Стань моим видением

      За окном тихонько шуршал снег, будто подтверждая слова Люциуса о том, как устроена флейта, часть которой он, с трудом и титаническими усилиями, но смог понять, почувствовать и запомнить. Гарри вслушивается в чарующий голос, ощущая лёгкую нервозность, что его даже веселит, так как Люциус впервые пытается обучать кого-то, кроме сына, да и не чему-то привычному, а игре на флейте, которой обучиться непросто.       — Так, кажется, я запутался, помедленнее, колено флейты бывает какое? — спросил несколько растерянный Гарри, стараясь усвоить устройство флейты, чтобы точно ничего не перепутать и не сломать, так как слепота накладывает некоторые ограничения, и описания требовали некоторой детализации, подкреплённой тактильными ощущениями.       — Два вида, вот это, — вдруг мягко кладёт Люциус поверх его ладони свою и направляет на колено, в котором три отверстия, которые Гарри ещё не слишком различал по названиям, но старался, — си малой октавы. А вот это, — он переложил ладонь на второе колено, — до первой октавы.       Гарри нахмурился, запоминая, что из них что, даже не осознавая, что Люциус ладонь не убрал, впрочем, это помогало чувствовать уверенность в своих попытках научиться. Пусть и от того шло некоторое раздражение, так как он определённо вляпался в учителя, и всё же при этом испытывал гордость, если Гарри запоминал всё правильно, а также участие, когда что-то не запоминалось из-за другого образа запоминания вещей.       — Кажется, запомнил, надо будет записать это, чтобы после этого повторить, — пробормотал себе под нос Гарри, подключив к работе самопишущее перо, которое он потом переведёт в шрифт Брайля, и вдруг до него дошло, что Люциус не убрал ладонь, осознание так резко навалилось на него, что он даже несколько смутился, ощущая, как жар пополз от скул до мочек ушей, которые, слава его длинным волосам, скрыты.       — Правильно, дальше при сборке будет нужен стержень для клапанов колена, — он, не отпуская его ладони, перетянул пальцы на эту маленькую деталь, даже не обратив внимания на то, как смутился Поттер, увлёкшись рассказом.       Гарри внимательно слушает дальше, пока наслаждаясь теорией, подкреплённой рассказами об изучении из детства. Именно этих историй он в прошлой жизни не слышал, а потому с удивлением осознаёт, что влюбляется сильнее, что с ним делятся чем-то таким, чем не делились до него, и это греет озябшее сердце. Он прислушивается к переливам тона голоса и редким оговоркам об отце, только со стороны маленького сына, который живёт в нём где-то глубоко внутри, будучи лишь воспоминанием.       — …не слишком получалось, так как мне приходилось прижимать не к середине губы, а чуть левее. Поэтому эти занятия я не слишком любил, но приходилось всё равно приходить. Малфои не сдаются и не пасуют перед неприятностями, как мне однажды сказал отец, — говорил он абсолютно ровным голосом, вот только если стереть равнодушие и облечь оставшееся в слова, то можно с трудом собрать слабую детскую просьбу о помощи. «Я не люблю это занятие. Я не могу быть в нём идеальным, потому что ты никогда не бываешь доволен. Тогда зачем оно нужно мне?» Просьбу давили, стирали, и со временем она превратилась в шум на фоне, постоянно прерывающийся помехами. Пока и вовсе не затих.       Сердцебиение тихонько сбоило, почти незаметно, старой незаметной болью прямиком из детства, которое теперь повзрослевшему и заледеневшему Люциусу кажется незначительной мелочью. Голос продолжал переливаться мягкостью и абсолютным спокойствием, что передалось Гарри, который машинально теребил серёжки, только сегодня он надел их в виде яблок, которые, как сказала Луна, полупрозрачные и на солнце очень красиво переливаются.       Гарри начал забывать, как что-то переливается под солнцем, вспоминалась только водная гладь чёрного озера, но не серьги, которые купил в магазине с бижутерией у маглов. Он совершенно забыл, какими бывают яблоки, кроме красных, с жёлтыми боками, вот только вспоминалась лишь песенка колыбельная, которую часто напевает Луна, вспоминая то, что ещё не произошло. Поэтому, прикрыв глаза, он просто вслушивался в голос Люциуса, по-прежнему обладающий над ним своей магией.       — Может, сделаешь перерыв на чай? Ты уже говоришь едва ли не час с лишним, мы, конечно, маги, и нам не грозит охрипнуть, но я всё равно должен запомнить всё это, а я медленный, — он смеётся и кладёт ладонь на его плечо, осторожно поддерживая, всё-таки он ему рассказал часть детства и совершенно не предполагал, что кто-то найдёт его потайные детские разбитые надежды.       — Пожалуй, соглашусь с тобой, — после минутного молчания ответил Люциус, позвав домовика и заказав им обоим чая с клюквой.       — Сегодня много снега, — задумчиво проговорил Гарри, прищурив ресницы, отпив горячего чая. — Ты когда-нибудь играл в снежки? Или Драко?       Люциус рядом вздрогнул, а его магия откликнулась покалыванием удивления и даже лёгкого пренебрежения, а потом застарелой тоской из детства.       — Нет, — спокойно отвечает Люциус, а потом решает перевести тему, так как игры не для него и не для его сына. — Только не предлагай, я тебя знаю, а то…       — Что? — спрашивает Гарри, перебив его, наклонив голову и будто бы заглядывая в его глаза, но вот только это обман, потому что ни единой эмоции в них не мелькает. А вот голос вдруг заискрился смехом. — Аристократы не играют в детские игры? Глупость всё это, Драко был бы рад, под дождём же бегать понравилось.       — Так, а вот с этого места поподробнее, когда это мой сын сделал столь неподобающее для аристократа? — прошипел Люциус, вспыхнув на кончиках пальцев раздражением, что Гарри позабавило, каким бы северным человеком он не был, он всё равно был вспыльчивым, просто с максимальным контролем своих эмоций. Хотя он предпочёл, чтобы Люциус всё-таки выкинул такую установку, что аристократы — это холодные машины. А в этой ситуации он как никогда не любил Абраксаса, который так воспитал Люциуса.       — Совсем недавно. Он был счастливым, к тому же в этом участвовало полшколы, и в этих догонялках Северус ставил на меня в своём вечном состязании с Минервой. Люциус, послушайся человека, который видел твоего сына с клеймом на руке, детские игры идут ему на пользу. Детство — такая вещь, которая есть не у всех, — он тепло улыбнулся, опустив ресницы, словно рассматривая чайную гладь и несколько ягод клюквы на дне. Он удерживал тонкую чашечку, как из детского сервизного набора, слушая, как от недовольства магия Люциуса заклокотала, колола пальцы сотнями иголок, но всё тут же схлынуло под осознанием сказанных им слов.       — Говоришь так, будто тебе не тридцать один, а все шестьдесят, — хмыкнул Люциус, и Гарри готов был клясться, что тот усмехнулся краешком губ, как часто это делал, когда разговаривал с ним.       — Иногда я действительно ощущаю себя достаточно старым, но на самом деле я знаю, о чём говорю. Война — такая вещь, которая меняет людей. Драко после войны тоже походил на старца. Впрочем, тебе ли не знать, Люциус. Просто пусть наслаждается свободой, пока есть возможность, а потом придётся прятаться от Тома. Всё-таки придётся как-то вас обезопасить от гнева этого неадекватного, — ответил Гарри, встряхнув онемевшей рукой, отчего тонкие браслеты-артефакты слабо звякнули, и снова улыбнулся, будто совершенно не обращая внимания на то, что это стало его обычной реакцией на слова любого человека, и только изредка, когда он улыбался, он выглядел действительно счастливым.       — Не радужные перспективы ты передо мной открываешь. Вот прошёл уже год, как я узнал наше возможное будущее, а всё равно трудно поверить, что мы так все закончим, — излишне откровенно, как думает Люциус, говорит он ему, со стуком поставив тонкую чашку на столик между ними.       У Гарри затрепетали ресницы, и если бы он не знал Драко, то подумал бы, что тот рассказал о своём сне отцу. Сейчас он не мог представить, как бы отреагировал Люциус на слова сына о том, что он плакал в тюрьме. Пусть и Гарри склонен верить в это, но знать об этом Люциусу не стоит.       — В любом случае, мне кажется, на конец четвёртого курса стоит отправить Драко в Дурмстранг и Нарциссу спрятать, ведь не стоит их подвергать опасности, к тому же Том несколько психопат, который зациклился на мне, — протянул Гарри, задумчиво теребя пальцами серьгу-физалис.       — Несколько? — ехидно переспросил Люциус. — Да ты здорово так приуменьшил. Судя по твоим воспоминаниям, он был зациклен на тебе, как под приворотом, только с противоположными эмоциями. Скорее всего действительно придётся спрятать Драко и Нарси, рабское клеймо они не заслужили.       — Вот и хорошо. Продолжим урок завтра? Уже пахнет морозом, к тому же мэнор подогрел полы, а значит на улице похолодало.       — Да, давай.       Весь вечер Гарри улыбался, водил пальцами по конспектам, стараясь запомнить всё то, что ему рассказал Люциус про флейту, рядом Сириус не представлял, смеяться ему с такого Гарри, похожего на подростка как никогда, или ужасаться тому, кого же любит его крестник. Это раздражение, смешанное с умилением, было крайне щекотным, и Гарри всё же не выдержал и, тихонько засмеявшись, проговорил.       — Сириус, прекращай, ты ведь уже убедился, что Люциус не такая холодная скотина, а просто скрытная личность. Щекотно же, — он засмеялся, ткнув крёстного в бок, с радостью продолжая замечать, что Сириус теперь набирает мышечную массу.       — Вот ты жук! Твоё чтение эмоций иногда пугает, будто не эмоции читаешь, а мысли, — ворчание в ответ, и всё ещё немного костлявая рука взлохматила длинные волосы Гарри. — На самом деле я не представляю, что ему мешает за тобой приударить, ибо ты хорошая партия. Хотя мне он всё ещё не нравится, но хорошо хоть не Снейп.       Рядом раздалось покашливание, и Гарри рассмеялся, намеренно не раскрывая того, что всё это время Северус прятался в тени, почитывая классика магловского мира. Кажется, тот всё-таки прекрасно знал о его чувствах к Люциусу, ведь совершенно не удивился, лишь ухмыльнулся.       — Неприятно это признавать, но этот Тупой Пудель в чём-то прав, любовь ты нашёл не слишком подходящую.       — Сам ты Пудель! — взбесился тут же Сириус, покалывая возмущением и праведным гневом. Будь у Гарри зрение, он бы смотрел на весь этот спор взглядом «Как же вы меня достали!», но на деле он просто потирает лоб и слушает со спокойствием буддийского монаха.       — То есть то, что ты тупой, ты не отрицаешь? — в голосе Снейпа сквозил тон, которым он общался с гриффиндорцами, которые не могут адекватно нарезать ингредиенты, и Гарри почти ощутил, как он заломил левую бровь.       — Ах ты…! — начал Сириус, начиная уже кидаться нелицеприятными ругательствами, и Гарри сидел в эпицентре бури, уворачиваясь от летящих цветов, до этого стоявших в вазе на журнальном столике, от самой вазы, которая скорее всего стоила больше, чем яд Василиска, и от эпитетов, которые летели, как стрелы. Это даже забавляло, так как такие споры происходят достаточно часто.       Гарри снова перекатывает физалис в пальцах, посмеиваясь от того, как бесятся эти двое. Он потянул носом воздух и с удивлением почувствовал, что на крики пришёл Люциус, немного уставший, но вполне довольный жизнью, его магия ластилась к нему, от чего он с тёплой улыбкой на губах прикрыл глаза, стараясь не обращать внимания на то, как перед внутренним взором появилась та самая редкая и тёплая шаловливая улыбка, а глаза были полны августовских искр, в сером северном небе.       Тихонько вздохнув, Люциус поплёлся к Гарри, наслаждаясь представлением, которое устроили его лучший друг и крёстный друга его сына. Как бы запутанно это не звучало, это действительно правда, потому что он совершенно не представлял, как ему относиться к Гарри Поттеру, который вдруг его решил спасти, проявляя альтруизм что ли или ещё что-то. Он осторожно сел рядом, старательно убирая с диванной обивки шипы от роз в вазочке, ибо представление обещало затянуться. А какие выражения, прямо заслушаться можно.       Люциус устало откинулся на спинку дивана, стараясь не уснуть от того, как он устал, слишком много работы, слишком много всего нужно продумать, уничтожить ещё крестражей и надеяться на лучшее, так как стоит Тёмному Лорду возродиться, он непременно прознает, что Люциус сблизился с героем. Множество проблем наваливаются, и пусть у них в запасе есть ещё один год, но это не облегчает тревожных дум.       — Что-то случилось? — тихо спросил Гарри, мягко положив свою ладонь на его волосы, и этот жест вдруг показался таким правильным и родным, что он не мог найти в себе сил оттолкнуть наглеца. Было ощущение, что впервые кто-то заботится о нём настолько сильно, оберегая от любой напасти, вселяя уверенность лишь одним прикосновением, присутствием, теплом.       — Ничего не случилось, просто работал, — он еле шевелил губами, так как вдруг почувствовал, насколько устал за этот день, а потому уже почти засыпал в присутствии чужих людей, ибо он сон не доверил бы даже Северусу, но Гарри вдруг доверил, проваливаясь в забытие, и совершенно не видел, какая нежность застыла у того в улыбке, с какой мягкостью он гладил его по волосам, и так и не узнал, что у него украли лёгкий, совершенно детский поцелуй.       Гарри не мог заставить себя отпустить уснувшего Люциуса, потому что обнимать его было тепло и так приятно, что он даже не обратил внимания, как пекло от бросаемых на него взглядов Сириуса и Северуса, выражая в эмоциях жалость и даже некоторое восхищение. Так как он действительно любит этого северного человека, с желанием всё контролировать, со всей его холодностью и порой нежеланием видеть очевидное, а также со слизеринской изворотливостью и нарциссизмом. Оба они его прекрасно понимали, в плане такой собачьей преданности оба были такими же. Северус по-прежнему приходит на могилу в Годриковой впадине, а Сириус надеется, что Ремус, маленький Луни будет в порядке, и они смогут вывести множество зелий, вместе с той мишурой, что навешал Дамблдор.       Тихонько вздохнув, он вскинул палочку, отлеветировал Люциуса в его комнату и уложил на почему-то обычные хлопковые простыни, он обычно был известен, как любитель роскоши, но, кажется, решил, что на хлопке спать удобнее. Стоило ему лечь, как он тут же забрался под одеяло, судя по шуршанию, и что-то сонно промычал. Гарри тепло улыбнулся и невесомо зарылся пальцами в волосы, которые струились по пальцам, как шёлковые нити, что рассыпались с тихим шелестом. Пусть он знает, что, стоит ему сделать неверное движение, и Люциус проснётся, ведомый чутьём Пожирателя Смерти, но так хотелось, так нестерпимо хотелось прикоснуться, просто сохранить запах в и так переполненных им лёгких, запомнить каждый украденный поцелуй.       Но пришлось из комнаты всё же выйти, перед этим накинув на себя чары, чтобы Люциус его не услышал. Который на следующее утро обнаружит себя в постели, а не на диване рядом со спорящими Сириусом и Северусом вместе с тепло улыбающимся Гарри.       Зима — очень медленное время года, постоянно кажется, что она длится вечно, что некоторых любителей жары крайне раздражает. Вот только Гарри снова был затянут в водоворот повседневных событий, слушая, как зима медленно устилает землю в одеялочный снег, полный перьев заблудших голубей и воробьёв. Он часто сидел в окружении книг, машинально переводя их на шрифт Брайля, и старался не мешать бушевать постоянным спорам Сириуса и Северуса, ибо оба упрямы, как бараны, но старательно не признают, что похожи в этом. Нарцисса откровенно развлекалась, слушая эти перепалки, Люциус старательно плёл интриги, чтобы отхапать себе кусочки побольше, а Драко изучал первые бытовые чары без палочки, что было очень сложно для него, но он старался.       Гарри очнулся среди детей на вокзале Кингс-Кросс, когда он снова должен был вернуться в Хогвартс, за эти Йольские праздники он словно прожил целую новую жизнь, в которой он смог ощутить себя нужным и счастливым. Пусть это и лишь затишье перед бурей, он старательно игнорировал этот факт, чтобы не омрачать себе каникулы рядом с любимым человеком.       — Гарри, ты какой-то потерянный, — задумчиво говорит рядом Драко, его голос тихий, немного задумчивый, словно он сам потерялся где-то в мыслях, пытаясь отыскать на всё ответы.       — Я знаю, ты, впрочем, тоже, — тихо отвечает ему Гарри, слушая, как множество детей шумят, смеются, хныкают, разговаривают, шагают, слышался скрежет и ощущалось сразу множество запахов, от которых кружилась голова и хотелось снова вернуться в почти уединение Малфой-мэнора. — Вот вроде бы я Хогвартс очень и очень люблю, а вроде бы и не возвращаться сюда больше.       Драко рядом усмехнулся, привычно надевая маску высокородного заср… наследника, чтобы было потом проще жить и не так сильно волноваться. А Гарри просто с обречённостью подумал, как будет сдерживаться от незаконных заклинаний в сторону петуха-Локхарта. Он, постукивая зонтиком, прошёл в вагон, тут же присев в ближайшее купе, которое уже занимала Луна и Рон с Гермионой, которые почти перестали пахнуть тем ужасом, что был до этого.       Хогвартс-экспресс шёл по рельсам очень громко, заставляя Гарри вспоминать, как он мечтал лет в пятнадцать, что в школе совсем скоро найдёт, в кого влюбиться, а потом впервые ловит себя на том, что рассматривал колдографию Люциуса, которую нашёл совершенно случайно, и понимает, что никогда его не смогут полюбить в ответ. Что и случилось спустя столько лет под большим клёном и злым Октябрём.       — Гарри-Гарри, вокруг тебя слишком много мозгошмыгов, — проговорила Луна, и Гарри грустно улыбается, совершенно не как двенадцатилетние мальчики, а так, будто он самый страшный старик.       — Мало что меняется в истории, правда, Луна? — он издал ржавый смешок и усмехнулся, прищурив глаза.       — Мне ли не знать? — соглашается Луна, и магия Гермионы рядом стала почти резать плоть от раздражения, на что Луна не реагировала, снова уходя в свои мысли и мечтательно вздыхая.       Всю поездку они промолчали, Гарри даже начал засыпать, пока его не растолкали и он с трудом не начал осознавать окружение, он тут же принялся слушать, определяя, в какой стороне кареты с фестралами. Его мысли были почти всё время далеко от Хогвартса с его проблемами и множеством событий, которые приобрели свою серость без Люциуса. Он вспомнил, как был полон тепла в те года, когда практически постоянно жил после войны в Малфой-мэноре, тогда он совершенно не представлял, что может так не хватать чьего-то присутствия, ведь любимый человек, пусть и не отвечал, но был рядом. Можно было слушать, как он дышит, как бьётся его сердце, как говорит своим завораживающим голосом, видеть редкие улыбки и принимать весь его язвительный, холодный характер.       А сейчас приходится возвращаться и помнить, что всё это прошло и жизнь продолжается.       Он прячется в своей комнате, ощущая, как домовики здесь ещё работают, и к нему на встречу вышла Алка, знакомая и понимающая Алка.       — Хозяин вернулся! Хозяину что-нибудь нужно? — тихонько спросила домовушка, а её магия привычно покалывалась благоговением, и Гарри даже улыбнулся, снимая очки и откладывая на журнальный столик перед креслом, в котором обычно засыпает.       — Да, принеси мне, пожалуйста, клюквенный чай, — попросил он, усевшись в кресло, стараясь настроить себя на то, что ему придётся терпеть Локхарта, и ощущение бездействия совершенно не радовало его деятельную натуру.       Как казалось, время вдруг полетело быстро и незаметно, калейдоскоп из того, что запомнилось, постоянно пополнялся сначала детским смехом Драко, когда он решил потренироваться вместе с ними в команде, на что команда сначала отреагировала слегка скептически, но потом им пришлось признать, что Драко хорошо играет на почти любых позициях, учитывая его возраст. Позже очередное занятие в дуэльном клубе, на который стало меньше ходить восторженных фанаток Локхарта, ведь его бои оказались довольно скучными и его могли порой уложить на лопатки первокурсники. Красивым он остался, а вот всю свою героичность растерял, быть такого не может, чтобы такой герой не мог победить Снейпа, но как показала практика — не может.       Гарри хмыкнул на очередное заявление, что он поддался Снейпу, и ждал, с кем же его стравят на этот раз, что оказалось забавным, так как это был Оливер Вуд, будто специально стравливая Гриффиндор и Слизерин, плюс второкурсник против старшекурсника, он не слишком помнил, сколько ему лет.       — Но, профессор Локхарт! Это опасно! Оливер старшекурсник, а Гарри только второкурсник! — воскликнула Гермиона, излучая практически тонну недовольства и беспокойства.       Гарри улыбнулся, ободряюще сжав плечо Гермионы, прекрасно зная, что справится с ним, хотя накалять вражду между факультетами не слишком хотелось, но приходилось, поэтому, поднявшись на подмосток, он скинул мантию, в которой было не слишком удобно, по привычке оставшись в футболке и брюках, зонтик тоже пришлось отложить. Они начали со стандартного приветствия, и Оливер чересчур громко ходил, его шаги так легко распознавались его слухом, что Гарри просто накинул на него Ступефай, увернувшись от мощнейшего Инкарцеро, только слегка неровно, от чего он практически свалился, всё-таки надо было хотя бы пытаться строить из себя зелёного новичка.       К ним подошёл Локхарт, его совершенно невыразительный и даже мерзкий запах неприятно заполнял лёгкие, совершенно не радуя своим присутствием. Он тут же расплескал свою витиеватую речь ради восхваления героя, каким-то образом умудряясь приплетать себя во весь этот монолог, при этом рассказывая о том, что Гарри не стоит зазнаваться, так как популярность — это ещё не самое главное. Драко рядом, уже не сдерживаясь, что-то бормотал в стиле проклятий и скорее всего закатывал глаза, строя рожи профессору.       — …героем быть очень сложно, узнал на своём опыте. Поэтому вам, мистер Поттер, не стоит зазнаваться, ведь вы очень умный мальчик, — говорил Локхарт, рассказывая о том, каким быть не стоит, хотя поведением противоречил своим же словам. Он говорил-говорил-говорил, так много и сразу, что подошедший к ним Северус уже вибрировал магией от злости, сотрясая камни под ногами Гарри. — Ещё одно слово, Локхарт, и я отравлю вас в Большом Зале, — спокойно проговорил Северус, настолько спокойно и холодно, что казалось, будто он действительно не испытывает такого раздражения, которое ощущал Гарри от него.       Локхарт же испуганно пискнул и шарахнулся от Северуса, как от проклятого, а все мальчики со всех факультетов одобрительно загудели, так как Гилдерой действительно многих уже достал, хорошо, что они не знают, что делал этот человек с настоящими героями, о которых он писал свои книги.       Гарри устало прикрыл глаза, вспоминая, какое сегодня число, и, когда он припомнил его, пришло понимание, что завтра ему надо будет идти и уничтожать медальон, который ещё надо раздобыть у Кричера на Гриммо двенадцать, в доме разбитых людей. Он прислушался к окружению, которое шевелилось, шуршало, вышагивало, разговаривало, и присел рядом с Луной, которая мечтательно вздохнула.       — Вокруг тебя слишком много мозгошмыгов, — мягко и участливо проговорила Луна, её голос по-прежнему тёплый, полный понимания, как и давно в его борьбе со злом, которое оказалось не последним.       — Просто я… — он переводит пустой взгляд на неё. — Я очень скучаю. Он скорее воспринимает меня совершенно не как равного, а как полезного или забавного союзника, не лучшее ощущение, на самом деле. Хотя, в любом случае, уже плевать.       Луна вдруг схватила его лицо в свои ладони, не обращая внимания на шум вокруг, и проговорила так, что в её голосе слышалась мечтательная улыбка.       — Однажды, когда Август станцует танго с Сентябрём, когда мир перевернётся в нужную сторону, ты возьмёшь в руки лисьи лапы и будешь смотреть в глаза и видеть, не обладая зрением, северный взгляд, дождь и звёзды, — это предсказание она сказала с такой теплотой и участием, лишь бы понять её, ведь то, что она говорит, он порой совсем не понимает, уж очень у неё специфичное представление о мире вокруг, и она действительно видит его таким.       Гарри улыбнулся, решив, что что бы это не значило, оно случится в каких-либо проявлениях, уже неважно, главное, чтобы это было что-то хорошее.       Время несётся быстро-быстро, когда совершенно забываешь о том, что предстоит важная встреча, и, когда надо идти, благополучно просыпаешь её. Гарри вновь, как и много лет назад, снова уснул в кресле, свесив одну руку к полу. Он явно большую часть ночи не спал, очки давно лежат в стороне, на коленях — раскрытая книга, на журнальном столике — кружка остывшего клюквенного чая, и лицо бледное, с синяками под глазами. Он совершенно и безбожно проспал их вылазку на Гриммо двенадцать и даже не отреагировал, когда из огня камина вышла статная фигура Люциуса Малфоя и немного костлявая фигура Сириуса Блэка.       Люциус на секунду поверить не мог своим глазам, просто потому что Гарри обычно просыпается от любого шороха, а сейчас совершенно не реагирует на их шаги. Его фигура казалась совсем хрупкой, хотя телу ведь двенадцать и неоткуда там взяться мужественности, но сейчас, лежащий изломанной куклой, с синяками под глазами и бледностью, вызвал у него острый приступ нежности и заботы. Вдруг совершенно не захотелось его будить, а скорее перенести на кровать и укрыть одеялом. Мысль пришла так же быстро, как и исчезла под тем, как Сириус будил мальчишку, оставив после себя что-то хрупкое, совсем слабое.       — А? Что случилось? — встрепенулся Гарри растрёпанным воробьём, потерянно принюхиваясь, пытаясь распознать тех, кто к нему пришёл. — Крёстный, ты чего?       — Вставай! Нас ждут великие дела! — протянул неприлично бодрый и счастливый Сириус, жестикулируя так быстро, что у него периодически щёлкали суставы. Гарри несколько раз вздохнул.       — Умоляю, скажи, что сейчас не семь утра, это спасёт тебе твою жизнь, Сири, — проворчал он в ответ, так и не заметив присутствия Люциуса, от того, что здесь пахнет так же, как и его магия, пока не врезался в него носом, в надежде найти очки. — Крёстный, ты с каких пор перестал походить на скелет?       — Сейчас уже час дня, и врезался ты не в меня, — бессовестно смеётся Сириус, магия которого покалывалась весельем, а голос — подтруниванием.       Гарри непонимающе принюхался, слепо ткнувшись носом в мантию из дорогой ткани притихшего от шока человеку. Голова ещё сонная, и мысли лениво двигались, совершенно не собираясь складываться в полную картинку, поэтому он просто на некоторое время стоял абсолютно недвижимый, с ощущением полной безопасности. Он вдохнул привычный запах Люциуса, который здесь всегда наводился искусственно, пока этот некто, в кого он уткнулся, не отмер, кольнувшись весельем и усмехнувшись:       — Благодарю за столь высокую оценку моей фигуры. Каково же ваше мнение по поводу моего запаха? — почти проурчал Люциус с лёгкой язвительностью, но покалываясь только весельем и каким-то непривычным теплом, которое раньше никогда при нём не испытывал.       Гарри смущённо отпрянул, ощущая, как сердце застучало с такой скоростью, что к щекам прилил жар и сбилось дыхание. Он подавил в себе порыв обнять Люциуса, уткнувшись обратно в его мантию, хотя так сильно хотелось, что свело руки. Кое-как совладав с собой, он смог всё-таки отойти, обойдя Люциуса и схватившись за очки, как за спасение.       — Ты, Люциус, пахнешь, как сухое лето, яблоки, клюква, корица и выпечка, — тихо проговорил Гарри, напялив на себя очки и повернув голову в сторону Сириуса, что подтвердил внешность вполне приемлемой. — Точнее, твоя магия, она пахнет именно так.       — Да? Тогда почему же ты меня не заметил, хотя Сириуса определил сразу? — спросил Люциус таким тоном, каким-то непривычно озорным, словно сейчас его всё это крайне веселит и он просто легонько поддразнивает. Гарри прищурился на это и хитро улыбнулся.       — Может, потому что я только проснулся и в моих апартаментах всегда пахнет так же, как твоя магия? — он смеётся, сказав это таким нарочито флиртующим тоном, что Люциус сначала опешил, а потом раздался приглушённый смешок. Магия закололась весельем и таким же озорством. — Что-то случилось? Ты светишься, как лампочка Ильича.       — Не знаю, насколько я свечусь по твоему мнению, — хмыкнул он в ответ, судя по тону, даже улыбнувшись. — Но у меня просто появилась очень перспективная сделка на горизонте.       — О, давайте мы не будем говорить о сделках? Может, стоит позаботиться о медальоне? Всё-таки мы знаем, что будет только из рассказа крестничка, — проворчал Сириус, не слишком желая слышать о заморочках чистокровных, хотя Гарри старательно его уговаривал прочесть кодекс рода, а также разобраться с финансами, но результаты пока минимальны. — В прошлый раз нам повезло, что гоблины согласились уничтожить хотя бы ту часть.       — Будет просто психологическое давление как от боггарта и дементора одновременно, а также фейерверк из черноты и образов. На слух не очень, в жизни ещё хуже. Только вы это увидите, а я — нет, что меня радует, — усмехнулся Гарри, рассмеявшись своей шутке, явно ощущая какое-то облегчение от этого.       Вздохнув, они переместились на площадь Гриммо, а Сириус заставил дом показаться среди других таких же домов. Гарри интуитивно дёрнулся от старой ловушки, которая кидала камни в каждого, что не чист кровью, Вальпурга очень долго расписывала, как гордится этим изобретением. Хотя позже поняла, как ошибалась, но было уже поздно, время вернулось вспять, и теперь ловушка снова в действии.       — О, старые штучки, да, Вал? — крикнул Гарри в холл, который задумчиво скрипел дверьми и полом, словно раздумывая над тем, впустить гостей или вышвырнуть их вон отсюда.       — Пошёл к чёрту, Поттер! — проворчала Вальпурга, рядом с портретом которой снова стоит Кричер, побуркивая о том, что опять благородный дом Блэков остался без покоя. — Лучше скажи, ты чего выглядишь так, будто тебя пожевало и выплюнуло?       — Оу, ну, может потому что я не вижу, как я выгляжу? — поднял брови и ехидно проговорил Гарри, демонстративно помахав рукой перед глазами, перед этим сняв очки. — Ладно, мы просто пришли за медальоном. А ещё поговорить с Регулусом. Надеюсь, он покажется. Да и кодекс стоит Сириусу изучить.       — Нет! Нет! И нет! Ни за что, — тут же отказался Сириус, всё ещё не желая связываться со всеми этими проблемами и заморочками чистокровных, так как всё же просто не переносил эти проблемы, да и эта помешанность на чистоте крови — тоже тот ещё идиотизм, а в кодексе скорее всего будет пункт какой-нибудь на эту тему.       — Придётся, я третий род просто не хочу тянуть. Технически я принимал регентство над родом Блэк и читал кодекс, но ты был мёртв, а главой рода может быть только мужчина, женщина — в очень редких случаях для этого рода. Особенности силы такие. Так что, Бродяга, будешь учиться, уже большой мальчик, — он засмеялся и потрепал Сириуса по гриве жестковатых волос, в которых случайно запутал свой тонкий браслет артефакт. Он вздохнул и наощупь попытался распутать прядь, чтобы не порвать и не вырвать. — Да что ж сегодня за день такой. Куда делась моя фирменная удача.       — Просто ты встал не с той ноги, — рассмеялся Сириус, ойкая от резких движений пальцев Гарри.       — Скорее вы просто идиоты, — как-то устало вздохнул Люциус, лёгкими движениями распутав несчастную прядь, освободив браслет из её плена.       — Браслет запутался случайно! — смутился Гарри, ощущая, как щёки опалило жаром. — И врезался я тоже случайно. Когда я сонный, я всегда во всё и всех врезаюсь.       Люциус насмешливо фыркнул, не ощутив никакого раздражения, а после этого они сосредоточились на медальоне, который должен принести им Кричер. Он появился почти в ту же секунду, что и исчез, только в лапках он уже держал настоящий медальон Салазара Слизерина. От него исходила давящая сила, словно вязкая субстанция, затекающая во всё что можно, вливаясь в лёгкие, заставляя задыхаться, словно на дне океана. Гарри поморщился, слух поражал крик, какой-то тонкий, похожий при этом на треск электричества. Как и всегда при одном ощущении хочется этот медальон выкинуть к чертям собачьим, но надо его уничтожить.       — Ностальгично, однако, — он взял медальон голыми руками, покрутив между пальцами, а Сириус рядом аж оцепенел, настолько чувствителен он оказался к такому ужасному колдовству. — Я уже почти забыл, как же выглядели те образы, что видел Рон… что же он видел…       — Вряд ли это важно, — ответил Люциус, уколов раздражением, направленным на медальон.       Гарри улыбнулся, забывая всё больше и больше образов, иногда он стал забывать, как выглядит Сириус, а как выглядит Ремус уже совсем забыл, замыленный образ мужчины со шрамами и тёплой улыбкой совсем не показывал деталей. Он почувствовал щекотку магии Кричера, наблюдающего за беседой, а потом услышал, как он проскрипел.       — Ваши чувства, бывший хозяин, вас и убить могут, — ворчание живо напомнило о том, что он был в те моменты, когда перед Азкабаном он старался заставить себя жить дальше, после отказа. Он прикрыл глаза и потёр переносицу.       — Имею право на выбор способа своего самоубийства, Кричер, — пробурчал Гарри, хмыкнув. — К тому же надо же как-то уничтожить крестраж во мне.       Сириус рядом ощутимо вздрогнул, и от него чувствовалась горечь, которую он постарался скрыть за надеждой на лучшее. Гарри ласково улыбнулся, повернувшись в его сторону, и, взяв за руку, ободряюще сжал. В груди разлилось что-то мягкое и тёплое, которое обволакивало едва подживающее сердце, окружая заботой и давно забытыми родственными чувствами.       — Слушай, ты так больше не шути. Звучит страшно, — пробормотал Сириус.       Люциус рядом уколол лёгкой виной, вдруг осознав, что ударил по ноющей ране, которая не свежая, но и не старая, а такая, от прикосновения к которой становится нехорошо. Он совершенно даже не представил, как слепые люди ощущают мир, и вдруг вспомнил, что скорее всего они забывают детали, для них теперь образы размыты и становятся лишь обладателями запоминающихся черт, которые через время тоже становятся ускользающей дымкой.       Медальон они всё-таки уничтожили, использовали яд василиска, который заставил наслушаться криков Тома Реддла и его запугиваний, убеждений в том, что они все поплатятся за своё предательство. Что больше никогда не будет у них всё хорошо. Впрочем, Гарри не слишком переживал по этому поводу, помнится, он грозился убить его своими руками, как-то не сложилось.       А Регулус так и не появился, как бы Гарри и Сириус не звали, как бы не уговаривали Кричера, который тоже так и не дозвался, но он не появился, только Вальпурга как-то устало вздыхала.       Вернуться в Хогвартс всё равно пришлось совсем скоро, всё-таки стоит появиться хотя бы на ужине, так как привлекать внимание — последнее дело. Напоследок перед тем, как он вернулся через камин в свои апартаменты, что точно не было отправлено сообщением Дамблдору, при помощи всё того же замка, который живо отзывался на его просьбы и магию.       — Алка, принеси мне чай, как обычно, — тихо проговорил он, снова оставшись наедине с собой, после того, как отметился на ужине, интуитивно лавируя среди людей, попадаясь на глаза только нужным людям.       Он почувствовал щекотку от магии домовушки и потянулся к журнальному столику, интуитивно взяв кружку за ручку, немного обжигая кончики пальцев. Принюхавшись, он с радостью узнаёт клюкву, так горячо любимую Люциусом. На губы наползла усталая улыбка, но спокойная, даже уверенная. Всё хорошо, они уничтожили ещё один крестраж, пережив представление со спецэффектами. К сожалению, в живую увидеть не удалось, но голоса были на высоте.       Сердце сжалось, когда ему вспомнились эмоции Люциуса при столь опасных угрозах, пусть и от остатков души, заключённых в таких хрупких предметах, как реликвии Четырёх Основателей. Он снова ощутил страх от него, но не только за себя, но и за семью, ощущение более липкое и даже более страшное. Скорее всего у него такое же выражение лица, как и в тот год, когда Драко пришлось принять метку, ради того, чтобы его и его семью не убили. Спустя столько лет он до сих пор помнит ввалившиеся глаза, синяки под ними, щетину и непричёсанность. Всё же, пусть и брак с Нарциссой был по расчёту, он действительно ей и сыном дорожил.       Так много уже всего произошло, а седьмой курс так и не забывается, даже сейчас он засыпает в кресле и не может спать без абсолютной тишины, просыпаясь от любого шороха, а когда остался только слух и повышенная интуиция, он смирился с тем, что придётся жить так.       События снова понеслись вскачь, унося за собой зиму и наконец заставляя весну проснуться от долгого сна. Запах леса и распускающихся деревьев стал отчётливо ощущаться, и Невилл с Луной стали менее заметны со своими запахами, выдавали их только шаги, дыхание и, если напрячься, то сердцебиение.       Гарри потянулся, устало перебрал несколько газет, в которых так или иначе поднимался вопрос о том, кто на самом деле герой, Невилл или он. Впрочем, это не важно, просто потому что Невилл не слишком хотел бы попадать в разряды героев, но Альбус решил на всякий случай перестраховаться, так как Гарри на Слизерине, и управлять будет сложнее. Нужно только заставить героя победить, убить Тёмного Лорда, насладиться славой, а потом с любопытством маньяка уничтожить магов, снова возродив огни инквизиций.       Весна нежно обмахивала ветрами, бросалась дождями, короткими, но такими тёплыми и шумными, словно старалась перекрыть все мысли уставших людей, не давая им думать о том, чтобы всё быстрее закончилось. Она расцветала нежными запахами, напоминая, как бывает прекрасен мир.       Гарри поднял голову к небу, слушая, как капли срываются с неба, стучат о землю, крышу замка, окна, листья, заглушая все глупые мысли, который он носил с собой уже очень долгое время, никак не избавляясь от них. Март ласково окутывал первым теплом, но всё ещё холодными ночами, и пришлось постоянно использовать чары или ходить в обуви, что он любил не всегда. Под кожей ступней чувствовались тонкие камни, влажная земля, грязь и холод, родной холод, к которому он привык уже очень давно.       Плетясь по мокрой земле, он сел на привычную скамейку, вокруг которой обычно цветут незабудки. Накинув согревающие чары, он облокотился о спинку, прислушавшись к дождю, который всё-таки не заглушил осторожные шаги и не смыл запах сухого лета, яблок, клюквы, корицы и выпечки. Гарри мягко улыбнулся, прикрыв глаза и сняв свои очки, потёр переносицу, совершенно не представляя, что же могло понадобиться Люциусу в Хогвартсе от него.       — Что-то случилось, Люциус? — он спросил это довольно тихо, почти веря, что это лишь слуховая галлюцинация, просто потому что у этого человека совершенно нет причин здесь появляться. Пока тот вдруг не отвечает.       — Это ведь твой подарок? — неожиданно неуверенно спрашивает Люциус, совершенно не походя на того человека, к которому Гарри привык, всё-таки обычно тот не открывает того, насколько сильны в нём чувства. — Топазовая звезда на цепочке.       Гарри застывает, напрягается, звук дождя перекрыл звук слишком громко шандарахающегося о хрупкие рёбра сердца. Дыхание спёрло, и он отказывался вспоминать, как правильно делать вдохи и выдохи, просто потому что эта галлюцинация не слишком соответствует тому, как они должны себя вести. На секунду ему показалось, что он сейчас снова увидит безразличное лицо, старый клён над головой и вместо весенних дождей будут октябрьские, которые намного холоднее.       Весна осени не уступила, ослабив дождь, делая его мягче, тише, но по-прежнему отстукивающим никому неизвестный ритм далёких миров.       — Да, мой, — выдавливает он из себя, нервной рукой проходясь по первой мягкой траве вокруг любимой скамейки, тщетно надеясь успокоиться или хотя бы отреагировать не так бурно.       Магия Люциуса рядом пахнет по-прежнему для него домом, но при этом покалывает чем-то неуловимо тёплым, что обычно такой северный человек, как Люциус, прячет и никому не показывает. Пришлось заставлять себя двигаться, чтобы это тепло, даримое чужими эмоциями не ушло, чтобы никуда не исчезло.       — Спасибо, — небрежно благодарит Люциус, и Гарри чувствует, как обломки воздушного маленького замка освобождают осколки сердца, позволяя их наконец начать собирать и склеивать, восстанавливая, что так давно разрушено и было наспех склеено из остатков.       Воспоминание, как этот человек, которого он всё ещё бесконечно любит, разрушал тщательно выстроенный воздушный замок надежды, он подавляет. На первый план выходит новое, созданное воспоминание, которое теперь затмит яркостью любые печали и беды в его беспросветной жизни. Он не может сдержать улыбки, нижняя губа слегка задрожала и в глазах защипало, что с удивлением он определил, как слёзы счастья.       Дождь ласково рассказывал о том, как бывает прекрасна жизнь, о том, как бывает прекрасно попасть под холодные капли, забыв зонтик и вспомнив только чары.       — Не за что, — он ласково, совершенно незаметно берёт его ладонь в свою, заключая в мягкое тепло. — Я рад, что хотя бы в этот раз мой подарок пришёлся тебе по душе.       Весна продолжает накрывать их с головой, дождь шумит, отбивает свой неизвестный ритм музыки, и Гарри больше не будет плакать над тем, больше не будет стараться жить только ради защиты их всех, но и ещё ради попытки, маленького шанса, который ему, спустя столько времени, всё-таки дали.       Он не видел, но был точно уверен, что сейчас его искренняя улыбка, которую он порой дарил только Драко или Нарциссе, была предназначена только для него. Возможно, он даже бы пожалел об утраченном, если бы не почувствовал впервые, что…       …оживает.       Как и вся жизнь после зимнего сна.