БН-однострочники

Мама вообще-то не разрешала брать А-Сюаня на руки — «ты не удержишь», — но Уду дождался, пока она отвлечется на что-то в саду за домом, и все равно потихоньку взял. Брат не спал — смотрел на него и молчал. Говорить он все равно пока не умел и играть с ним все равно было еще нельзя. Только обнимать и разговаривать, чтобы он смотрел и слушал. — Я ни за что тебя не уроню, — сообщил Уду, глядя в блестящие темные, как у куклы, глаза. А-Сюань моргнул. Он и нормальных слов пока не понимал, и держать его надо было жутко неудобно — подхватив под голову. Но класть его назад Уду пока не хотел. — Если тебя кто-нибудь захочет обидеть, я его убью. А-Сюань протянул руку и ухватил Уду за нос. Он аккуратно разжал цепкие пальчики — видел, как это ловко делает мама. Теперь А-Сюань держался за палец — маленькая теплая ладошка. — Никому-никому тебя не отдам. С улицы послышался мамин голос, и пришлось быстренько отцеплять брата и класть на место: мама не очень любила, когда Уду не слушался. Он вроде сделал все как было — но почему-то стоило убрать руки, как брат отчаянно расплакался. От мамы почему-то не влетело — она сначала успокаивала А-Сюаня, а потом закрутилась, забыла, но Уду запомнил, очень хорошо запомнил. Без него, без его рук брат заплакал.

***

А-Сюаню четыре. Иногда он плохо спал ночами — Уду знал, что надо сделать: сесть рядом, погладить по голове и сказать, что никто не обидит. Никогда. У родителей так не получалось, потому что они сами боялись. Где-то совсем в глубине Уду тоже боялся страхов брата, но злился намного, намного сильнее. В день рождения он подарил брату веер. Сам скопил денег, сам купил и сам вложил в протянутую ладонь. А-Сюань расцвел своей солнечной улыбкой — аж теплее стало, — и налетевший ветер взлохматил ему пушистую макушку. — Пойдем, причешу, — сказал ему Уду. Он разбирал перепутанные пряди, завязывая в простые девичьи косички, — не хотелось, но он знал, что так надо, — а А-Сюань игрался с веером — удивительно ловко для своего возраста. Не каждая девчонка так умела. — Тебя кто-то учил? — спросил Уду. — Вееру? — Не. А-Сюань сам. — Умница, — искренне сказал Уду. — Подрастешь — заберу тебя совершенствоваться на горе. — Мама не пустит, — он перестал улыбаться, и в комнате стало как будто темнее. А-Сюань подрастал, и страха становилось все больше. — Пустит-пустит. Со мной тебя никто не обидит. Если только попробует... — Уду запнулся, придумывая, что бы такое сделать с тем, кто поднимет руку на его брата: — Я ему оторву руки. И голову. Вот. А-Сюань задергал носом, и Уду понял, что перестарался. — Или просто поколочу. Не буду никому ничего отрывать, если ты не хочешь. — Не. Не надо, — он вывернулся из рук, так и не дав завязать косички в хвост, и сунул веер Уду под нос. — Тут надо нарисовать. Рисовал Уду так себе, но для А-Сюаня был готов постараться. — Давай нарисуем. Что ты хочешь? А-Сюань указал за окно. Там расцветший миндаль покачивался в весеннем ветре.

***

Ши Уду, Повелитель Вод, не вздохнул спокойно, пока не ударил колокол. Все рассчитал, все знал — но до последнего боялся: кто-то раскроет замысел, кто-то узнает, кто-то помешает. Не за себя боялся — за то, что опоздает. Что не защитит. Больше никакого страха. Больше никто не посмеет тронуть. Счастливый, весь светится — брат увидел его и кинулся на шею. При всех Небесах, разумеется, ничего лучше ему в голову не пришло. Ши Уду вскинул руку и отвесил легкий подзатыльник веером. — Ши Цинсюань, ты божество. Веди себя как подобает. — Ай! Я сейчас начну! Я просто очень обрадовался! — Я же говорил, что мы встретимся и будем вместе. Я обещал, что защищу. Все, ты со мной. Дворец Вод получил новое имя — Дворец Вод и Ветров. Конечно, у каждого небожителя должен быть свой дом, но Ши Цинсюань остался в доме брата. И прочие говорили: какое чудо, что вознеслись не просто двое из одной семьи, но братья. Какое чудо, что юному Повелителю Ветров не хочется выстроить себе дворец. Чудо — что Ши Цинсюань жив, смеется, пьет вино кувшинами, если отвлечься и не отобрать, обнимается со всеми подряд и ведет себя так неподобающе, что хоть с Небес падай. Чудо — что Повелителю Вод никто не задаст никаких вопросов, потому что боятся, а Повелитель Ветров верит в чудеса сам и заражает верой других. Настоящее чудо — смотреть в сияющие глаза и знать, что не тронет и вправду больше никто. Я обманул его судьбу, твердил Ши Уду, Водяной Тиран. Я обманул его. Он будет счастлив. Того смертного не жаль. Могло бы быть, но... для Ши Уду все всегда было очень просто. Если взять брата на руки, он не будет плакать. Если не купить себе сластей трижды — можно купить брату веер. Если поменять судьбы, то страшная смерть будет ждать кого-то другого, а на Небесах ударит колокол, и брат будет всегда рядом. Оно того стоило. Брат никогда, никогда об этом не узнает — Ши Уду даже не сомневался, что будут слезы, что будут просьбы найти-спасти-обменять обратно. Брат кидался на любую несправедливость — когда в деревне ребята постарше обижали малышей, когда лавочник пытался обсчитать бедняка. Когда старшие божества ленились, пренебрегали просьбами смертных или младших божеств, можно было не сомневаться: сейчас посреди согласной тишины раздастся звонкий голос Повелителя Ветров, который изложит, почему так нельзя. Поэтому никогда, никогда он не узнает, как вознесся. В земном мире начиналась весна, когда однажды Ши Цинсюань вернулся счастливее обычного — и не один. Тот, что пришел с ним, позволял ему висеть у себя на руке, прижиматься — не отталкивал, слегка накрыл ладонь пальцами. В искренних ясных глазах Ши Цинсюаня плескалось столько вина, что если б не чужак, его бы ждал разговор. — Брат, брат, это — Мин-сюн, Повелитель Земли, он вернулся из затвора, и мы подружились. — Мин И. Мы не подружились, мы ели за одним столом, — поправил Повелитель Земли. Ши Уду отчего-то стало холодно. Повелитель Земли придерживал за талию его младшего брата, у которого подкашивались ноги. И не смотрел Ши Уду в глаза.