То самое лето

Поверхность воды была теплая, как парное молоко, и я сидела, опустив ноги в озеро, наблюдая за облаками. В воздухе снова пахло теплой травой и пылью, как по обыкновению во все летние месяцы. Стрекот вокруг и умиротворение от одиночества должны были расслаблять, но ощущение чего-то тяжелого на грудной клетке не позволяло дышать глубоко и размеренно. Последние дни были наполнены тревогой и какой-то неутешительной печалью. Осознание того, что у меня совершенно нет плана на жизнь — сбивало. Особенно грустила я от того, что все вокруг знали о своем будущем, строили планы для замужества, для трех детишек, один из которых обязательно отучится в Лондоне. Даже Кристофер, с его ветром в голове, знал о том, чего хочет — неважно, будь его женой я или другая. Я же чувствовала себя совершенно потерянной. Лишенной всякого смысла на существование, где, казалось, нет места планам — большую часть за меня бы решал отец и муж, а я стала бы всего лишь дополнением к их амбициям. Я не понимала, какой жизни я хочу, но точно знала, что не хотела прожить как все в Байбери — выйти замуж за нелюбимого, родить детей и следить за хозяйством до самой кончины. Мне хотелось чего-то иного — дикого, страшного и увлекательного. Чего-то такого, от чего бы мое сердце трепетало и наполнялось детским восторгом, как тогда, когда я разговаривала с Эбби. Мы много говорили об одном и том же — о ее жизни в Кембридже, о свободе, которая выглядела так притягательно сладко, словно и не могло быть такого на самом деле. — Я бы хотела преподавать в пансионате для девочек, — воодушевленно делилась со мной Эбигейл, пытаясь откопать в местной библиотеке новую книгу для чтения. — Мне кажется, это так здорово, что мы можем делиться своими знаниями с другими девушками и позволять им получать образование. Стоя на хлипкой стремянке, с закатанными рукавами и в легких штанах, она выглядела величественно и смело. Именно Эбби была моим якорем — вдохновением к тому, что мне хотелось постичь. Спустившись с книгой в руках и счастливо показывая мне обложку, она продолжала свой монолог: — В Кембридже у нас есть клуб, в него ходят девушки, которые хотят независимости и равных прав. Я знаю, как плохо говорят о суфражистках в Байбери и как косо смотрят на меня, когда я возвращаюсь, но, Эмма, все это к лучшему. Она продолжала говорить и говорить, рассказывая обо всем том, что узнала в университете и на этих собраниях, делясь вкладами и их маленькими победами. Не знаю, был бы у Эбби такой план, но ее рассказы всегда грели мне душу и внушали ощущение светлого будущего. Была хотя бы маленькая надежда на то, что когда-нибудь я смогу жить так, как она. — Такое не напишут в газетах, Эмма, — горячо воскликнула она, хватая меня за руку и заглядывая в глаза. — Но нужно бежать отсюда, если ты хочешь другой жизни. — Бежать? — слепо повторила я, растерянная от того, что Эбигейл вдруг озвучила мысли, к которым я никогда не относилась серьезно. — Это безумие, отец найдет меня, и я боюсь представить, что будет! Большой палец скользнул по моей руке будто бы в успокаивающем жесте. — Мы могли бы жить в Кембридже или уехать в город поменьше, и твой отец никогда бы не нашел тебя. — И что же я буду делать, сбежав? Пойду на завод, сводить концы с концами? Эбигейл нахмурилась, словно всерьез обдумывала этот план. Она так и продолжала гладить мою ладонь, прижимаясь бедром к моему колену и давая понять, что она рядом. Она никуда не сбежит, и если я решусь на этот безумный поступок, то она обязательно что-нибудь придумает. — Ты можешь устроиться телефонисткой! — заговорщически зашептала она, едва сдерживая свои эмоции, чтобы никто не подслушал нас. — У меня есть подруга, которая сможет с этим помочь. Ты же читаешь по-французски? — Совсем немного… — Ничего, это ничего, — Эбби улыбалась. — Подучишь немного французский и этого будет достаточно. А пока можно остаться у меня в общежитии. Я скопила какую-то сумму, чтобы ты могла не волноваться о том, как жить. — Это безумие, Эбби… Страх сковал тело так же быстро, как тучи сгустились над Байбери. Скоро пойдет дождь. На какую-то секунду мне показалось это безумием, чем-то совершенно нереальным. Казалось, что невозможно — сесть на поезд и уехать к Эбигейл в Кембридж. А что, если бы пошло что-то не так? Если бы комендант узнал о том, что Эбби живет со мной, или же она собиралась подкупить его за молчание? Что, если учить французский целенаправленно не получилось, а в телефонистки меня никто не взял? Я бы застряла на заводе или гладила бы белье за копейки, Эбби не стала бы со мной таскаться. А я не хотела быть обузой. — Твой мыслительный процесс такой очевидный, — засмеялась она, а затем подняла голову к небу. — Дождь вот-вот начнется. — А если же что-то не получится? — игнорируя раскат грома, спросила я. — То мы придумаем другой план. Работы в городе достаточно, ты точно не останешься на улице, — заверила Эбби, и ей хотелось верить. — Я не брошу тебя при первой же неудаче. Крупные капли упали на лоб и скатились по носу, заставляя морщиться. Летний ветерок сменился прохладой. — Но зачем тебе все это нужно? — Потому что ты мне дорога, — без промедлений ответила Эбигейл, смахивая капли со своего лица. — Потому что я не хочу, чтобы ты потратила свою жизнь здесь, ненавидя ее и думая о том, что когда-то не поступила так, как хотела. С дрожащими от волнениями коленями я медленно нагнулась к девчонке, быстро касаясь ее щеки губами и тут же вставая, боясь, что не смогу остановиться. Это было моей безмолвной благодарностью, невысказанной любовью и надеждой, что когда-нибудь обязательно будет так, как она говорит.

***

День за днем я думала о нашем прошедшем разговоре с Эбигейл, я прокручивала возможные сюжеты у себя в голове, но никак не могла поверить в то, что это действительно возможно. Вряд ли я могла бы сорваться из Байбери и уехать следующим же утром. Нет-нет, так совсем не получится. А уже через несколько недель мне предстояло выйти замуж за Кристофера. Несколько дней я провела дома, не встречаясь ни с кем из друзей, находя свое умиротворение в книгах и готовке. К вечеру второго дня в гости пожаловала Эбби, на что мой отец крайне возмутился, сказав, что время совсем не для гостей. «Все в порядке, я просто хочу многое обдумать», — заверила ее я, боясь коснуться так же свободно, как делала это, когда мы были одни. Она смотрела на меня так, словно могла общаться без слов — вдумчиво, упрямо и обеспокоенно. Эбби задавала много вопросов, ожидая ответов, но мне впервые за долгое время действительно хотелось побыть одной. Голова кипела от разговоров о свадьбе, а руки болели от готовки, уборки и стирки. Именно так прошли несколько дней забвения. Перечитывая старые письма Эбигейл, я с трудом понимала ее чувства — любила ли она меня тогда? Питала ли ко мне хоть что-то, чем была переполнена я все эти месяцы? В какой-то из дней, когда эйфория сменилась рассудительностью, я вдруг задумалась — а готова ли Эбби? Сможет ли вынести мое присутствие так близко, вместе, когда тысяча языков и глаз будут окружать нас в другой реальности. И смогу ли я выбраться сама, если судьба нас разведет? Ведь возвращаться мне будет некуда. В воздухе пахло сырой землей, в Байбери начались дожди. Робко постучав в дверь, я обнаружила на пороге миссис Гибсон, которая широко улыбнулась мне, распахивая двери шире. — Здравствуй, Эмма. Ты, должно быть, пришла за Эбигейл? — Да, я могу ее увидеть? — Конечно, — миссис Гибсон кивнула в сторону комнаты, показывая, что я могу пройти. Эбби сидела на своей кровати, читая книгу, которую выбрала в прошлый раз в библиотеке. Завидев меня, она широко улыбнулась, тут же откладывая чтиво и хлопая ладонью по местечку рядом. — Не думала, что увижу тебя так поздно, — мягко призналась она, мельком глядя в окно. Солнце уже почти село, в такое время я уже поспешно собиралась домой, чтобы не гневить отца. Но тогда я чувствовала, что обязана поговорить с Эбби, рассказать ей обо всех мечтаниях и о том, что беспокоило меня эти дни. О том, что мне хотелось рискнуть и уехать, но мне важно было знать, что она не оставит меня.

***

Это было впервые, когда мы встретились втроем: я, Эбби и Кристофер, и я не переставая молилась о том, чтобы кто-то из них не заговорил о предстоящей свадьбе. Благо Кристофер взял с собой удочки, а Эбигейл бумагу и карандаши, так что скучать нам не приходилось. Быстро найдя общий язык, Кристофер соревновался с Эбби в том, кто выловит больше рыбы, по-доброму шутя друг над другом и удовлетворенно гудя, когда удавалось выловить кого-то крупнее мелкой плотвы. — Где ты научилась рыбачить? — отгоняя от себя мошек, спросил Кристофер. — Меня научила мать, а ее научил мой отец, — очередной раз подсекая рыбу, ответила Эбигейл. — Они часто вместе рыбачили, а я с детства любила запеченую рыбу. В Кэмбридже редко удается отведать такого же вкусного, как готовит моя мама. — Кэмбридж тебя разбаловал. Я усмехнулась, обращая внимание на друзей и отвлекаясь от своей возни карандашом, поскольку чем-то адекватным это сложно было назвать. — Нужно же где-то прививать изысканный вкус, — вмешалась я в их разговор. — Она там и книги другие читает, и ест другую еду, и изучает то, что нам, деревенщинам, не в силах понять. — Ну брось, — с улыбкой бросила Эбби, мельком поглядывая на меня и стараясь не упустить рыбу. — Просто это сильно отличается от того, как было в Байбери. — А парни там какие, тоже другие? — тон Кристофера был игривым, и Эбби почему-то смеялась, в то время как мне хотелось провалиться под землю. — Я не сказала бы… — Так тебе кто-то приглянулся? — не унимался тот. «Господи, пожалуйста, замолчи», — взмолилась я про себя, чувствуя, как мои щеки наливаются краской. Почему-то было безумно неловко слушать все эти вопросы, а тем более знать на них ответы Эбби. Ее взгляд был направлен точно на Кристофера, и не было ни секунды, чтобы она бросила взгляд на меня. Ловко отцепив рыбу с крючка и кинув ее в корзину, она вытерла руки о полотенце, тихо хихикая. — Разве что профессор Уильямс, у него острый и гибкий ум. Он преподает у нас всемирную историю, — пояснила Эбигейл. — Удивительный человек. — Я не в том смысле… — Кристофер, отцепись ты уже от нее, — встряла я, хмурясь. — Может, она совершенно не хочет об этом рассказывать, а ты пристал к ней, как репейник. Парень не обиделся и даже глазом не повел на мою реплику, будто бы только этого и добивался — моей реакции. Подняв руки вверх, он снова взглянул на Эбби, принимая поражение. — Извини, если это звучало навязчиво. — Все в порядке, просто действительно нет ничего такого, что я могла бы рассказать. Больше времени я уделяю учебе, нежели заигрываниям. — О, ну вы с Эммой очень похожи в этом, — протянул Кристофер и быстро переключился, не давая развить тему. После того, как Эбигейл и Кристофер наловили вдоволь рыбы, мы решили перекусить фруктами, заботливо принесенными Эбби с огорода. На удивление, нам троим было легко общаться. Кристофер постоянно шутил, а Эбби рассказывала кучу невероятных историй из Кэмбриджа. Она учила нас рисовать с натуры и была настолько терпеливой, насколько может быть человек с двумя людьми, которые совершенно не склонны к тому, чтобы рисовать. Почему-то Кристофер ушел первым, ссылаясь на то, что рыбе нельзя находиться долго под солнцем, но при этом никак не советовал Эбби поскорее собраться домой, а оставляя ее наедине со мной. Провожая друга подозрительным взглядом, я заметила, как участилось мое сердцебиение, когда Эбигейл беззлобно пошутила: — Наконец-то мы остались одни, — а затем, поймав мой вопросительный взгляд, добавила. — Я шучу, но не ожидала, что Кристофер такой шумный и… энергичный? — Этого у него не отнять, — кивнула я. Эбби отправила в рот еще несколько ягод малины и подтянула к себе колени. — Он действительно славный парень, многие бы мечтали о таком муже. — А ты? — тихо спросила я, в глубине души боясь, что Кристофер мог понравиться Эбигейл. — Ты бы мечтала о таком муже? Она вновь улыбнулась, так обезоруживающе и широко, глядя на меня совершенно иным взглядом. Или, быть может, я никогда не замечала то, как именно может смотреть на меня Эбби. В ее выражении лица читалось лишь одно: «Такая ты дурочка, Эмма, совершенно наивное дитя…». И я не могла не согласиться. — К счастью или сожалению, я совсем не мечтаю о муже, — призналась она и робким движением взяла меня за руку, давая понять то, о чем я давно догадывалась. Сердце рухнуло в живот, а кончики пальцев начало покалывать от подкативших переживаний. Эбби была совсем близко, что я без труда могла рассмотреть ее редкие веснушки, а ее светлые волосы, развевающиеся от ветра, касались моего лица. Мне так хотелось спросить, о чем же тогда она мечтает, но все мое тело, язык и руки словно были парализованы, поэтому я так и не смогла вымолвить ни слова, молча глядя в ее глаза и находя там все ответы на свои вопросы. — Можно я тебя поцелую? — спросила она так тихо, что мне на секунду показалось, будто бы это сон. Вместо ответа или хотя бы кивка головой я нагнулась к Эбигейл сама, касаясь кончиком носа ее носа, а затем щеки, и в тот же момент почувствовала, как ее губы прижались к моим. Она поцеловала меня, а затем быстро отстранилась, краснея и смущаясь так, словно это был ее первый поцелуй — ровно так же, как и мой. Не знаю, что овладело мной в тот момент, то ли горящие щеки, то ли жар, приливший к низу живота, но я вновь нагнулась к Эбби, целуя ее жарче и настойчивей. Ее губы чуть приоткрылись, позволяя мне захватывать их поочередно, а рукам гладить ее плечи.

***

Следующие несколько дней я старательно избегала компании Эбби, чувствуя себя невероятно глупо и смущенно из-за произошедшего. Почему-то настойчивая мысль о том, что я не должна была этого делать, не давала мне покоя. Несмотря на то, что Эбигейл вполне недвусмысленно отвечала мне, казалось, словно это было излишним и неправильным. На какое-то время мне стало страшно от количества эмоций, ютившихся в грудной клетке, от их противоречивости, от того, что отец мог узнать о нас с Эбби. Он недавно говорил о том, что против нашей дружбы, что Эбби склоняет меня к неправильным вещам, а я, как полная дура, лишенная собственных мыслей, безвольно впитываю ее слова. Ему казалось, словно мое нежелание выходить замуж и стремление получить образование — от дурости, которой заразила меня Эбигейл, поскольку сама была безбожной и неотесанной, не способной жить с мужчинами и быть покорной. А быть такой строптивой, значит, быть грешной. Утешение я находила в мыслях о том, чтобы сбежать. Сбежать и больше никогда не возвращаться в Байбери, пропахшего кислой капустой и пылью. Чтобы не сталкиваться со знакомыми лицами, находя в них осуждение и презрение от выбранного пути. Я видела, как с этим сталкивается Эбигейл, постоянно. Несмотря на то, что в целом она радовалась возвращению в родную деревню, приезжая к матери, видясь со мной — ее постоянно преследовали злые языки, которые считали выбор Эбби совершенно вздорным. Несмотря на то, что женское движение набирало обороты все больше и больше во всей Англии, люди по-прежнему считали это чем-то зазорным и неправильным, и чем громче говорили женщины, тем сильнее сталкивались с ответной агрессией. С Эбби разговаривали сквозь сжатые зубы, и даже если ее обслуживали, продавая хлеб, бывало так, что делали это небрежно, глядя на нее свысока, с нескрываемым презрением. Эбигейл была чужой на родной земле. Я страшилась лишь одного — что не смогу найти покоя в новых краях, что если не срастется в Кембридже или где-то еще, то мне придется вернуться. А вернуться, значит, жить в окружении злых языков и постоянного презрения. Вряд ли бы я смогла вынести такое.

***

Тем злополучным утром я встала раньше обычного, солнце уже пробило горизонт, но еще не взошло на полную силу. Байбери почти весь спал, и только редкие жители приступали к работе: готовили корм для птиц, запрягали лошадей в повозки, растапливали печи для выпечки свежего хлеба. Отец, должно быть, еще спал, поскольку утренняя служба начиналась гораздо позже. Нехотя спустившись с кровати, я подошла к окну, осматривая окрестности. А затем, накинув на себя теплый платок, спустилась на первый этаж. Мое внимание тут же привлек открытый конверт с лежавшей рядом бумагой. Тогда я еще не знала, что это, но мое сердце, видимо, почувствовав неладное, тут же заколотилось с такой силой, словно пыталось мне дать понять — беги. Я не знала, о чем думать, но точно знала, что это дурной знак. Еще вчера никакого письма не было, а сегодня оно лежало открытым на столе. Отец вряд ли бы стал оставлять свои письма вот так небрежно — он был педантичен к таким вещам, а я не ждала ни от кого посланий. Еще не дотрагиваясь до бумаги, на конверте я обнаружила короткую подпись: «Эмме». Внезапная тишина оглушила меня, и все, что я чувствовала, как крупная дрожь пробрала мое тело. В почерке Эбби не было сомнений, кто бы еще додумался написать мне письмо, вероятно, оставив его в двери. Дрожащими пальцами взяв письмо, я старалась сосредоточиться на чтении, а не на мыслях, пожирающих меня все это время. «Эмма, Мне очень жаль, что ты избегаешь наших встреч. Я скучаю и не нахожу себе места, мне хочется вновь тебя увидеть, обнять и целовать тебя. Еще никогда я не чувствовала себя такой счастливой и несчастной одновременно. Я знаю только одно, что то, что я чувствую к тебе — это по-настоящему, и это правильно. Это заставляет меня трепетать и испытывать неподдельный восторг, когда твои руки касаются моих рук. Когда мы разговариваем, я забываю о времени, и хочу провести с тобой всю свою жизнь. Мне страшно говорить тебе о таких вещах, потому что я боюсь спугнуть тебя своей настойчивостью. Боюсь, ты сбежишь и больше не захочешь со мной видеться и разговаривать. Дай мне знать, если ты не передумала. С любовью, твоя Эбигейл.» Письмо выпало из рук, не успела я подумать о том, что отец мог прочесть это письмо. Полы неожиданно заскрипели, и через секунду я услышала строгий голос отца: — Что это значит, Эмма? — это было похоже на приближающуюся бурю. — Как это понимать, это развратное, совершенно немыслимое письмо? От ужаса я остолбенела, не зная, что ответить. Сказать о том, что это правда и мы с Эбигейл друг в друга влюблены — означало выкопать себе могилу в тот же момент, а делать вид, что я ничего не понимаю или что произошедшее, должно быть, какая-то шутка, я не могла. — Я не знаю… — выдавила я кое-как, когда отец очередной раз громко произнес мое имя. — Что эта девка внушила тебе, отвечай? Она влюбила тебя в себя, говори? Резким движением схватив письмо со стола, он пробежался взглядом по строкам, зачитывая их вслух: — Дай мне знать, если ты не передумала. Не передумала о чем, говори! Слезы скопились в уголках глаз, внутри все затряслось, и под гнетом отца я не знала, что мне делать. Его лицо пылало от злости, руки сжимались в кулаки, и все его поведение было таким взвинченным и резким, что внутри меня холодело от страха. Я знала отца и на что он способен, поэтому боялась сказать или сделать что-то не так, что усугубит и так ужасное положение. — Клянусь, я не знаю, о чем она говорит! — Клянешься? — взревел тот, и тут же мою щеку прожгла звонкая пощечина. — Значит, клятва для тебя ничего не значит! Ты стала распутной, гулящей девкой, когда Эбигейл вернулась в Байбери. Давно нужно было выжить ее отсюда, чтобы она перестала позорить нашу деревню своими суфражистскими наклонностями! Глотая от боли и обиды слезы, я не могла ничего произнести. В горле будто бы стоял колючий ком, мешая дышать, и я обхватила шею руками, пытаясь хоть как-то облегчить это чувство. — Теперь ты молчишь? — издевательски протянул он. — Где же твое красноречие, чтобы защитить подружку, которая раздвигает ноги перед половиной деревни? — Ты лжешь! — в бессилии крикнула я, не в состоянии слушать ту грязь, которой поливал Эбби мой отец. — Ты лжешь, потому что Эбигейл никогда не делала ничего подобного! — Замолчи, — еще одна пощёчина оглушила меня, когда рука задело ухо. — Отныне ты будешь молчать до тех пор, пока я не дам тебе слово говорить! И с этих пор я не позволяю тебе видеться с этой девчонкой, а если узнаю, что ты вновь гуляла с ней, то запру в подвале до самой свадьбы, чтобы было время обдумать свое поведение. Глядя глазами, полными ненависти, на отца, я еще никогда не испытывала столько силы. — Я ненавижу тебя, — прошипела я и, резко двинувшись к входной двери, выбежала из дома.