Все хотят Темного Лорда

      Том выпустил дым и вновь посмотрел на газету, лежащую перед ним на столе. На колдографии вспышками освещалось изуродованное тело когда-то очень красивой девушки.       Он равнодушно разглядывал черты ее лица, замечая синяки на щеках, огромные пустые глаза, стеклянные, в которых больше не появится никакой эмоции.       Ни один мускул не дрогнул, ни одна мышца не шевельнулась. Он бы не обратил внимания на очередную статью о чьей-то гибели, если не был удивлен настолько бурной реакцией Яксли. Тот пытался скрыть задрожавшие пальцы и волнение, сдавившее грудь, но все же быстро покинул завтрак, исчезая в Министерстве.       Только потом Том прочел статью Риточки.       Убитая собственным мужем в очередном порыве ревности, неотразимая красавица Флер Делакур смотрела пустыми глазами со страниц газеты. Убитая за хорошие отношения с некоторыми Пожирателями до свадьбы.       О, ревность, что это за чувство? Застилающее глаза, разогревающее огонь внутри, затуманивающее сознание. Бедная, бедная девочка, которой не повезло попасть под горячую руку. Которая не смогла сопротивляться, которая, быть может, была ни в чем и не виновата.       Том выпустил дым и крепче сжал пальцами медальон в руке. Дверь открылась. Резко распахнулась, без стука.       Он не дрогнул и не поднял взгляд на вошедшего, давно привыкнув к его выходкам. Затушил сигарету о колдографию в газете, оставляя черный отпечаток на пустом лице, и только после этого поднял взгляд на Долохова.       — Хотел меня видеть? — тот захлопнул дверь и бесцеремонно уселся в кресло напротив, доставая свои мерзкие сигареты.       Том поморщился, но ничего не сказал. Годы идут, а их привычки не меняются. Это было даже приятно, видеть, что хоть кто-то был так же верен, так же предан и так же невыносим.       Он еле видно усмехнулся, обхватывая край газеты длинными белыми пальцами. Долохов затянулся, с легким интересом глядя на него. Заостренные черты лица, безумно горящие глаза, потускневшие волосы. Это был тот самый Антонин, как и двадцать лет назад, как и тридцать. Казалось, годы, проведенные в Азкабане, почти не затронули его.       Только обострили все чувства, ужесточили характер и превратили в самого настоящего монстра. Такого же, как и Том.       — Читал новости?       — Риточка снова поет нам дифирамбы? — он усмехнулся и забрал газету из рук Реддла.       Оставив дымящуюся сигарету в уголке рта, углубился в чтение. Том проводил костяшкой большого пальца по крышке медальона, с легким интересом наблюдая за тем, как лицо сторонника дернулось, черты резко огрубели, а от прежней ухмылки не осталось ни следа.       Антонин не дочитал, отшвырнув на пол страницы, и поднялся. Они зашелестели, теряя порядок, распадаясь на ковре. Том не сказал ничего. Он сидел мрачной статуей с горящими глазами, кажется, давя на нервы еще сильнее.       Долохов распахнул окно, запуская в комнату ледяной воздух, вышвырнул старую сигарету и закурил другую. В комнате воцарилось молчание. Быть может, лучше было бы, если здесь стояли часы, где-нибудь у стены, молчаливые наблюдатели, отсчитывающие каждую минуту. Они бы нарушали эту тишину, не позволяли забыться.       Том опустил взгляд на медальон, очерчивая ногтем вырезанные в нем инициалы. «R. L.». Настолько привычные и давно запомнившиеся, немного стертые после прошедших годов, они все равно четко выстраивались в эти две буквы. Никогда не менялись, молча наблюдая за ним.       — Кажется, ты знал эту девочку, — наконец произнес он, когда Долохов обернулся.       Ничего больше нельзя было прочесть на его лице. На губах сверкала все та же насмешливая ухмылка. Только глаза блестели безумнее обычного, а волосы были растрепанны ветром.       — Приходилось пересекаться, — кивнул он, замирая у открытого окна.       Том поморщился, чувствуя на коже ледяной ветер, поправил черную мантию, вновь поднимая заинтересованные глаза на него. Ни слова, долгие минуты молчания, пока давние сторонники сверлят друг друга взглядами, не переходя черту личных мыслей. Нет смысла, это только разозлит другого, а нужной информации не последует.       — Что чувствуешь, когда твой план с треском проваливается?       — Будто бы не знаешь, Том. Разочарование. Создаешь все условия для своего спокойствия, а в один момент оказывается, что все было напрасно. Человек умирает, и все поползновения кажутся глупыми.       Долохов подарил ему усмешку, заставляя Реддла крепче сжать в пальцах медальон. О, да, они друг друга стоили.       — Люди умирают каждый день.       — Уж лучше, когда они умирают для какой-то цели, а не из-за пьяного мужчины, который не смог контролировать себя в порыве ревности, — зло бросает Антонин и громко втягивает в себя воздух. Желваки дергаются, когда тот крепче сжимает палочку в кармане.       — Вы ведь не просто так пересекались. А замужество было попыткой защитить кого-то в этой войне? — Том качнул головой, хмыкнув. — Стареешь, дружище.       Девушка на колдографии не шевелилась, молча разглядывая деревянный потолок кабинета. Она больше не будет говорить, не будет пытаться что-то доказать, отстоять свою глупую точку зрения. Больше не даст никому повода для лишних эмоций.       Долохов крепче сжал челюсть, отрывая взгляд от раскиданных на полу страниц. Том смотрел прямо на него, прожигая налитыми кровью глазами. Хотелось выпить.       — У меня дела, — бросил он, резкими шагами пересекая комнату и скрываясь за дверью.       Ни слова вслед, лишь тяжелый камень в глубине. Стеклянные глаза смотрели с обидой, застывшей навсегда.       — Наши женщины, Антонин, всегда обречены на смерть, — с легкой усмешкой проговорил Том в пустоту, распахивая медальон. — И самое печальное, что они умирают из-за нас.       Он опустил взгляд на девушку, улыбавшуюся ему с черно-белой фотографии. Волшебница не шевелилась, наследница древнего рода, когда-то так рьяно поддерживавшая его идеи, замерла на обычной маггловской фотографии, навсегда обещаясь смотреть на него с улыбкой.       Том прекрасно понимал, что в завтрашней газете прочтет известия об убитой семье.       — Я прав, Розали?