Два Императора.

1752.

      В комнате было неприлично темно. Только огарок свечи освещал рабочий стол, на котором не было ничего, кроме одного листа бумаги, где коряво было что-то выведено. Прочитать было практически невозможно из-за характерных пятен чернил, которые ставит дрожащая рука, и из-за странных буроватых клякс, которые были по всему листу. Внизу листа стояла нечеткая печать дома Романовых, герб государства Российского и подпись. Петр Федорович поднес документ к пламени, чтобы четче разглядеть написанное. Подпись определенно его. Только он во всем мире подписывался, как "внук Петра Первого", нелепое требование тетушки. Будто бы хотела подчеркнуть, что он тут только из-за своего деда. Царевич пробежался по тексту. Он не узнавал свой почерк. А вверху среди бурых и черных клякс было прописано "Отречение от престола". - Рада, что Вы приняли верное решение.       Из темноты показался силуэт. В белом платье, словно одеяние покойницы, на свет свечи вышла Екатерина Алексеевна. Заговорила с мужем она по-немецки, как в первую их встречу. Только голос был не молодой красавицы, пугливо взиравшей на жениха, а окрепший, властный и с каждым ее словом все больше и больше железа и стали слышалось. То как лязг шпаг в битве звучал, когда она обвиняла его в своем горе, в своих страданиях, что это он, аспид, толкнул на грешный путь, что ненавистью своей выжег добро и любовь из милой Фике, то скрипом ржавых шпор казался ее голос, когда она зачитывала грехи самого Петра Федоровича: неверность, прелюбодеяние, мужеложество, предательство, измена государству. Петр Федорович так и сидел в кресле, не живой-не мертвый. Хотел сказать что-то да рот словно стянуло. Даже имя Бога в молитве не смог произнести. Он попытался кинуть свечу в нее, чтобы хоть как-то защититься от Екатерины Алексеевны, так руки словно к телу приросли, и пальцем не пошевелить. Со всех сторон послышались голоса. Смеялись над ним, ругали, нелицеприятное твердили, грехи перечисляли и даже идолопоклонником называли. А Петр Федорович и возразить не мог. Вдруг глаза его закрыли руки в перчатках белых. На ухо кто-то ему что-то говорили, и вроде речь русская, а слышался клекот птичий. Почувствовал он, как к шее холодное приставили, ни дать-ни взять шпагу с тонким лезвием. Все глубже впивалось железо в незакрытую шею, пока не хлынула кровь на завещание. И пока лилась кровь, видел Петр Федорович в отражении подсвечника, как меняется он сам. То бледнеет, то темнеет его кожа, как у крестьянина все летом под жаром работающего, и вот уже волос парика врастает в кожу и чернеет. А вместо шрамов от оспы проклевывается борода, почти все лицо закрывающее, черная и колючая. Не человек, а медведь. Синий мундир серебром расшитый становится непонятное одеяние, грязное, с прорехами. Камзол с орденами в тулуп бурый оборачивается. Смотрит на себя в искаженное отражение и сам себя страшится. Пугало. Вспыхивает пламя свечи, словно само испугалось нового облика государя, и...       Просыпается Петр Федорович, тяжело дыша. Всего его дрожь бьет, смотрит на расписной потолок своих покоев, трогает лицо. И кажется, впервые рад рытвинам от оспы. Никакой бороды, волос все тот же, мягкий и светлый. "Куда ночь, туда и сон" - думается царевичу, но не он решается напрочь забыть его. Уж слишком живые образы были. Так и казалось, что зайдет к нему Екатерина Алексеевна и все наяву повторится. В груди больно стянуло от переживаний таких. Встав с постели, Петр Федорович поспешил открыть молитвенник. Никогда он еще так усердно не молился. Уже хотел убрать книжку, так из под бумажной обложки вылетела бумажка. "Подарок" от узника Шлиссельбурга. Хоть из книги православной молитва была, а сам молитвенник протестантский, но Петр Федорович поспешил и эту молитву зачитать. Все ж обращен он в православие, и православный Бог так уж и быть присмотрит за павшими ни за что. В конце молитвы Петр Федорович еще и добавил, что молится за здравие узника. Может хоть Господь милосерден будет к мальчику. В покои вошел Румберг, новый день официально начинался.       Прошло два года с визита прусского короля, и для двора было загадкой, чем все это обернулось для России. Елизавета Петровна никому ни о чем не говорила, кроме доверенных лиц. Сначала только и речи были, что о войне грядущей, что пора уже взяться русскому солдату за оружие, но резко прекратились. Потом заходили разговоры о новом союзе с Пруссией. Но и их не спешили подтверждать. Царский двор впал в оцепенение, ожидая бури. Елизавета Петровна сама ждала этой самой бури. Старые страхи вернулись к ней. Доложили ей, что вечера племянник коротал в покоях гостя, но предмет их диалогов неизвестен. Шувалов даже попытался пошутить на эту тему, но императрица оборвала его. Не хватало еще, чтобы о ее родственнике дурное думали. Сама она по молодости пережила клевету да враки за то, что была дружна с Нарышкиным и Бутурлиным и подолгу принимала их у себя до самого поздного часа. Не хотела она, чтоб родная кровь такое пережил, тем более это было обвинение в тяжком грехе. Но вот с политической точки зрения Елизавета Петровна не могла не обратить внимание. Может Петр Федорович зла ей и не хочет и лишь из восхищения от Фридриха ни на охоте, ни на пиру от него не отставал. Но вот сам Фридрих другое дело. Никто не знает, что у этого прусского стервятника на уме. Ему только на руку сговорчивый наследник российского престола, а подбить на мятеж того, кто на тебя словно на Бога смотрит, дело не высокого ума. Страшно становилось в эти минуты Елизавете Петровне, и даже ласки Разумовского не могли прогнать ее беспокойства. Уже хотела к гадалкам прибегнуть, но гнева Божьего побоялась. Не зря ж германцы в бой идут с кличем Gott mit uns. Может и правда Он с ними, поражений не знают.       За завтраком вся семья Романовых была по необыкновению в ненастроении. Петр Федорович все не мог отойти ото сна, и все глядел на жену. Елизавета Петровна пребывала все в своих страхах за собственный престол. А Разумовский с Екатериной Алексеевной не смели помешать их думам. Молчание прервалось приходом почты. Императрица перебирала письма, распоряжаясь какие отнести в кабинет, а какие прочтет сейчас. Петр Федорович, только завидев печать в виде герба Голштинии, принялся с энтузиазмом распечатывать свое письмо. Он не забросил свое войско и с радостью их ждал каждый сезон. Георг обещал целые две сотни солдат с артиллеристами. Петр Федорович, читая все это, не мог не улыбнуться. И теперь сон ушел на десятый план. Какие там кошмары, когда через некоторое время он снова погрузиться в мир планов, стратегий. Год назад он даже велел на территории Меншиковского дворца возвести свой собственный, чтобы бывать ближе со своей "армией". Екатерина Алексеевна не восприняла свое письмо с таким энтузиазмом. Три месяца назад Салтыков снова ей начал писать, клялся в любви, что век не забывал свою голубку. Но царевна лишь сжигала эти письма. Она как-то по секрету у Разумовского узнала, что дела у Салтыкова в московском полку не задались, хоть и повышение есть, а жалование по-петербургским меркам маленькое. Снова хочет в столицу. И даже самому графу писал об этом. Фрейлина Балабанова утверждала, что это от неудачи в личной жизни. Жена из москвичек, а значит строгих нравов и привыкла не миловаться у всех на глазах. Не чета столичному солдату, который привык даже и при дамах бросаться такими словами, которыми в приличном обществе не принято выражаться. Екатерина Алексеевна лишь пожимала плечами, сама она за Салтыковым ничего неприличного не наблюдала.       После завтрака Елизавета Петровна удалилась в свой кабинет. Ее ждал Панин, который настаивал на своём проекте. Также ее интересовало письмо из Парижа. Это не мог быть ответ, то сейчас, наверняка, в Польше. Значит, маркиза отправила ей второе, срочное. Это не могло не беспокоить. Алексей Разумовский поспешил за ней. В случае неприятных известей он должен быть рядом с императрицей. Екатерина Алексеевна в компании Балабановой поспешила удалиться в дворцовую библиотеку. В последнее время она практически оттуда не выходила, изучая преобразования Петра Великого. Петр Фёдорович хотел также поспешить в библиотеку, только в собственную. Он уже и думать забыл о ночном кошмаре. Все его помыслы занимало лишь скорое прибытие Георга. Но Румберг одернул царевича, сказав, что в его покоях есть ещё одно письмо. Из Берлина. Петр Фёдорович нервно потеребил манжет камзола. Он не успел отправить ответ на прошлое, как тут же пришло второе.

***

      Елизавета Петровна незамедлительно вскрыла послание. Мелким беглым шрифтом маркиза де Помпадур писала следующее: Франция пригрела змею на груди. Вольтер предал Версаль и ныне направляется в Берлин. Он слишком много знает. Боюсь, война неизбежна.       Императрица смяла бумагу. Чертов Вольтер, он клялся в верности Франции и писал ей о личной ненависти к прусскому королю, позволял себе вольности, описывая свою недолгую жизнь при дворе Гогенцоллернов, и хоть Елизавета Петровна верила лишь в половину, она все запоминала. В спорах с Фридрихом каждый аргумент на вес золота. А теперь все идет крахом. Вольтер переметнулся на сторону противника, унося с собой все секреты французского двора. В этом, конечно, была и вина маркизы, что близко к себе подпустила философа. Сама Елизавета Петровна редко с ним переписывалась о личном и касающемся России, хоть и Вольтер старался вывести ее на этот диалог.       Елизавета Петровна не догадывалась, что в другом крыле дворца затевается настоящая игра против ее планов. Петр Федорович вчитывался в письмо из Берлина. Дорогой мой друг, Я сам отгораживал Вас от участия в политической игре, но боюсь обстоятельства требуют иного. Я знаю, что настаивать на скорейшем приезде Вас в Берлин - наглость, но если Вам дорога Пруссия, как и мне, то жду Вас в Потсдаме.       Ставить перед выбором Петра Федоровича не было смысла. Он взял бумагу и написал на прошение на выезд. Такими бумагами обычно занимались канцлер Бестужев или Шувалов, который по совместительству не только заведовал Тайной Канцелярией, но и заседал в Сенате. Елизавета Петровна лишь изредка обращала внимание на такие мелкие бумаги. Царевич надеялся, что в этот раз будет также.

***

      Это был первый раз, когда Петр Федорович предпочел суше море. Почти весь путь царевич пробыл в своей каюте, лишний раз не выходя на палубу. Каждый раз, чувствуя признаки морской болезни, он искренне завидовал великому деду, который любил выходить в море и готов был сам вести корабли. И в неделю добрался от порта Кольберг в Берлин. Фридрих был рад так в скором времени видеть Петра Федоровича, и на его счастье было то, что Вольтер был вынужден добираться сушей через десятки германских государств, где в философе видели лишь потенциального французского шпиона.       Петр Федорович был рад вернуться в trautes Heim. Он хоть и не питал особой страсти к иным видам искусства помимо музицирования, но не мог не оценить талант скульпторов, которых король нанял для декорации усадьбы. Тихая и умиротворенная обстановка создавала ощущение Рая, словно Европа не чистит запыленные мушкеты, не точит шпаги и не льет ядра для пушек. В этот дворец точно не заносили письма с сообщениями о боях между французами и англичанами в Индии, которые должны были откликнуться на всех колониях двух империй. Но увы, неритмичное постукивание тростью по мраморным плитам выдавало все нынешнее положение. Петр Федорович по старой привычке нервно чесал нос, оголяя кожу из под слоев пудры. На языке крутилось слишком много вопросов. И Фридрих заметил состояние гостя, но решил не рассказывать всего до ужина. - Петр Федорович, мне надо было чуть точнее излагаться в письме. Я сожалею, что вызвал у Вас неминуемое волнение. Видите ли мой когда-то друг, господин Франсуа-Мари Аруэ, известный больше под псевдонимом Вольтер, сбежал из Франции, прихватив с собой пару секретов Версаля, которые сделают Париж невыгодным союзником. Разумеется, его преследуют. И он просит убежище у меня. Но проблема в том, что будучи еще наследником престола я слишком ему доверился. И помимо секретов Франции он носит с собой и секреты Пруссии. На мой взгляд, его тактика состоит в шантаже. Или он мне говорит все о Версале, или он говорит обо мне. Я лишь могу предполагать кому. По одной из версии, он отправится в Россию. Елизавета Петровна не подписала ни один союз официально, поэтому Вольтер надеется переманить ее на сторону Парижа и тем самым расположить к себе не Людовика, но маркизу. С другой стороны, он после Берлина может попробовать себя в Лондоне. Глупо ожидать, что в результате всего этого Англия выступит союзником Франции, но она и не станет моим. Все-таки Вольтер в какой-то степени патриот... - От меня требуется лишь создать впечатление мнимого союза Пруссии и России?       Фридрих кивнул. Еще после поездки в Петербург он заключил с самим собой договор о том, что пока в Европе не будет мира он будет использовать все средства для Пруссии. А la guerre comme à la guerre. В те времена, когда между политикой и любовью он выбрал второе, человек погиб. Больше такой ошибки он не совершит. - Я сделаю все, что Вы скажите, Ваше Величество. Ведь наше общее счастье заключается в величии Пруссии.       На слова Петра Федоровича Фридрих лишь мягко улыбнулся. Любого другого человека король бы назвал простодушным, но с царевичем был иной случай. Его рвение помогать иностранному государству было таким искренним и не требующим чего-то взамен, что можно было лишь восхититься этим. Фридрих не мог назвать ни одного из правителей современных и прошлого, кто был также неравнодушен к проблемам иного государя.       Их диалог был прерван появлением в столовой человека, по виду какого-то нищего горожанина. Его раскрасневшееся лицо, тяжелое дыхание давали понять, что до дворца он торопился, если не сказать бежал. Завидя гостя, он низко поклонился и извинился за неподобающий вид. Выпрямившись и приосанившись, показывая тем самым, что в его жилах есть благородная кровь, мужчина отчеканил: - Ваше Величество, донесение из Магдебурга. Этим полуднем господин из Франции покинул город. - Благодарю, господин Кройц. Что же, Ваше Высочество, оказывается, Вы познакомитесь с блестящим философом нашего времени чуть раньше, чем я думал.