БН-однострочники

Одно слово — Ветер; он будто ухитрялся быть повсюду. Хэ Сюань чувствовал, что устает от него: слишком много, слишком шумно, слишком ярко. И при этом — слишком нужен, действительно нужен, иначе «Мин И» прекратил бы эту дружбу еще давно. Но Ветер был нужен, и приходилось терпеть и постоянные прикосновения, и звонкий голос, и хватание за руку, и взгляды старшего брата, которому хотелось вгрызться в глотку. Повелитель Ветров Цинсюань лежал головой у Хэ Сюаня на коленях, глаза прикрыл, лицо сосредоточенное — ушел в духовную сеть. Правая ладонь была вложена в руку Хэ Сюаню — они шли, держась за руки, потом Цинсюань сменил обличье на мужское, но ладонь так и не убрал, увлекая за собой во двор старого храма. Там они и сидели, пережидая полуденный зной, в тенистой беседке — то есть Хэ Сюань сидел, а Цинсюань полулежал прямо на нем, головой на коленях и рука в руке. Будто имел такое право. Приходилось создавать для него иллюзию, что собственное тело — теплое, а на запястье можно поймать сердечный пульс. Что Мин И, Повелитель Земли, существует. Что ему хоть сколько-то нужны эти прикосновения и разговоры. Поколебавшись, Хэ Сюань присоединился. Сеть ему не нравилась, зато нравилось знать, чем живут Небожители, о чем сплетничают и смеются. Чем больше знаешь о Небесах, тем спокойнее, тем больше сможешь сказать Собирателю Цветов под Кровавым Дождем и, может быть, немного уменьшить долг. ...он снова щедро раздавал добродетели, расшвыривая направо и налево, смеялся и делился: тебе, тебе, тебе, берите. Галдеж стоял будто на людском базаре, оглушительный и раздражающий. А он и не думал останавливаться: жил чужой судьбой, расшвыривал чужое счастье и ни капли не жалел. Не ценил. Даже не дорожил тем, что украл, даже... — Мин-сюн, Мин-сюн, ты чего? Мне же больно! Голос выдернул его из духовной сети обратно под солнце. Хэ Сюань и сам не заметил, как сильно сжал вложенные ему в ладонь пальцы — человеку, наверное, вовсе сломал бы. Перевел взгляд. Разжал руку. — Ты сердишься, что я раздаю добродетели, да? Брат тоже сердится. Брат, брат, брат — все сводится к этому ублюдку. Опять. — Как ты можешь так просто их раздавать? Как ты?.. — Мин-сюн, но у меня же их много, — Цинсюань попросту перебил его. — Меня любят, и я могу отдать тем, кому нужнее. Он сполз с коленей Хэ Сюаня, приподнялся на локте, заглядывая в глаза снизу вверх. Он редко так делал — чаще шумел и смеялся. Хэ Сюань наблюдал долго, очень долго, и видел, как меняется взгляд, как неуловимо каменеет выражение лица, когда Цинсюань лжет — уверяет брата, что ничего страшного в Призрачном городе не случилось, что порученное дело — просто пустяки, что все в порядке. Видел его глаза, когда он был искренен — рассказывал Хэ Сюаню, как сильно любит брата. Признавался, как дорог ему «Мин-сюн». Сейчас глаза не лгали. — Ты понимаешь, Мин-сюн, у меня и так все есть, мне очень повезло, я счастливый — не знаю, чем все это заслужил. Зато знаю, что могу отдать. Брат ругается, теперь вот и ты разозлился, — он встряхнул кистью правой руки. Наверное, и правда было больно. — Но ты же сам видишь, им это нужно, они радуются. А я могу отдавать. Он не знал. Он ничего не знал и думал, ему повезло, думал, огреб нечаянное счастье — делился им с кем попало. Чужой ворованной судьбой, чужой жизнью, даже не понимая, что творит. Идиот. Бесполезный, восторженный идиот. — Ты можешь злиться, Мин-сюн, но я все равно буду делиться. Это я так, чтоб ты знал. Если бы Хэ Сюань дышал — задохнулся бы, наверное. Но он не дышал. Он только чувствовал, как заливает темнота, давя тяжестью черного омута, глубокой черной воды, и только и думал, как бы удержать личину. Как не сомкнуть ледяные мертвые пальцы на открытом белом горле. Если бы Цинсюань был равнодушным жестоким чудовищем вроде своего брата — было бы проще. Но он открыто и прямо смотрел на Хэ Сюаня, наивный, слепой идиот, горстями швыряющий чужое, думая, что щедро отдает свое. Хэ Сюань отодвинул его и отвернулся. Сжал кулаки. Не сейчас. Нельзя. Сорвавшись на младшего брата, старшему не отомстить. Злиться нельзя. Мин-сюн должен быстро простить своего... вовсе-не-лучшего-друга. Поверх его сцепленных рук легли чужие ладони. Пришлось повернуться и поймать виноватый взгляд. Из храма уже спешил старичок — прогнать, наверное, вряд ли простым людям можно было здесь находиться, просто Цинсюань о такой ерунде не подумал. Ненавидеть его толком не получалось — было проще, когда Хэ Сюань думал, что он все знает или хоть догадывается, но он вправду не знал. Даже не задумывался, просто принял как должное, как принимал все, что ему давали — брат ли, «Мин И» или кто-то еще. Старшего брата хотелось раздавить, разбить, растерзать, слушать, как он кричит от боли, а потом повторить все сначала. От младшего он был бы рад держаться подальше — но только так и получалось подобраться поближе к старшему. Цинсюань был виноват в том, что существует — здесь, на Небесах, что смеялся и жил, а те, у кого его брат отобрал жизнь, — нет. Он был виноват вообще и в целом. Его попросту не должно было быть, а он был, сидел, прижавшись, улыбался и смотрел в глаза. И нес чушь. — За это я на тебя злиться не могу, — ответил ему Хэ Сюань и понял, что сейчас, пожалуй, даже не лжет.