То самое лето

Февраль 1902 года.

Кристофер сидел около меня, уже в десятый раз вертя головой от книги к тетради, в которой выполнял домашнюю работу. Чувство раздражения копилось в самой середине груди, заставляя меня поджать губы, чтобы не сказать что-то едкое. Что-то вроде: «Кристофер, я еще никогда не встречала мальчишку глупее тебя» или же «Эбигейл была бы разочарована, если бы знала, с кем мне приходится возиться». Наблюдая за медленно тающей свечой, я думала об Эбби. Едва ли мое раздражение касалось самого Кристофера, проблема была в Эбигейл. С ее последнего письма прошло уже несколько недель, и, по правде говоря, я чувствовала отчаяние, когда писала ей новые письма. Отца уже приходилось уговаривать, чтобы он отправил очередной конверт, а мои записки становились все короче. Какой смысл писать тому, кто не отвечает? — Твое дыхание меня сбивает, — раздраженно буркнул Кристофер, видимо, не выдержав. — Прости, что для того, чтобы существовать, мне приходится дышать, — съязвила я, даже не пытаясь вести себя как леди. — Я же слышу, как ты недовольна. И ты очень громко думаешь, — он обернулся ко мне, чуть хмурясь и быстро убирая с лица отросшие чуть вьющиеся волосы. — Думаешь, одной тебе не хочется заниматься со мной? Можешь расслабиться, ты мне тоже не нравишься. Не знаю, хотел ли Кристофер задеть меня этим, но почему-то вместо задетого самолюбия я почувствовала, как камень упал с моей души. Я надеялась, что он не лукавил и не сказал мне это лишь потому, что я раздражала его своим контролем и тем, что нам приходилось вместе заниматься литературой. — А как же ваши планы о замужестве, которые вы, судя по всему, собираетесь решить через наши занятия? — Я ничего не решаю в этих планах, — хмыкнул он, отворачиваясь. — Впрочем, как и ты. Наверное именно тогда ко мне пришло осознание того, что мы были лишь фигурами, в которые играли наши родители. Что-то заставляло меня верить в искренность слов Кристофера. В конце концов, он никогда по-настоящему не проявлял ко мне никакого интереса и внимания, он никогда не флиртовал, как делали это другие мальчишки, и всякий раз, наоборот, показывал свое неодобрение тому, когда нам приходилось оказываться наедине. — Я хотя бы хороша в литературе, — не зная, что ответить, выпалила я. — Ты уже пятнадцать минут не в силах ответить на вопрос. — Да, потому что я не понимаю, и я не так силен в этом, как ты, но вместо того, чтобы помочь мне разобраться, ты почему-то упорно избегаешь этого. Мы могли бы справиться гораздо быстрее, если бы ты перестала кривить нос. Может, мы уже закончим с этим, раз прояснили, что не нравимся друг другу? Жар наполнил мою грудь, будто бы в возмущении от его слов, однако, в следующую секунду я улыбнулась, легонько пиная Кристофера ногой и подвигаясь к нему ближе. Может, он был не так плох, как я думала. Его простота и честность подкупали, и я подумала о том, почему бы не дать ему шанс?

***

За окном валил снег. Крупные хлопья собирались в объемные заснеженные ковры, застилая Байбери. Слушая, как потрескивают бревна в нашей печи и как молится за стенкой отец, я наблюдала за снегопадом. Под пальцами чувствовалась шершавая бумага, на которой Эбби нарисовала меня. По правде говоря, я думала о ней не переставая. Я представляла ее в Кембридже, катающуюся на коньках и играющую в снежки со своими одногруппниками. Я думала о том, как еще больше отросли ее волосы, как она посещает университетскую библиотеку и учит что-то при свете керосиновых ламп. Я часто представляла ее жизнь яркой и интересной, потому что за неимением писем, мне не оставалось ничего другого. Мне было интересно, хоть и обидно об этом думать — почему Эбигейл вдруг перестала мне писать? Обидело ли ее какое-то мое письмо? Или оно терялось неуклюжим почтальоном? Может, в какой-то момент что-то произошло или она внезапно заболела? Последние несколько раз отец наотрез отказывался отправлять письма Эбби. — Ты думаешь, эта Эбигейл просто так не пишет тебе? Она явно устала от твоих нескончаемых писем! — ворчал отец, надевая меховую жилетку и собираясь в церковь. —Брось эти занятия, Эмма! Подумай лучше о том, что у тебя скоро последние экзамены, а значит, нужно будет задумываться о свадьбе. — Я прошу тебя, отправь ей последнее письмо! — я чувствовала, как мои глаза щипало от слез, а дышать становилось все труднее. — Брось свое ребячество, этих последних писем было достаточно. Лучше займись ужином, Дейлы придут сегодня к нам после службы. Конечно, я злилась, но что мне оставалось? Я смотрела в окно, думая об Эбби и чувствуя, словно что-то незримое сдавливает мою грудную клетку. Я не могла назвать Эбигейл своей единственной подругой, но что-то делало ее такой особенной, что заставляло меня думать о ней каждую свободную минуту.

***

В классе было шумно. Мальчишки что-то возбужденно обсуждали и шумели в углу кабинета, пока девочки радостно заплетали друг другу какие-то сложные косы. Лили появилась буквально из ниоткуда, пугая меня со спины и отвлекая от чтения. — Опять читаешь? — весело заметила она, устраиваясь рядом со мной и пытливо всматриваясь в строки книги. — Любовный роман? — Чарльза Диккенса, — без всякого энтузиазма ответила я, зная, что Лили все равно не оценит. — Какая скукота, — она показательно закатила глаза и засмеялась. — Ты давно не забегала в гости, не хочешь как-нибудь зайти на недельке? Мама приготовит мясной пирог. Я обожала мясной пирог, который готовила ее мать, но эта неделя обещала быть загруженной, поскольку тест по литературе уже на следующей неделе, а Кристофер, как обычно, был не готов. Кристофер всегда умудрялся испортить планы, даже если не знал о них. — Я бы с радостью, но у меня получится вырваться только после выходных… — Это потому что у тебя какие-то планы с Кристофером? — Лили понимающе заулыбалась, нагнувшись ближе ко мне. — Думаю, уже все заметили, что вы частенько уходите вместе домой. Анук хотела спросить тебя еще на прошлой неделе об этом, но я уговорила ее не делать этого. Не знаю, отчего мои щеки залились краской, ведь нас с Кристофером связывали лишь дружеские отношения, которые, на самом деле, и дружескими-то назвать тяжело. Между нами никогда не было двусмысленности и нечто романтического. Мы оба знали об этом. — Нет, мы просто… — я пыталась справиться с накатившим смущением. — Я помогаю Кристоферу с литературой и иногда мы просто гуляем. Как друзья! Между нами исключительно дружба и ничего такого, о чем можно было бы сплетничать. — Это поэтому все мальчишки поглядывают на тебя, когда разговаривают с Кристофером? — Лили уклончиво пожала плечами и улыбнулась. — Может, так думаешь только ты? Я хотела было возразить, зная, что я говорю абсолютную правду, но в кабинет вошла наша учительница, отчего Лили пришлось вернуться к своему месту. Обернувшись, я заметила, как несколько парней действительно поглядывали на меня, улыбаясь. Какое-то странное чувство накатило на меня от мысли, что Кристофер действительно мог придумывать всякие небылицы про меня и наше с ним общение. Он вполне мог бы хвастаться мальчишкам, как мы целуемся у него дома или, не дай Бог, я позволяю ему трогать меня там, где это совершенно не принято. Мое дыхание сбилось, а сердце забилось только сильнее. Я обернулась на Кристофера, пытаясь поймать его взгляд, но он упорно не замечал меня, черкая чернилами что-то в тетради. Слова Лили еще надолго крутились в моей голове, и это чувство тревоги лишь накапливалось. Я почему-то никак не могла поговорить об этом с Кристофером, желая выяснить, не упоминал ли он что-то про наши занятия или отношения. Изо дня в день я равнодушно таскала дрова в наш дом и топила печь, по утрам и вечерам кормила скот, готовила ужины и стирала в едва теплой воде. Морозный воздух щекотал ноздри и кусал за пальцы. Измученная после учебы и дневных молитв, я возвращалась домой, в очередной раз думая о том, как посматривали на меня одногруппники, когда Кристофер подошел, чтобы узнать о том, сможем ли мы позаниматься завтра. Я понимала, что в их взглядах было что-то справедливое и закономерное, но злилась от того, что Кристофер меня больше раздражал, чем вызывал интерес. Все мои мысли были заняты Эбигейл, что каждый день, возвращаясь домой, я брала в руки лист с ее рисунком и рассматривала его, словно видела впервые. Мое сердце трепетало от разлуки и сжималось от боли, когда от Эбби не было никаких новостей. Я думала о ней, не признаваясь никому. В последние дни я осмелилась подумать о том, что, быть может, у Эбигейл кто-нибудь появился? Может, теперь у нее был парень, поэтому она перестала писать мне. Эта мысль неожиданно откликнулась в самом сердце, заставляя мои щеки налиться кровью. Дышать стало невероятно трудно, пальцы мелко задрожали. Признаться себе в том, что это была ревность — было тяжело, ведь до этого я никогда не испытывала этого. Но чем больше я думала о том, что Эбигейл могла бы встречаться с каким-то молодым парнем, тем хуже ощущала себя. От накативших эмоций я закрыла глаза, вцепившись в заледенелые ноги, и глубоко вздохнула. Я представила то, как Эбби смеется рядом с ним, как томно заигрывает, когда он засыпает ее комплиментами, как прижимается к нему губами и повисает на его шее. Туго сглотнув, мои пальцы сильнее сомкнулись на коже. Ведь могло же быть и так? Эбби и какой-нибудь парень. Сердце колотилось у самого горла, и внутри было настолько горячо и больно, словно кто-то вылил расплавленное железо на грудную клетку. Нестерпимо захотелось заплакать. Разрыдаться от какого-то мимолетного, но очень важного осознания — Эбби нравилась мне. Кажется, я влюбилась в нее. Я влюбилась в нее еще прошлым летом, когда не хотела, чтобы она вновь возвращалась в Кембридж. Крупные соленые капли попали на желтеющую бумагу с рисунком и медленно расплылись. Едва шевеля губами, я едва слышно прошептала себе под нос: «Эбигейл…»

***

Вопреки календарю, с наступлением весны внезапно не потеплело, а снег не растаял. Я смотрела на лежащую на столе газету с броским заголовком «Весна в Англии», и не могла отделаться от чувства раздражения. Кристофер опять копался слишком долго с литературой, несмотря на мои попытки объяснить ему задания. Писем от Эбигейл так и не было с самого Рождества, так что я бросила все оставшиеся попытки написать ей что-то. Отец начинал злиться, если я поднимала разговор об Эбби или пыталась узнать что-то о письмах, поэтому лучшим решением было замолчать. — Я чувствую, как ты смотришь на меня, — протянул Кристофер, заставляя меня вынырнуть из своих мыслей о подруге. — Даже Джон справляется лучше тебя, — огрызнулась я, складывая руки на груди. — Не знаю, за что мне такое наказание возиться с тобой… — Ты врешь, — парень добродушно улыбнулся, оборачиваясь ко мне. — Со мной, по крайней мере, ты смеешься над дурацкими шутками о мистере Голде, а еще, с кем бы ты могла обсудить книги? — С Пегги! — тут же возразила я, вспоминая, что уже целую неделю не была у нее в книжной лавке. — Ну, конечно, с Пегги, — передразнил тот. — Знаешь, я бы с радостью отказалась заниматься с тобой, если бы у меня была хоть какая-нибудь возможность решать, потому что мне порядком надоело выдерживать на себе эти красноречивые взгляды одноклассников из-за того, что мы уходим вместе с тобой. Уж могу представить, что ты им наплел, с твоей-то фантазией только этим и заниматься. И в следующую секунду лицо Кристофера вытянулось в удивлении, словно он никак не мог ожидать от меня подобных слов. Нахмурив брови и будто разозлившись, от повернулся ко мне всем телом. — Да что ты? А я уж думаю, почему Лили подбегала ко мне и спрашивала о тебе! Не ты ли подослала ее? Теперь пришла моя очередь удивляться. Я знала, что у Лили есть определенные проблемы с тактичностью, но чтобы действовать так за моей спиной. Я действительно не ожидала этого. — Я ни о чем не просила ее! — воскликнула я, теряя терпение. — А если бы и просила, то лишь передать тебе, как мне надоели эти перешептывания. — Не знаю, с чего ты сделала выводы, словно я придумываю то, чего нет, но, к твоему сведению, я, напротив, убеждаю всей парней в классе, что между нами исключительно дружба и занятия по литературе. Мне не за чем строить из себя Дон Жуана, к тому же… — Кристофер внезапно осекся, словно только что не выпалил что-то, чем совершенно не хотел делиться. — К тому же что? Его щеки внезапно чуть порозовели, и я еле сдержала смешок, чтобы не выдать, насколько нелепо и умилительно это смотрелось. Неужели Кристофер чего-то смущался? Интерес защекотал в груди, и я нетерпеливо вытянулась вперед. — Я даже никогда не целовался. Не выдержав, я широко заулыбалась, а в следующую секунду мое лицо залила краска смущения. Это было очень смело с его стороны — признаться в таком, ведь Кристофер был старше меня на год, а к этому времени многое парни уже женились, и я не думаю, что оставались те, кто даже ни разу не целовался. Внезапно проникнувшись уважением к парню, я легонько пнула его ногой, как бы подбадривая. — Не ты один. И тогда он взглянул на меня. Так по-доброму, с полным пониманием и уважением во взгляде, с какой-то немой благодарностью, что мне захотелось его обнять. Интересно, каково это — целоваться? На секунду мне захотелось попробовать это, прямо сейчас, в тот самый момент, чтобы потом глупо смеяться и плеваться от того, что это, наверняка, мокро и не очень приятно. Благо, что Кристофер перебил все мои мысли, заставив вернуться в реальность. — Наверное, мы единственные такие в классе. Даже тихоня Глэдис целовалась с Уильямом. Я сам это видел, но никому не рассказывай об этом, — парень довольно улыбнулся, глядя мне в глаза. — Поэтому, я действительно ничего не придумывал относительно нас. Того, что нас не связывает. Мне нравится заниматься с тобой, хоть ты и всегда недовольна мной и много бурчишь, но ты здорово объясняешь и вообще с тобой интересно. Я была тронута словами Кристофера, и, может, наш тот разговор впервые растопил лед между нами. Чтобы когда-то, в ближайшем будущем, мы могли общаться намного легче и проще, чем это было за прошедшую зиму.

***

Март уже подходил к концу, солнце над Байбери всходило все раньше и иногда задерживалось на весь день, не прячась за тучи. Пение птиц за окном всегда напоминало мне о том, что весна полноправно вступила на свое законное место. Снег медленно таял, где-то набухали первые почки на деревьях. Больше всего после суровой, холодной зимы я ждала наступления весны: запаха сырой почвы, шума тающих ледников и утреннего тумана. Наше общение с Кристофером, на удивление, крепло, ведь если отбросить мое недовольство от планов отца, его неспособность к литературе и собственное занудство, то он оказался совсем неплохим парнем. Иногда он приносил в школу моченые яблоки и незаметно подбрасывал мне в сумку. До Кристофера я и знать не знала, что яблоки можно заквашивать так же, как и капусту, но после того, как он впервые угостил меня этим великолепием, я торжественно пообещала наготовить яблок к следующей зиме. — Ты снова принес яблоко, — обрадовалась я, когда мы уже выходили из школы. — Это была последняя банка, — с сожалением ответил тот, глядя на меня. — Осенью я жду от тебя твои первые пробы, как ты и обещала. Мы оба засмеялись и направились к дому Кристофера. Я очень хорошо запомнила тот день, когда впервые оказалась у него в гостях. Мистер Дейл умудрился сделать из этой едва живой лачуги поистине потрясающий дом. Повсюду стояла деревянная мебель, в гостиной расстилался огромный ковер, печь была вдвое больше нашей, а модный диван завораживал своей красотой. У Дейлов имелась даже отдельная комната, в которой они хранили различные бочки с капустой, пшеном и разными заквасками. На стенах висели засушенные растения и травы, которые Кристофер собирал каждое лето, чтобы затем использовать в чаях или лекарствах. Пучками висела липа, кипрей и зверобой, в деревянных чашках он собирал ромашку и листья смородины — это все то, что я знала сама, но Кристофер увлекался этим так самозабвенно, что показывал мне даже книги, где написано было о лечебных травах и настойках. Мы долго могли обсуждать и спорить об этом, а затем все равно пили чай с мятой и смеялись над ерундой. Кристофер также познакомил меня с Муди — своей лошадью, которой он невероятно гордился. Я тихо завидовала парню, понимая, что мы с отцом никогда не могли позволить себе завести кобылу, поскольку это было ужасно трудозатратно и дорого держать ее. Глядя на Муди и трогая ее мягкую гриву, я думала о том, как мы с Эбигейл могли бы кататься летом на лошадях, исследовать бескрайние поля и смеяться, пытаясь догнать друг друга. Я представляла себя на лошади в легком льняном платье и с плетеной шляпой, как развевались бы по ветру мои волосы, а ветер задувал под подол. Смертельно сильно хотелось, чтобы скорее наступило лето. Когда я рассказывала Кристоферу про наше прошлое лето с Эбигейл, он никогда не спрашивал больше, чем я говорила. То ли чувствовал какую-то исходящую от меня опасность, то ли питал скуку — тут уж и не угадать, но я была благодарна ему за то, что лишних вопросов не было. Нет вопросов — нет и возможности сказать что-то лишнее, проболтаться об Эбби с нежностью, с загорающимися стыдом щеками, с этой предательской дрожью в голосе. Отца я больше не обременяла своими попытками узнать, не приходило ли от Эбигейл писем, не захочет ли он отнести еще одно письмо для нее и не было ли вестей от ее матушки. Вечером, оставшись одной и отправив отца спать, я поднялась в свою комнату, чувствуя, как морозный воздух окутывает кожу. Тепло еще не добралось до второго этажа. Усевшись за стол, я аккуратно достала тюбик с чернилами и старенькое перо, которое иной раз нещадно царапало бумагу. Старательно выводя буквы, я не могла перестать думать о светлых волосах Эбби, ее удивительной улыбке и маленьких ямочках на щеках. Мое сердце по-прежнему трепетало, когда я посвящала ей строки, которые она, вероятно, никогда не прочтет. А когда я закончу это письмо — оно так и останется между книг. Уже целая куча неотправленных писем скопилась между этими старыми, пропахшими сыростью, книгами, и если бы только Эбигейл могла их прочесть… «28 марта, 1902 год. Дорогая Эбигейл, У нас уже приходит весна. Наконец-то все начинает таять, скоро нас ждут финальные экзамены и все — я буду свободной птицей. Если так вообще можно назвать. Но я не хочу говорить и даже думать об этом, потому что знаю, что на деле все гораздо сложней, чем в моей голове. Честно говоря, с каждым письмом мне все тяжелее что-то писать, потому что я потеряла всякую надежду на то, что когда-нибудь ты это прочтешь. Да и захочешь ли? Бывает я не могу перестать думать о том, почему ты вдруг перестала мне отвечать. Интересно, как проходит весна в Кембридже? Если вы учитесь по триместрам, то у вас сейчас, должно быть, экзамены? Надеюсь, у тебя все получается и ты чувствуешь себя отлично. Я успела немного заболеть, но Кристофер принес мне какой-то отвар, и спустя два дня я снова была на ногах. Я думаю о тебе, когда засыпаю. Приедешь ли ты этим летом или останешься на лето в городе? Вдруг тебе надоест деревенская скука и однообразие быта. Мне бы и самой надоело. Я бы с радостью уехала к тебе, поступила в университет и изучала бы что-то так же самозабвенно, как ты. Говорят, я неплоха в литературе, поэтому, быть может, ты могла бы помочь мне подготовиться к поступлению? Не знаю. Я скучаю и очень хочу, чтобы однажды ты получила все эти письма. И, возможно, сказала бы мне, что тоже безумно скучала. Всегда твоя, Эмма». Сложив письмо и отправив его ко всем остальным письмам между книг, я смиренно легла в постель, чувствуя, какой невероятной тоской меня одолевает от отсутствия Эбигейл. В Байбери наступила ночь.