Все хотят Темного Лорда

      — Бах? — его голос шелестит над ее ухом. Рита вздрагивает, и руки бессильно опускаются на клавиатуру, захватывая диссонирующие звуки, которые режут слух.       У него шипящий шепот, чем-то напоминающий змею. Он сам напоминает змею — огромную кобру. Повадками, манерой запугивания и подчинения, настоящий хищник. И глаза у него светятся по-звериному, и Нагайна, ластящаяся к его ногам, сверкает глазами-изумрудами.       Он спрашивает с придыханием, а у Риты по коже мурашки бегут, и в горле ком встает, что дышать тяжело становится. Но она не вздрагивает, растягивая ярко размалеванные губы в ухмылке, не склоняет голову в поклоне, как его слуга.       Она никогда не была «слугой», не была его вещью. Он ломал ей кости, разрывал кожу и сшивал заново, оставляя уродливые шрамы, копошился в голове, причиняя боль, но никогда не обладал полностью. Она всегда была дразняще далеко, всегда молча сносила его выходки и расхвалила в своих статьях Долохова.       Ни слова протеста, будто ей и правда плевать. На себя, на свою жизнь, на свое тело.       — Да, Милорд. Иоганн Себастьян Бах. Вам он нравится?       С ним грех было не играть Баха. Еще бы орган найти, чтобы с головой окунуться в атмосферу музыки.       Он усмехается ей на ухо, шевеля дыханием короткие золотистые завитки. Рита склоняет голову к плечу, открывая взору беззащитную шею, вытягиваясь настолько, что заметна жилка. Он проводит ледяными пальцами по ней, останавливаясь у шрама на ключице, часть которого скрывается под одеждой, рассекая грудь.       Рита не шевелится. От нее несет сигаретами Долохова и вином, которое присылают по старой или не очень дружбе. Молоденькая журналистка, чей острый язык может разрушить любую репутацию, за которой стоят множество чистокровных семей, которая нагло этим пользуется. Хитрая и пронырливая. А еще до чертиков наглая.       — Мне больше нравится Шопен.       — Сыграть?       Она бесстрашно поворачивает к нему бледное лицо, все так же ярко улыбаясь. Реддл кивает, и Рита со смехом притягивается к нему, оставляя в уголке рта отпечаток помады, после чего поворачивается к инструменту и встряхивает плечами.       Том отходит к окну, не вслушиваясь в переливы мелодий, вылетающих из под ее пальцев. Он смотрит на метель, бушующую за окном, вспоминает выпуски газет и свое редкое участие в жизни Риточки.       Она хорошо пишет. Только не про него, и это задевает. Может, не сильно задумываясь, но она бросает ему вызов своим нежеланием упоминать предводителя Пожирателей, того, кто устроил переворот в магической Британии.       И Тому это не нравится.       Имя Долохова давно надоело, оно мозолило глаз. Но он с завидной регулярностью появлялся в статьях, а запах его сигарет все сильнее приедался к девочке. К этой маленькой стервочке с наглой улыбкой, своим твердым мнением и телом, изуродованным его шрамами.       Рита играла ему, а писала про Антонина. Рита пила его вино и курила сигареты Антонина. Рита ходила по краю обрыва в своем желании брать от жизни максимум, что в скором времени должно будет привести ее к падению.       И Рита ему нравилась. Она все равно приходила к нему по первому зову, терпела его издевательства и хорошо трахалась. Но он тоже привык брать от жизни максимум, так что девочке придется унять свои амбиции.       — Я хочу заказать статью.       Она замирает, замирает вместе со звуком, кажется, даже задерживает дыхание. Том растягивает губы в насмешливой ухмылке, наблюдая за тем, как она медленно поворачивает к нему голову и приоткрывает губы, собираясь что-то сказать. Сидит так несколько секунд, прежде чем хмыкнуть и кивнуть.       — Какую именно, Милорд? Разве я недостаточно пишу о ваших деяниях и ваших друзьях?       Она отворачивается и поправляет прическу. Пытается скрыть вмиг побелевшее лицо за обычным тоном. Испугалась.       Неужели он такой страшный?       Риточка качает головой и вновь поворачивается к инструменту. Том ей не мешает, склоняясь чуть вперед. Она закусывает губу, размазывая красную помаду, сжимает и разжимает пальцы, а потом снова к нему поворачивается, глядя с ожиданием.       — Я хочу статью о себе.       Брови недоуменно взлетают вверх, и она теряет даже те хрупкие крупицы самообладания, с которыми приходила к нему. Понимая бесполезность дальнейшей игры в «сильную», откидывает голову назад и смеется.       Том видит, как дергается шрам, оставленный им, слышит, как бьется ее сердце. Она все еще глупая маленькая девочка, сколько бы ни пыталась строить из себя кого-то большего.       — О, милый мой, — она замолкает и опускает пьяный взгляд на его лицо, улыбаясь так же ярко и ослепительно, как в школе, как в компании друзей, как в компании Долохова. — Я напишу. Только за работу нужно платить.       Том насмешливо ей улыбается и кивает.       Риточка, как ни в чем не бывало, вновь поворачивается к инструменту и играет. Баха, вопреки его недавней просьбе. Играет с улыбкой на губах, нахмурив брови.       Том ее не прерывает, склоняя голову к плечу. В Риточке всегда был один огромный плюс — она умела подстраиваться.