Все хотят Темного Лорда

      — Реддл, а я ведь тебя люблю, — с горькой усмешкой бросает она, опрокидывая в себя вино. Красное, как кровь, оно будто в замедленной съемке стекает на ее губы, такие же ярко-красные, а потом в рот. — Черт побери, да?       Джинни поднимает на него огромные глаза, несколько секунд смотрит, не моргая, ожидая какой-то реакции, но видя неизменную усмешку, запрокидывает голову и улыбается. Ей всего восемнадцать лет, он точно помнит.       А еще помнит, как влюбил ее в себя, как бросил, оставив одну наедине со своими переживаниями и веселыми друзьями, оставив в Хогвартсе среди тех, кто и понять не мог хоть части ее переживаний. Она кричала ночами, мечтала о смерти, несколько раз пыталась перерезать себе вены, но ни разу не могла провести лезвием по своей коже. Она много летала, разбивала коленки в кровь, заходя каждый вечер все дальше в Запретный лес, прокусывала губы, влезала в драки с грязнокровками, воровала у них дешевые сигареты и хохотала на Астрономической башне.       Ветер развевал ее рыжие волосы, огненные, как и она сама когда-то, бил в лицо и надоедливо тушил сигареты. Она и сама их тушила о плитку, вдавливала в пол, оставляя черные следы, часами сидела, кутаясь в легкую кофточку и разглядывая звездное небо.       А еще она звала его по ночам. Каждую ночь кричала в подушку, вжимала в нее в лицо, срывала себе голос. Она звала его во сне, звала наяву. Она молила вернуться, молила о еще одной встрече, молила о прикосновении. Она молила о нем, ломала себя, расковыривала длинными ногтями гниющие раны, а потом хохотала.       Джинни сходила с ума. Джинни сходила с ума без него, сходила с ума с ним, сходила с ума для него.       Том лишь усмехался. Он растягивал тонкие губы в острой усмешке, склонял голову к плечу, наблюдая за ней. Прожигал холодным взглядом, равнодушно вслушивался в хриплые крики, улыбался, стоя позади нее в ванной. Джинни смотрела в зеркало, смотрела на свои растрепанные волосы и безумные глаза, искала его отражение в черных зрачках, пока он рассматривал ее.       И Джинни сломалась. Это было неинтересно, ему стоило лишь пару раз появиться в ее жизни, чтобы заполучить эту волшебницу. Маленькая девочка так глупо влюбилась в его крестраж, так глупо, но на всю жизнь.       Ей было больно. Очень больно. Она разрывала грудную клетку, расцарапывала нежную кожу, стараясь достать сердце. Она хотела вырвать себе сердце, только бы не чувствовать ничего. Не вспоминать его глаза.       Глубокие, холодные.       — И как сильно ты меня любишь? — ему без разницы. Даже если она будет кричать о ненависти, если будет предпринимать попытки убить его. Он сотрет ее в порошок и не вспомнит. В этом и был плюс их отношений. Ее хватало на двоих.       — Я бы умерла за тебя. Жаль, ты под-донок.       Она больше не наливает себе вина. Разглядывает мутное стекло, вертит ножку в руках, а потом швыряет стакан ему в голову. Промахивается. Том даже не дергается.       Она не хотела его убивать. Она хотела растопить его ледяное сердце. Только вот, снежные короли никогда не живут рядом с огнем.       — Ты же знаешь, что не сможешь.       — Мог бы и опустить тот факт, что я сдохну раньше тебя. И сдохну из-за тебя.       — Даже не ради? — он вздергивает брови, смотря с неким удивлением. Вранье. Ему плевать.       Джинни это знает. Поджимает губы и откидывает волосы на одно плечо, обнажая шею. Потускневшие пряди змеями распластались на алом платье.       Не потускневшие, потухшие.       И она догорала, как спичка. Он зажег ее семь лет назад, бросив на холодном ветру. Таком же сильном, как на Астрономической башне. И она не смогла долго противиться.       — Сегодня я убью себя, — бросает она и поднимается. Медленно идет мимо него, приподнимает пышное платье и замирает. Замирает всего на секунду, переводит затуманенный взгляд на его профиль и усмехается.       Он ее не останавливает, а она и не просит. Не дожидаясь никакой реакции, проходит мимо, скрываясь за дверью. Платье еле слышно шелестит в коридоре, пока она отдаляется. Осколки застряли в ковре. Остатки вина стекали по белоснежной стене.       Том пытался найти в себе отклик, но ничего не чувствовал. Он и не почувствует, это уже невозможно. Пусть Джинни и не наберется смелости перерезать себе вены, ему все равно будет на нее плевать. Так же, как и всегда.       Только она уже набралась. И холодное лезвие спокойно дожидалось ее на бортике ванной.