Nihil habeo, nihil timeo

Сакура тихонько привалилась плечом к столбу, искренне желая одного — раствориться во времени и пространстве, чтобы никогда не испытывать такого опустошения. Саске ушёл из Конохи минуту назад, а следов его присутствия, она уверена, в их доме нет. Итачи стоял неподалёку, засунув руки в карманы форменных синих штанов, и совершенно спокойно глядел вдаль. На дорогу, уводящую его глупого младшего брата в другую жизнь. «— …Вернёшься когда-нибудь, отото? Или мне потом, спустя лет десять-пятнадцать, бросаться на твои поиски? — Почему бы и нет? Я за тобой долго гнался, нии-сан, — передёрнул плечом Саске, завязывая узел на штанах одной рукой. Растрёпанный и мрачно настроенный, он метался по чужому дому, наспех конфисковывая что-то невероятно ему нужное. Остановился у полки с оружием, почти что смутился. Брат доверительно махнул рукой. Половина ножей исчезла в фуин-кармане. — Прогулки на свежем воздухе очень полезны, знаешь. Итачи хмыкнул: — Почему тогда жену с собой не берёшь? Кольцо — не цепь, а клятва любви — не простое «спасибо» за вкусный ужин. — Ей нечего делать рядом со мной. У меня всегда были несколько иные цели, — чёрные глаза уставились куда-то в пустоту. В них не было сожаления. Он ведь сразу всё обозначил: поведение, дистанцию, мысли. Сакура если и слушала, то, ослеплённая любовью, вполуха. Не ему чувствовать себя за это виноватым. — Продолжишь читать морали? Напоследок, нии-сан. — Ублюдок, — отчеканил мужчина, кривя губы. — Весь в меня…» Ветер хлестнул старшего Учиху по лицу, словно в напоминание. Он отмер: — Его миссия может растянуться на долгие годы. Тебе известны детали? — пыль заползла под ресницы, назойливо пощекотала веки изнутри. Мужчина подумал, что невестка всё равно поймёт его не до конца, поэтому отвернулся и двинулся вглубь деревни, не вынимая рук из карманов. Сакура посмотрела на него косо, аккуратно, и скромно кивнула в ответ: её в такие дела, как ученицу Пятой, посвящали. Он не видел этого жеста, скорей почувствовал, и подтвердил своё предположение: она ничего не знает. Или просто не хочет признавать до последнего. Дорогое золотое кольцо на её бледной руке сверкнуло алым лучиком растворяющегося заката. Завораживающе… Она крепко сжала руку в кулак. …И бесполезно. В какой-то момент захотелось закинуть этот пустой символ её, очевидно, односоставной любви куда-то в лес, а лучше в океан — покрылось бы там мхом или плесенью, засыпалось бы песком. Не нашёл бы никто. Да даже сейчас — никто не нашёл, никто не обратил внимания. Даже Итачи-сан. Спросил, вон, у неё что-то, но тут же отвернулся — ему не нужны были ответы. Девушка тряхнула отросшими до лопаток волосами, спрятала за ними грустную улыбку и, бросив последний взгляд за границу деревни, взяла быстрый темп, чтобы догнать... деверя. Они жили по соседству. Двери захлопнули синхронно. Пустое, некогда заброшенное поместье клана Учиха дышало пылью, прохладой и запахом чистых простыней. Больше ничего. Ни одной вещи Саске. Может, что-то осталось у Итачи, но и это вряд ли. Медик заварила себе крепкий чай и забралась на стул с ногами. Секунда, две — и слёзы потекли градом, обжигая колени. Через месяц Сакура поняла, что беременна. Первым, кому сообщила об этом, разумеется, был Итачи-сан. Как родственник. Сосед. Друг. Одного удивлённо-напряжённого взгляда хватило, чтобы куноичи напротив него смутилась, будто…будто она Саске изменила. Мужчина подтянул ближе к себе тарелку с данго, задумчиво макнул сразу две палочки в густой сладкий соус и опустил глаза: — Оставишь ребёнка? — Конечно! — она и не заметила, как руки положила на живот, будто защищая. Итачи иногда говорил нечто странное, дикое, несуразное. Могла ли она ответить иначе? Риторический, не требующий ответа вопрос, за который, вообще-то, полагается хорошая взбучка, но она слишком уважала правила чужого дома, чтобы устраивать разгром. И, более того, довольное лицо человека, уминающего приготовленные ею сладости, было бы неловко награждать синяками и кровоподтёками. — Ты так молода, Сакура-сан. Не понимаешь ещё, на что идёшь, — Итачи быстро доел и принялся заниматься бумагами, от которых она его отвлекла. — Но я в любом случае буду рядом. И знаете что? Был. И есть. Этот человек неустанно напоминал своим присутствием о Саске, теребил подживающие раны, смотрел на мир и на неё его красивыми чёрными глазами. Но он не был Саске. Он улыбался чаще, помогал ей советами, держал за руку, когда начались схватки, и не отпускал, когда совершенно отчётливо услышал хруст собственных костей… Сакуре никогда прежде не было настолько плохо. — …Ты бы хотела ударить моего брата? — спросил он молодую женщину, когда от неё наконец-то отошли акушеры. Зелёные мутные глаза закатились, словно в агонии. Её мучили этот странный вопрос, боль и чувство внутренней пустоты, ведь дочь у неё только что забрали. — За ту боль — да. За Сараду — нет, — сейчас она всё правильно поняла. Привыкла искать подтекст, копаться в себе, отвечать коротко и честно. И пусть даже он отвернётся, не дослушав её до конца. Дура она, эта Сакура Харуно. Всё любит, тянется, ждёт. Где-то призраком впереди неё ходит Саске — идеал, который она привыкла защищать, как и Наруто, ценой своей чести. Ей было плевать, когда Учиху Саске объявили нукенином, когда он внезапно исчез, а потом появился — на войне, со старшим братом и Орочимару за спиной. Он же был где-то рядом, в её мире — живой и невредимый. А теперь она родила от него ребёнка. — Я буду тренировать её в свободное время, — когда Сараду, вымытую и укутанную в пелёнки, принесли обратно к матери, Итачи прошептал это с самым умиротворённым выражением лица, на которое только был способен. И, подумав, добавил: — Но не так, как Саске. Не хочу воспитать второго врага Конохи. Эти слова медика почему-то рассмешили. Она видела, как теплеют глаза Итачи-сана, когда он качает Сараду, кормит её с бутылочки, и не допускала и мысли, что бывший преступник (пусть и липовый) принесёт ей или её дочери боль. Что-то внутри говорило: не обидит. Не притронется. Не разочарует. Сакуре невдомёк, что всё началось, когда ей было лет шестнадцать: после её победы над Сасори, но перед начавшейся охотой на джинчуурики. После того, как Итачи сталкивался с Наруто, разговаривал с ним, пытался разузнать что-то о своём младшем брате. Перед тем, как Харуно беспечно ходила за джинчуурики где-то рядом, в созданных тайком иллюзиях, чтобы остаться незамеченной для Кисаме. То, что куноичи была сокомандником Саске, уже сделало Итачи её товарищем. А близким другом — когда он понял, что она искренна в своей любви. Но это так по-учиховски: рушить свои надежды, планы, искать неведомые самим себе пути: обязательно тяжёлые, спутанные в клубок, спрятанные на поверхности и ещё раз тяжёлые… И Итачи, заблудшая овца, нашёл. Когда медик прижалась к нему спиной в пылу битвы с Мадарой, когда латала его раны остатками своей чакры, когда в порыве эмоций обняла его после победы, как своего старого друга, словно бы не он виновен во всех бедах Саске и команды семь в частности — н-а-ш-ё-л. Поэтому сейчас — только она. Её кожа, тело и голос. То, чего Саске не ценил, предпочёл не замечать. Счастливый путь — прямая уверенная дорога — был прямо перед его глупым отото, а тот, как всегда беспечно и необдуманно, свернул в какие-то дебри. Но теперь Итачи даже благодарен ему за это. Всё или ничего? Мужчина дышит свежезаваренным крепким кофе и смотрит на эту притягательную розоволосую женщину, практически не моргая. Практически заворожённо. Тень от единственной лампы скользит по её лицу и волосам, оглаживает белые худые руки. Ему хочется пройтись по этим теням губами. У него нет ничего, кроме глупого младшего брата, Сакуры и Сарады. Сакура ближе, потому что всегда рядом, никогда не убегает и на самом деле нуждается в нём. И сейчас Учиха притянет её за запястье к себе, незаметно снимет кольцо с тонкого пальца и спрячет его в кармане, разделив эту женщину, наконец, с её глупой односторонней любовью. А потом, когда услышит тихий вздох, скользнёт языком по сладкой белой шее, цепляя аккуратную мочку уха...