуса, потому что падать на камни совершенно не хотелось.       — Гадость какая эти толпы, — пробормотал он, пытаясь удержать себя на ногах, как сквозь вату слушая, что ему говорит Драко. Спустя пару минут его отпустило и он облегчённо вздохнул.       — Полностью солидарен, — в ответ проговорил Люциус, вспоминая, что в Омуте Памяти он остался с унизительным фингалом на лице, а сейчас был под надёжной защитой, и это почему-то не уязвило, дало лишь ощущение уюта, будто всё правильно, и так должно было быть с самого начала.       Гарри только устало улыбнулся, и это выражение было будто бы чуждо этому детскому лицу, но вот для его настоящей внешности, которую он видел, это выражение усталости было почти нормальным, почти не уходящим с него. Люциус иногда задавался вопросом, чем они стали так дороги этому человеку, что он постоянно защищает, будто оберегает от бед. Сердце заныло, даже отец всегда был к нему холоден, он даже понимал, почему, но это было с самого детства, а сейчас этот странный мальчишка, будто буфер между ним и сыном, помогает своей мягкой улыбкой, успокаивает словами. Защищает. Малфои всегда защищают свою семью от внешнего мира, но впервые кто-то оберегает их внутри, помогая найти взаимопонимание.       Пришлось срочно сворачивать свои мысли, потому что стоило сосредоточиться на более важных вещах вроде покупок и заказать новый, более мощный артефакт для защиты разума и предупреждений от зелий.       — Кому-то подарите? — интересуется старый мастер, который всегда делает слишком хрупкие артефакты для совиной почты. — Просто на вас уже изумительной работы артефакт, кто-то очень старался для вас, стараясь уберечь от всего на свете.       Гарри рядом вздрогнул, стараясь не выдавать своего удивления на лице, а Драко как-то хитро улыбнулся, зная, что за артефакт, и кто его делал. Мастер кольнул своей магией, как хвойными иглами, выражая хитрое веселье, но, заметив, как Люциус удивился, магия которого холодной волной омыла Гарри, тут же стал обеспокоенным.       — Вы разве не знали? Вот этот кулон, который вы носите, он изумительной работы защитный артефакт, — отчего-то его хриплый, старческий голос лучился весельем, будто он что-то знал такое, что другим неведомо.       — Честно говоря, это чей-то подарок, но я так и не узнал, кто отправитель, он в письме не упоминал о мощности артефакта, — голос Люциуса как всегда холоден, магия привораживает, мягко направляя собеседника в нужном русле, а голос на четверть вейлы завлекал, почти подчиняя.       Гарри с нежностью подумал, что хотя бы в этой жизни Люциус оценил его подарок и хотя бы примерил, от этого тепло разлилось по всему телу, на щеках расплылся жар, а ноги почти подкосились, пришлось прибегнуть к пушистости своих волос, которая скрыла румянец. Мягко улыбнувшись, он прислушался к дальнейшему диалогу, ощущая, что хотя бы сейчас он сможет защитить его. Это вселило уверенность.       — Тогда вам стоит узнать, судя по всему, этот человек очень вас любит, — улыбнулся мастер, всё же получив заказ, но уже для сына, вот только мастер повернулся к Драко и загадочно улыбнулся. — Если только на лето, шарф зачарован, в нём один заряд для защиты и аппарации на безопасное расстояние. Кто-то очень постарался.       — Что ж, на лето, так на лето, — проговорил в ответ Люциус, а Гарри рядом постарался успокоиться, так как мастер прекрасно видел, чьи это творения, но повезло, что он решил не рассказывать об этом, а просто указал на то, что изготовитель явно любит его. И это было правдой, которая актуальна до сих пор, даже спустя семь лет.       От мастера они ушли через некоторое время, а Драко прямо сносил игольчатым весельем, так как он явно записался в свахи, правда, только тогда, когда они вырастут, уж это он прекрасно понимал, вот только это совершенно безнадёжно. Гарри устало вздохнул, шёл, слегка облокачиваясь о зонтик-трость, легко лавируя в толпе звуков, безвкусных запахов, потоков дыхания, заставляя Люциуса и Драко только удивляться его мастерству. Дальнейшие покупки прошли ещё более спокойно.       Август закончился, и сентябрь, нежно обхватив ладонями время, стал поджидать их в свой первый день в школе, втягивая в круговерть учёбы. Гарри улыбнулся, стоило ему почувствовать привычный запах гари, угля и множество безвкусных запахов людей, только на этот раз было много тех, кого он знал в прошлом, только Луны и Колина не было, так что он просто зашёл в наименее заполненный вагон и постучался туда, где уже сидел Драко с Блейзом, обсуждая нового преподавателя по ЗОТИ. Год обещал быть невыносимым на этом предмете.       Гарри улыбнулся, слушая, как они обсуждают Локхарта, придумывая обидные прозвища, а потом замолкли, видя вошедшего, но их магия закололась весельем и радостью. А позже вдруг к ним постучал кто-то ещё, запах леса, сена и сосновой смолы ясно дал понять, что это Невилл. Он вздохнул и открыл ему дверь, ощущая исходящее от него стеснение, а шуршание одежды дало понять, что он теребил пальцами подол мантии.       — Привет, Невилл, — мирно проговорил Гарри, зная, как тяжело тому начинать диалог первым.       — Эм, привет… Я могу поехать с вами? — тихо проговорил он, а магия разлилась волнением, на что Гарри только улыбнулся и, машинально уже дотронувшись до одной из серёжек в виде физалиса, отступил в сторону.       — Можно, — он улыбнулся и обернулся на Драко с Блейзом, кивком дав понять, что Невилл желанный гость в купе. — Мы тут обсуждали как раз нового учителя по ЗОТИ, тот ещё му…       Драко доброжелательно зажал ему рот на неприличном ругательстве, а Гарри только фыркнул, сев наконец поудобнее, прикрывая глаза и слушая, как в разговор уже включился Невилл, неожиданно вписавшись в эту истинно змеиную компанию, но одним Невиллом это не закончилось, потому что потом к ним подсели близнецы и, что неожиданно, Лаванда Браун, которая чувствовала себя несколько неуютно в обществе слизеринцев, но, кажется, по реакции Невилла и близнецов решила, что именно эти хорошие.       Гарри не мог перестать улыбаться, потому что здесь враждующие два факультета вполне мирно общаются и почти дружески спорят, а Лаванда на самом деле хоть и имеет склонность к сплетням, а также к предсказаниям, вполне умная и милая девочка, которая всё-таки смогла нормально общаться со слизеринцами. Стало тепло от воспоминаний, накативших на него, когда он учил Отряд Дамблдора, прячась в Выручай-комнате от Жабы-Амбридж. Лаванда тоже смогла учиться Патронусу, к тому же вполне преуспела в этом. В груди снова защемило, и пришлось хорошенько успокоиться, чтобы всё-таки заставить себя включиться в разговор.       — Фред, отстань от моих очков, — проговорил Гарри с закрытыми глазами, так как все были уверены, что он видит, а потому крайне удивились, что он безошибочно определил близнеца и что тот делает, кроме, конечно же, Драко, который знал, что для него ничего не поменялось. Особенно это стало очевидным по сдавленному чертханию Фреда, которого опять спалили. — Я уже говорил, что определяю вас по запаху.       — Это всё ещё вызывает вопросы, потому что ты как-то определил, какой запах относится ко мне, а какой — к Джорджу. Не могу поверить, что кто-то нас различает, — проворчал весело Фред, тут же отойдя на безопасное расстояние, встав рядом с Джорджем.       — Это не сложно, вы ведь два разных человека, а не клоны, так что и различаетесь по поведению. И не смотрите на меня так удивлённо, — ответил Гарри, хотя он и по определению не мог видеть выражения лиц людей, только чувствовать покалывание магии от их удивления, правда, это было несколько раздражающе.       Джордж и Фред сначала даже не знали, как реагировать на этого Поттера, который действительно их различал: впервые кто-то мог их различить без каких-либо опознавательных знаков, просто потому что мог и попытался это сделать. А потом они засмеялись, Гарри отчётливо почувствовал колебание их эмоций, ставшее неопределённостью, смеяться или плакать. Конечно, они позже успокоились, и разговор пошёл в мирном русле, хотя Гарри не поделился секретом, которым он отличал близнецов, так что те этим нагло пользовались.       Спустя время они наконец-то доехали до Хогвартса, и Гарри спокойно следил за фестралами, которых никто не видел и даже не задумывался, почему везут их так точно, без ошибок. Тонкие губы растянулись в улыбке, и он вспомнил первую встречу с девочкой, у которой серёжки в виде редисок, читающей перевёрнутый вверх ногами журнал. Сейчас же она, как и все первокурсники, плыла по чёрному озеру, скорее всего просветив всех вокруг про мозгошмыгов и морщерогих кизляков. Мимолётно погладив костлявую шею фестрала, он сел на свободное место.       Он улыбнулся шире, стоило ступить в Большой Зал, и множество запахов тут же ударило в нос, забиваясь в лёгкие; грудь тут же сдавило, и пришлось вспоминать, как жить в мире, где всё смешивается, чередуется и мешает сосредоточиться, где множество голосов, сердцебиений, шагов и просто людей. Пришлось набрать побольше воздуха и успокоиться, что помогло в адаптации. Сев за слизеринский стол на самом-самом краю, он прислушался к распределению первокурсников.       — Лавгуд, Луна! — объявила Минерва, голос которой был привычно холоден и строг, все первокурсники распространяли некоторое опасение из-за неё.       Гарри тут же улыбнулся, слыша летящий детский шаг, мечтательное бормотание и шуршание ожерелья из пробок из-под бутылок сливочного пива, которое точно не забывается. Шляпа долго молчала, а потом всё же озвучила свой вердикт.       — Рэйвенкло!       Луна тихо засмеялась, совсем тепло и по-детски, не обращая внимания на негатив, который лился со всех сторон, особенно, когда она вместо стола Рэйвенкло подошла к слизеринскому. Гарри встал со своего места, и летящий шаг подруги тут же ускорился на бег. Она узнала, она прекрасно помнит, всё-таки Луна — любимица Соялы, та, памяти которой подвластно время. Он тепло улыбнулся, и Луна просто налетела на него, обняв за шею.       — Гарри! Я так рада тебя видеть! — он действительно смеётся, где-то по пути она уже потеряла свою обувь, благополучно списав на ворующих нарглов, которым нравится её обувь. — Мальчик из чулана всё ещё плачет, да? Осколки по-прежнему под осенним клёном?       Гарри грустно улыбается, прекрасно понимая, о чём она говорит, хотя весь зал погрузился в недоумение, наблюдая за этой странной картиной, когда двенадцатилетний мальчик кажется будто намного старше, а девочка кажется совершенно сумасшедшей, будто спрашивает полную бессмыслицу, но он её понял. Тишина была почти ощутимой, будто её можно потрогать.       — Мальчик из чулана больше не плачет, Луна, мальчик из чулана прячется под изумрудным зонтом слепого подростка. Слушает старые разговоры и совершенно забыл осколки под воздушным замком, спрятанном в земле под осенним клёном. Осень тогда хохотала.       — Мозгошмыгов вокруг тебя слишком много, ты стал тусклее, — отвечает она с мягкой, чуточку грустной улыбкой, вот только кроме Гарри её никто не понял, потому что тепло засмеялся и потрепал по немного спутанным волосам, звякнув тонкими браслетами-артефактами.       — Октябрь злой, октябрь говорит с небом и не дарит подарков, октябрь безумно любит игры. Осень хохотала и учила зиму не ловить людей в снег, — голос Гарри разрезал тишину не детским горем, которым трудно не захлебнуться, казалось, что где-то в глубине души он уже давно погребён, но что-то держало его здесь, он научился с этим жить. В зале продолжала висеть тишина, множество разных запахов смешивались, выражая покалыванием степень замешательства, даже Дамблдор никак не мог справиться с оцепенением, который вызывает тот диалог.       — Осень хохотала, Сояла играет, её шутки безобидны, но осколками порой врезаются в глаза, даже если для тебя больше не имеет значения свет, не огорчайся. Мальчик из чулана устал плакать, — она тепло улыбается, пусть и Гарри этого не видит, а запах дождя, пыли после него, свежескошенной травы отчётливо кольнул знакомой нежностью, которую она выказывала, когда успокаивала его.       — Спасибо, Луна, а теперь беги, тебе предстоят повторы.       Луна смеётся, она совершенно мечтательно вздохнула, ожерелье из пробок тихонько постукивало, а босые ноги тихо ударялись о каменный пол, пропитанный магией. Её волосы так же шелестели, она продолжала витать в облаках, всё-таки Время, или же Сояла, довольно сильно влияет на сознание её любимчиков, и они видели истину, видели историю, они постоянно витали в облаках, зная то, что давно забыто, просто никто не пытался спросить, но именно правильно спросить.       — Сояла желает однажды познакомиться! — бросает она вслед, упорхнув за стол Рэйвенкло, который всё-таки очнулся и похлопал ей, хотя и не так резво, считая её слишком странной даже для их факультета.       Гарри сел обратно за стол, прервавшееся распределение продолжилось под настороженные эмоции МакГонагалл, которые были как пыльный ветер, в котором затесался песок, забившийся в глаза. Дальше прислушиваться не сильно хотелось, кроме того, когда Колина распределят, а потом уже и вообще решив поспать прямо сидя, но потом пришлось поддержать пир. Принюхавшись, он скривился, тихо попросив своего домовика заменить еду и напиток, решив, что клюквенный чай будет самое то. Драко рядом сделал то же самое, вздохнув.       — Эта девочка Луна, да? Почему она так странно говорит? — тихо спросил он, надеясь, что среди такого гула голосов его слышно.       — Да, это Луна, понимаешь, Сояла это одна из сестёр. Есть Магия, Смерть, Время и Жизнь, те, кто нравится Сояле, отчего она делится чем-то своим, то есть Времени, они несколько потусторонние, но она прекрасно всё понимает, просто отвечает по-другому. Она любит витать в облаках, а потому кажется совершенно не от мира сего. Я наследник Смерти, поэтому тоже веду себя иногда не от мира сего, ну и, возможно, Магия считает меня интересным. В общем, не обращай внимания, если нужен перевод, то спросишь меня, если, конечно, эти слова она не сказала лично тебе, смотря в глаза. Такие ты должен понять сам, — отвечает Гарри, смеясь с того шока, который испытывал Драко и, применив заклинание, едва сдерживался, чтобы не расхохотаться неприлично громко. — Позже я объясню тебе.       Объяснить не получилось, потому что Гарри постоянно получал вопросы об этой девочке, самыми тактичными оказались слизеринцы и хаффлпаффцы, хотя казалось, что должны быть рэйвенкловцы, но нет, они в погоне за знаниями, решили, что они говорили на каком-то своём языке, а потому приставали, конечно, не все, но иногда казалось, что их очень много; Гриффы тут же ощерились на него, кроме Невилла, Колина, Лаванды, близнецов, Гермионы и Рона, некоторые из них также нейтрально спрашивали, но быстро сдувались. Слизеринцы хоть и любят чужие секреты, но специально их узнают, только если им это выгодно. А хаффлпаффцы просто тактичные, мягкие коричные булочки, которые решили, что это не их дело.       Только к отбою его отпустили, и он смог пойти в свои покои, где сел на кресло с кружкой клюквенного чая, окружённый запахом сухого лета и с лежащим на тарелке кусочком яблочно-коричного пирога.       Облокотившись о мягкую обивку, он устало вздохнул, в мыслях просто кавардак, потому что Луна единственная помнит всё, что произошло, потому что она наследница Соялы, но это всё равно выбивает из колеи. Милая, нежная Луна тоже всё помнит, даже скорее всего его нелицеприятную смерть от дементоров. Хотелось спросить, что было после, но всё-таки сейчас это уже не важно, потому что не случится.       Вспомнилось, как Люциус провожал их на перроне, его магия, такая же вкрадчивая, как и его голос, мягкая, почти ластилась лёгким теплом, а также гордостью. Сердце каждый раз ныло, пульсируя разбросанными осколками под руинами воздушного замка, но всё же хотелось хоть каких-то тёплых отношений, даже просто на уровне хороших знакомых, а потому он улыбался. Как и всегда. Сейчас же наступила усталость, от которой хотелось убежать куда-нибудь, например, в сон, но его не было, и он решил, что стоит хотя бы заняться делами.       — Алка, — тихо позвал домовушку Гарри, которую ему предоставил Хогвартс. — Принеси мне документы, сегодня я не усну. Зелье уже принимал три дня подряд, так что больше нельзя.       — Хозяин совсем себя не бережёт, — буркнула грустная домовушка, перенося все документы на столик, и стала теребить чистенькую наволочку с гербом Хогвартса.       — Я знаю, Алка, прости уж. Спасибо, можешь быть свободна, но если тебе хочется, то и чем-то заняться, как всегда, — он улыбнулся, зная, что Алка обожает намывать весь сервиз, который ему подарила Петунья на одиннадцатилетие, когда узнала, что у детей, вступивших в Лордство, свои апартаменты, ну или покои, в том контексте это означало одно и то же.       — Да, хозяин, — обрадовалась Алка, с тихим хлопком исчезнув в другую комнату, где стала с радостью протирать сервиз, восстанавливая любые повреждения. Гарри только смеялся, зная, как домовики любят убираться, они же всё-таки не люди.       Он тихонько вчитывался в бумаги, переводя их на шрифт Брайля, успев научиться читать довольно быстро, всё же практика постоянная с его-то титулом. На губах иногда играла улыбка, когда вспоминались попытки Драко научиться этому шрифту, и он делал успехи, хотя зачем ему это, он совершенно не знал, но пусть учит, если ему нравится, возможно, он будет присылать письма на этом шрифте, было бы очень мило. Поправив свои серьги в виде физалисов, он откинулся на спинку, ведь его ожидала бессонная ночь, как и привычно.       Вот только раздался стук в его покои, вызвав темпус, модернизированный Рилеем для слепых, озвучивающий время. Бесцветный голос сообщил, что уже перевалило за полночь. Он вздохнул и поплёлся открывать. Бесшумно скользнув по ковру, он тепло улыбнулся, учуяв запах клюквы, выпечки и мёда; осторожно взяв дрожащего мальчика за руку, он мягко подвёл его к камину, с тем самым креслом и диваном рядом.       — Кошмар, Драко? — он тепло погладил его по макушке, заботливо усадив у огня и всучив в руки чашку клюквенного чая, который ему услужливо подала Алка.       — Угу… — смущённо пробурчал он, не привыкший с таким к кому-то обращаться, даже мама редко об этом узнавала случайно, от проговорившихся домовиков, а отцу он очень боялся говорить об этом, потому что он бывает порой слишком холоден.       Гарри мягко улыбнулся, укутав в плед, связанный собственными руками, даже без спиц, из толстой шерсти, с полной осторожностью и гораздо медленнее, но всё же аккуратнее, чем предполагалось. Он не знал, какого именно цвета эта шерсть, потому что редко пользуется услугами Хогвартса, всё-таки не всегда он сможет ему помогать, так что он привык просто слушать описания продавца, которым почему-то нравится описывать всё и вся. Поняв, что Драко успокаивается, осторожно сел рядом, взяв его ладошки в свои.       — Ты расскажешь мне или предпочтёшь сказку? А может сразу всё вместе? — он улыбается, его глаза закрыты, очки где-то на столе, но было понятно, что он рад Драко, всё-таки уже забота искренняя, и старые обиды из детства давно забыты, ведь за те года, которые он провёл в Малфой-мэноре, он стал считать их своей семьёй, даже если те его таковым не считали, но всё же контактировать приходилось.       — Сразу всё, — тихо ответил Драко, кутаясь в плед, иногда отпивая от чашки чая, стараясь собрать мысли в кучу. — Мне снилось то будущее, которое ты видел, только после твоей смерти. Отец попал в Азкабан, я был в соседней камере, ещё были близнецы Уизли, Лавгуд, Лонгботтом. Было холодно, а дементоры постоянно ошивались вокруг. Это было очень глубоко под землёй. Отец старался нас подбадривать, хотя не сказал бы, что у него хорошо получалось. Мне что-то Луна говорила про шутки Соялы, но я не слишком понял, а ещё мне снилось, как мы умирали. Это случилось быстро, сразу после того, как отец попытался нас вытащить. У него наверно бы даже получилось, если бы... не дементоры. Я впервые видел его... в таком отчаянии.       Лицо Гарри окаменело, улыбка одеревенела и, тяжело вздохнув, он облокотился о спинку дивана, взяв себе успокоительное из лапок заботливой домовушки. Сердечные осколки взрывались болью, будто шиповником прорастая сквозь его мышцы, прямо из крови, разрывая вены, заставляя почти задыхаться. В уголках глаз скопились слёзы, но плакать не хотелось, только бы прекратить удушливый кашель и хрип. У Соялы действительно порой жестокие шутки, как в тот момент с квиддичным матчем, так и сейчас, кошмар, который приснился Драко.       — Этого не случится, — хрипит он, судорожно сжимая в своих пальцах чашку чая, стараясь взять себя в руки. — Всё хорошо, Драко, ты не умрёшь, никто из вас не умрёт.       Он прикрыл глаза, а потом у его рта образовалась горькая складка. Так значит Рона и Гермиону опаивают тоже, может быть, они никогда не хотели ему врать, а значит они всё-таки были его друзьями. Ведь бывают же иногда чудеса? Он не просил никогда много, он лишь хотел семью, многочисленную, ему не нужны были ни деньги, ни слава, но это всё есть, а семьи вот так и не появилось. Он понадеялся, что удастся уговорить Северуса ему помочь втайне от Дамблдора, стоило хотя бы попробовать в дань тем отношениям, которые были, хотя бы ради ощущения нужности в те моменты, когда он думал, что навечно будет один.       — Почему мне вообще приснилось это? Я ведь не должен ничего помнить, — тихо спросил Драко, спрятав лицо в плечо, кутаясь в одеяло и походя на утёнка.       — Ты и не помнишь, Славный, просто у Соялы иногда шутки несколько… своеобразные, да хоть те же вещие сны, то же самое, что насмешка, — он хмыкнул, и через черты двенадцатилетнего мальчика проступили черты уставшего мужчины, которому тридцать один, но ощущает он себя намного старше. Потрепав Драко по макушке, он мягко повёл в комнату, укладывая в кровать. — Не думай ни о чём, я расскажу тебе сказку, о нежном августе и клюквенном чае, о цветах из тюля и улыбках.       Сказка странная, в ней были знакомые люди, знакомые имена и знакомые образы, в которых он описывал не внешность, а запахи и ощущения, которые испытывал при контакте с ними. Драко сонно прислушивался к маленькой мечте этого человека, понимая, что сейчас он рассказывает что-то неимоверно личное, которое не рассказал бы в другой ситуации, но сейчас, после потрясения, вернулся к своей защитной реакции, к выдумыванию того, что его успокаивает. Вот только успокаивает его мечта о семье, которую он так и не смог убедить стать ею.       И где в том будущем, которого больше не случится, Люциус Малфой не мог поверить, что нежный Август в чужих глазах угас навсегда. По его вине.       Гарри по привычке спал в кресле, Алка только вздыхала, и утро встретило больной спиной, послевкусием от кошмара, которое проявлялось остаточными образами его воспоминаний, а также желанием встретиться лбом с ближайшей стеной, но всё-таки ему ещё мир спасать, а потому, хорошенько набрав в лёгкие воздуха, решил выпить кофе. Драко выполз только спустя пару минут, с похожими чувствами усталости и недовольства.       — Что нас сегодня ждёт? — тихо спросил Драко, продолжая кутаться в плед, судя по шуршанию шерсти и будучи босым, что выдало шлёпанье по полу.       — Тебе прямо или соврать? — задал риторический вопрос Гарри, усмехаясь и допивая вторую чашку крепкого кофе, наслаждаясь малиной в ней.       — Ясень пень, прямо, — совершенно не аристократично буркнул Драко.       — Фу, какие выражения, Драко, — усмехнулся Гарри, допивая кофе и одновременно причёсываясь да отряхиваясь, так как уснул прямо в кресле в школьной мантии. — Сегодня нас ждёт Локхарт во второй половине дня, а мне напомнить, какие вопросы нас ждут?       Драко рвано вздохнул сквозь зубы, а магия уколола раздражением от всей этой ситуации, потому что знания будущего иногда дико мешают представлять мир проще, чем он есть на самом деле. Гарри усмехнулся и, привычно поправив свои браслеты, а потом и брошь, данную Люциусом, он сразу сказал, что брошь старая и иногда барахлит, к сожалению, Гарри её не видел и не мог починить. На ощупь, когда он её попробовал, это оказалась змейка, а, по словам Драко, зелёная, под цвет того свитера, который обычно он носит дома.       Его опасения оправдались, на расписании действительно было то же самое, что и в прошлый раз, а значит он попадёт под раздачу этих пикси и лёгкой контрольной на пятьдесят с лишним вопросов, которые все были про Гилдероя Локхарта. Тихонько вздохнув, он взял вилку в руки, пока артефакты не нагрелись, намекая на множество зелий в еде. Он вздохнул и попросил Алку незаметно заменить еду на столе. Драко рядом тоже раздражённо что-то шептал, как и добрая половина слизеринцев. Судя по всему их еда полна всяких зелий.       Но Колин оказался смелее, чем он думал, и подошёл к его столу, от него запахло липой, клевером и деревом, что было довольно приятно.       — Привет! Ты ведь Гарри Поттер, да? Я Колин Криви, гриффиндорец… как ты думаешь… Ты не против, если я сделаю снимок? — он судорожно сжимал свою камеру, что слышно по тихому жалобному скрипу. — Просто мой папа не верит мне, что я учусь с самим Гарри Поттером в одной школе…       — Всё в порядке, Колин, не нервничай, — он по-доброму улыбнулся и повернулся к нему лицом, сощурившись с лёгкой хитрецой. — Если ты так хочешь, то я не против, но, кажется, к нам могут присоединиться. Так что возможно только я один там могу и не быть.       Драко рядом захихикал, и его магия закололась чем-то покровительственным, будто он уже решил, что Колин слабее, а потому стоит быть чуточку снисходительнее. Гарри вздохнул и, под удивление всего слизерина, потрепал того по коротким волосам, мягко развернув в сторону гриффиндорского стола, откуда наблюдали близнецы, судя по тому, как громко они говорили. Они что-то крикнули вроде, они говорили, что Гарри хороший. На что несколько гриффиндорцев скептично согласились.       Уроки прошли незаметно, хотя самым отвратительным был ЗОТИ, как и говорил Гарри, периодически хотелось приложиться об стену, но тут никакая иллюзия не спасёт. Оставалось делать вид, что этот урок — самое занимательное, что с ним случалось, но выходило, по хихиканью Драко, откровенно плохо. Наконец-то Локхарт решил выпустить Пикси, но не тут-то было. Гарри мило улыбнулся и невербально кинул склеивающие чары в клетку, так что дверца склеилась наглухо. Локхарт вещал пафосно, безвкусно, как и всегда, а потом попытался открыть маленькую дверцу под хихиканье Финнигана, который прекрасно видел, что сделал Поттер, этого не видели только девочки, мальчики же были в восторге.       — Гарри, ты гений, — кто-то шепнул сзади из Гриффов.       — Да что ж такое? — недовольно спросил Локхарт несколько капризным тоном, дёргая ручку, постоянно бурча заклинания, которых знал не очень много, но отпирающее с первого курса не помогло. Гарри тихо засмеялся, он никак не мог понять, как можно быть таким идиотом, чтобы не распознать склеивающие чары.       До конца урока им пришлось посидеть без пикси, чему все обрадовались, даже самые преданные фанатки, всё-таки не хотели испортить свои причёски перед кумиром.       Дни текли вполне мирно и мягко, сентябрь осторожно целовал солнцем их школу, заливал теплом двор и ту самую лавочку, рядом с которой вдруг стали расти незабудки, множество маленьких цветков, что едва пахли, но он смог распознать этот запах. Гарри нежно улыбнулся, решив ближайшую неделю действовать, всё-таки ещё надо отвоевать в графике место под судебные разбирательства, а ещё не стоит забывать про тренировки, матч ведь в этом году не отменят, как в тот раз, с этим дурацким бладжером.       Слизеринцы Луну и Колина не трогали, так как Гарри обзавёлся в свои двенадцать хоть каким-то авторитетом, особенно когда какие-то старшекурсники приставали к девочкам. Девочки могут себя защитить, но мимо беды Гарри никогда не проходил, а потому если была нужна защита, шли к нему. Лично он себя чувствовал, как в детском саду, вокруг много детей и приходится их разнимать, потому что Северус разорваться не может. Каким-то мистическим способом он у слизеринцев был на хорошем счету, а первачки просто души в нём не чаяли. Теперь они постоянно присматриваются к тем, с кем он общается, что на проверку оказываются милыми людьми, хоть и слегка раздражающие в своей наивности. Луна мягкая, и рядом с ней все успокаиваются. А с Колином просто весело, ведь он обожает фотографировать, а потому всегда можно на память что-то оставить.       В общем, с самого начала курса его авторитет поднялся выше, а на эффектные выпады с зонтиком просто молились, всё-таки именно им он легко отбивает чары, летящие в него, хотя и несколько раз они его настигали, но к мадам Помфри он идти не боялся. А Гарри пытался просто выспаться.       Но всё же приходилось думать над тем, как подойти к близнецам с вопросом о крысе. Решив идти прямо, в дань старому факультету, он надеялся, что выкрадывать Питера не придётся, а то Дамблдор заподозрит что-то неладное, всё-таки он тоже не лучше Тома Реддла. Вздохнув, он решил устроить этот опрос в выходной, а пока занялся заботой о Луне.       Он улыбается, Луна сегодня со множеством фенечек, которые уже явно застиранные, от чего мягкие, на ней по-прежнему, и она любит танцевать босиком в коридоре, она многим не нравится, и прозвище «Полумна» всё равно к ней приклеилось, но обижать ее боялись, потому что один вид опасного слизеринца пугал многих, не важно, что он на втором курсе, он всё равно опасен. А позже к нему присоединился весь Слизерин, защищая эту девочку от всех нападок, потому что она неимоверно нежная и успокаивает не хуже, чем Гарри.       Сентябрь медленно сменялся на Октябрь, солнце продолжало бушевать, решив, что стоит отогреть Хогвартс перед холодной зимой. А Гарри мягко улыбался, когда Луна налетала на него, бормотала что-то и тут же убегала, мечтательно вздыхая, как кошка, которая гуляет сама по себе, но непременно успокаивающая в сложные моменты. Трепал Колина по волосам, зная, что тот относится к нему, как к кумиру, а некоторые слизеринцы порой забывали, что он младше них и просили какого-нибудь совета.       Удачный момент для разговора предстал, когда они случайно столкнулись у тайного хода в Хогсмид, магия их тут же стала искрить удивлением, неприятно покалывая. Включив слизеринскую натуру, он хитро ухмыльнулся.       — Что ты здесь делаешь и откуда знаешь про этот ход? — в один голос спросили близнецы, магия которых уже кололась интересом, явно желая узнать подробности.       — Весь Слизерин знает об этом ходе в Сладкое Королевство, и да, нам по пути, а потому хотел узнать про Коросту, — он хитро прищурился, поманив за собой в ход, слушая, как они из-за раззадоренного интереса спустились за ним.       Они тихонько вышли в Сладком Королевстве, слушая, как вокруг снуют дети, ощущая, как запах сладкого наполняет лёгкие, и, тихонько вздохнув, он утащил этих двоих в более удобное место, вроде лавочки, они и не сопротивлялись, а потому покорно шли, шутили, смеялись, беспечно хихикая.       — Так что там с Коростой? Вроде не померла ещё, — пробормотал Фред с нотками удивления, и его магия запахла сильнее, затапливая апельсинами, лаймом и мятой.       — Вот это и вызывает у меня вопрос. Что вы с ней такое сделали, что ей уже больше десяти лет? Насколько мне известно, крысы столько не живут, — смеясь, заявил Гарри, непринуждённо улыбаясь, намекая, что никаких задних мыслей у него нет, что, кажется, прокатило.       — Мы с ней ничего не делали, — озадаченно ответил Джордж, магия которого стала преобладать и пахнуть сильнее апельсинами, красным вином и кардамоном.       — Слушай, вот ты сказал, это ведь действительно странно, никакая магия так не может, — задумчиво продолжил Фред, стало почти слышно, как шестерёнки в его мозгах усердно заработали.       — Может она анимаг? — как бы в шутку спросил Гарри, внутренне смеясь с того, как это просто, хотя и предчувствуя, что это явно не надолго.       Близнецы вдруг встрепенулись, и их магия стала совершенно обеспокоенной, метаясь дикобразьими иглами, неприятно покалывая кожу. Гарри вздохнул, и последующие события завертелись уж очень быстро. Близнецы на следующий же день подогнали крысу МакГонагалл, убеждая её, что стоит проверить, та решила, что они не отвяжутся и безопаснее сделать то, что они просят, а вот к тому, что это действительно окажется анимаг, она была не готова. Гарри под мантией-невидимкой, которую всё-таки заполучил, только ехидно скалился. Так как это происходило на уроке, скрыть этого не удалось, пришлось сдавать в аврорат. Правда на вопрос, почему они об этом подумали, что их крыса анимаг, они ответили правду: их надоумил Гарри своей шуткой.       Назначили судебное разбирательство, так как странно, почему это человек прячется в чужом доме под личиной крысы, это по меньшей мере странно. Публичный допрос тоже решили устроить, потому что стало известно Рите Скиттер, жужжание которой не слышали разве что глухие, но не обратили внимания. Гарри это было только на руку, ведь там будут присутствовать лорды, а значит и он должен.       Гарри ухмыльнулся, слушая ворчание Северуса и Люциуса, которым не нравилась такая поспешность. Но дело Блэка тоже подняли, так как Петтигрю может стать как подтверждением его вины, так и опровержением. Это обещало стать сенсацией для журналистов.       На губы наползла ухмылка, на глаза упал капюшон, и зал суда встретил его множеством агрессивно-пассивных уколов чужих магических сил, отчего пришлось стиснуть зубы, так как все лорды были слизеринцами, а потому это откладывает отпечаток на них. Шумно вздохнув, он переступил порог, так как тут не работает только защитный артефакт вместе со сферой правды, недавней разработкой Отдела Тайн, то очки пришлось снять, так как уже раздражали.       Он вздохнул, его шаг был бесшумен, и кто-то даже сзади возмутился.       — Здесь же не могут находиться несовершеннолетние.       Гарри ухмыльнулся, сделав видимыми кольца двух его родов, от взгляда на которые некоторые в страхе и неверии охнули, а магия взбунтовала иглами, дико раздражая смесью множества запахов. Шаг. Он тихо подошёл, и повернулся на звук цепей, откуда донёсся запах можжевельника, сосны, ежевики и гвоздики, запахи не смешивались, а чередовались, а потом проступило понимание, это Сириус, потому что запах тюрьмы стал почти перекрывать запах магии.       Он горько вздохнул, надеясь, что они смогут вытащить крёстного из тюрьмы.