И руины станут домом

Он просыпается, когда Чонгук ускользает, забирая тяжесть и тепло с его левого бока. Хосок подумывает расспросить его за завтраком о том, что, по его мнению, он услышал тогда, но, зная гибрида, тот может воспротивиться. Чонгук, который совсем не в ладах со своими эмоциями, вероятно, отшил бы его, если бы он попытался спросить. Его растянутая мышца чувствует себя лучше с каждой неделей, и вскоре мир начинает прогреваться, и Хосок снова начинает танцевать, пытаясь выступить достаточно хорошо, чтобы его участие в конкурсе в конце года было оправданным. Как бы ему ни было больно признавать, но у него нет времени, чтобы посвятить себя разгадыванию выкрутасов Чонгука. Но когда гибрид сопровождает его на тренировку, он по-прежнему заставляет Хосока улыбаться. Другие члены клуба болтают с ним, и они обнаруживают, к тайному удовольствию Хосока, что Чонгук замолкает, когда с ним разговаривают девушки. Сыльги подходит к нему в конце одного занятия, заметив, что тот танцует позади всех, чтобы спросить, не хочет ли он присоединиться, и он отказывается говорить ей больше одного слова за раз. Такое не должно было рассмешить Хосока, но всё же рассмешило. И хотя он, вероятно, не стал бы танцевать в последнем соревновании текущего года, однако Хосок расплывается в улыбке, когда видит, насколько Чонгук доволен собой. У них вошло в привычку танцевать по крайней мере ещё несколько песен после того, как все остальные расходятся. Иногда они соперничают, но в основном дурачатся. Песни, что они обычно включают, либо самые новые хиты, либо что-то быстрое, иной раз мешают их, когда Чонгук хочет попроказничать с ним. Хосок уже не так активно сравнивает этого Чонгука, который проводит с ним так много времени, с холодным гибридом, которого он встретил на улицах. Теперь они друзья. Чонгук доверяет ему. Так что, возможно, он должен был предвидеть то, когда однажды вечером они сотрут лишний пот полотенцами со своих лиц и Чонгук скажет: — Можем купить парочку бутылок соджу по дороге домой? Отчего он хмурится, глядя в зеркало, и кривится на то, как лежат его волосы. Какой бы конституцией ни обладали гибриды, Чонгук редко пьёт. Хосок и раньше приходил домой, находя пьяного Чимина, мяукающего и карабкавшегося по всей тушке Чонгука, но кролик-гибрид обычно был трезв. — Конечно. У тебя всё нормально? — Вроде того, — выдыхает Чонгук, поворачиваясь, чтобы забрать их сумки. — Тяжёлый денёк. — У тебя... выдался тяжёлый день? — иначе формулирует Хосок. — Нет. Сейчас достаточно тепло, и им больше не нужно переодеваться в уличную одежду, выходя в ночь по пустынным от закрытых магазинов улиц. Чонгук вздыхает. — Большую часть своей жизни я прожил с пожилой женщиной. Она купила меня, когда мой выводок был выставлен на продажу, потому что хотела, чтобы кто-то составил ей компанию. Её муж скончался за несколько месяцев до этого. Хосок проглатывает своё удивление и вместо этого говорит: — Так вот почему ты умеешь готовить? — Ага. Я даже умею готовить мясо, — смеётся он. — Она пыталась есть вегетарианскую еду ради меня, но людям нужно железо и всё такое. — Он вытирает руки о куртку. — Она мало что могла сделать для себя. Честно говоря, я до сих пор удивляюсь, как ей удалось прожить эти несколько месяцев одной. Я очень любил её. Тут и без этих слов Хосок всё понимает, но не касается его, давая гибриду возможность выговориться, если ему всё ещё захочется закончить. Он продолжает: — Она умерла около года назад. — Соболезную, Гук. — Хосок всё-таки дотрагивается до него, касаясь пальцами локтя Чонгука. — А знаешь, что самое ужасное? Это даже не та рана, которая кровоточит. Я знал, что она была стара, когда завела меня, и она только становилась старше. Мне было страшно, но мы поговорили об этом. Я был готов к тому, когда всё случилось, даже если и было больно. Они останавливаются на автобусной остановке, оба ищут свои пропуска. Хосок не может найти свой сразу, но Чонгук ждёт, пока все фоновые шумы утихнут. — Она… оставила мне дом и половину накопившихся у неё денег. — Ему приходится выдавить из себя следующее предложение, — вторая половина отходила её дочери. Но когда она увидела, что «домашний гибрид» её мамы получил половину того, что она считала своими деньгами, она вызвала меня в суд. — Чонгук чахнет, и даже когда автобус приближается к ним, он не может избавиться от меланхолии. Она словно поглощает его, свет преломляется в его тусклых глазах. — Они приняли решение в её пользу. Деньги у меня отобрали, и единственным выходом было… Он обрывает себя, когда автобус останавливается. Они забираются внутрь, проводят карточками и садятся в дальнем углу, а Чонгук, как обычно, сидит сбоку с подлокотником. Хосок тоже любит развалиться, но для Чонгука, как он заметил, сейчас тот словно якорь в гавани бессознательного страха оказаться в ловушке. Ожидая, что он продолжит, Хосок держит язык за зубами. Они подпрыгивают на ухабах, а Чонгук ничего не говорит. Хосок подумывает расспросить его, но перебирает по косточкам всё, что уже узнал. В языке тела Чонгука читалось поражение, когда он встретил его, его полное отсутствие веры в людей. Даже когда они выходят из автобуса, Чонгук не произносит ни слова и даже не смотрит на Хосока. Он даёт ему пространство и столько времени, сколько ему нужно несмотря на то, что сам почти вибрирует от любопытства. Пробираясь по свежевымытому подъезду к лифту, оба отказываются смотреть друг на друга, пока едут на свой этаж. Они натыкаются друг на друга, когда снимают обувь, и, увидев Тэхёна в гостиной, Чонгук машет ему рукой, а затем обгоняет Хосока к его спальне. — Да что с ним такое? — спрашивает Тэхён, озабоченно хмурясь и отрываясь от своего фильма. — Не мне об этом говорить. — Хосок уходит за ним следом, бросая на Тэхёна виновато хмурый взгляд. Он слышит, как его сосед ноет оттого, что его держат в неведении, но Хосок закрывает за собой дверь, сосредоточившись на гостиной и не видя обнажённой груди Чонгука, пока гибрид ещё не разворачивается. Так или иначе, так ещё хуже; его глаза скользят по широкой спине гибрида, сужающейся к тонкой талии и маленькому пушистому шарику, который торчит из его шорт. Хосоку нечасто удаётся взглянуть на хвост Чонгука, поэтому на мгновение он задерживает на нём пристальный взгляд. — Эй. — Голос Чонгука дрожит, и человек краснеет, когда видит, что гибрид наблюдает за ним через зеркало. На нём он стоит прямо позади гибрида, чьи руки скрещены на груди, почти закрывая оба своих соска. Хосок перестаёт разглядывать его и стягивает через голову собственную футболку, предлагая свою частичную наготу в качестве Оливковой ветви. — Прости, — добавляет он на случай, если Чонгук почувствует себя неловко. — Можешь достать мне большой свитер из шкафа? Соглашаясь, Хосок тянется за ним, позволяя Чонгуку вести нить разговора, в какой поворот бы та не зашла, и когда Чонгук берёт свитер, минимальное между ними расстояние электризуется. Чонгук не двигается с места. Он одевается, затем обхватывает себя руками, будто в его кости прокрался холод, который он до сих пор прогнать не может. — Мне жаль, что мир построен против тебя, — говорит Хосок. — Может быть, я и не смогу исправить всех ошибок, но я здесь для тебя, если смогу что-то сделать. В темноте своей комнаты глаза Чонгука светятся от набегающих на них слёз. — Ничего. — Он прочищает горло, когда его голос дрожит, но это не помогает. — Самое тяжёлое из этого всего… — Руки Чонгука находят нижний край свитера с чужого плеча и теребят его. — Мне было 22 года, когда я потерял свой дом. Слишком старым для повторного усыновления, если ты выглядишь как я. Никому не нужен кролик, который не маленький и не милый. У Хосока разрывается сердце. — О, Гук… Гибрид качает головой, разворачиваясь, будто не может снова встретиться лицом к лицу с Хосоком. Но Хосок отказывается воспринимать всерьёз такую попытку отдалиться; он делает шаг вперёд, не обращая внимания на своё нынешнее полуобнажённое состояние, и обхватывает Чонгука руками, подбородком нащупывая углубление на его плече. — С тобой абсолютно всё в порядке. Абсолютно. И пусть ты не маленький, но ты замечательный. — Смущение душит Хосока, но он вырывается, — ты действительно милый. Твои уши и пушистый хвост, и просто… всё в тебе. — Выглядит неубедительно, не совсем как должно, поэтому он добавляет: — большие свитера делают тебя особенно маленьким и милым. Он чувствует скованность в мышцах гибрида, его уши немного торчат вверх, и Хосок подавляет желание умилиться. Вместо этого он отпускает его, давая Чонгуку пространство на случай, если для него всё кажется чересчур. Погружённый в свои мысли Чонгук теребит край свитера, гадая, что Хосок может разглядеть в зеркале. — Хочешь поспать на кровати сегодня ночью? — предлагает Хосок, когда кажется, что Чонгук ничего не скажет. — Да. — Ладно. — Хосок поворачивается, чтобы выйти из комнаты, но Чонгук останавливает его тихим окликом по имени. — …тебе не обязательно оставаться на диване. Теперь Хосок боится встретиться взглядом с Чонгуком. Он задаётся вопросом, что это значит для гибрида, и пытается не думать о смысле, скрывающемся за бешеными ударами собственного пульса. — Ладно. Они забираются в постель, предварительно почистив зубы и умывшись. Укладываются в темноте. Стараясь не касаться друг друга. Но когда Хосок натягивает одеяло, а Чонгук взбивает подушки, они опускаются вместе, словно кусочки головоломки, боясь дышать слишком громко и нарушить момент. Хосок хочет повторить, что Чонгук — гораздо больше, чем он думает, но понимает, что горе нуждается в безмолвной ночной тишине, чтобы исцелиться ещё немного. Они засыпают, а Чонгук прячет лицо на плече Хосока.