Монологи об АрДжоне (Дневник Шиппера)

Львы и Волки — хищники, готовые уничтожить любого, кто угрожает семье, а подчас — и друг друга. Но не время грызть глотки — Лед пусть остается в ножнах, а Рейны из Кастамере не звучат своим скорбным переливом, ибо зима близко и стучит в окна, заставляя объединяться, а рев слышен во всех уголках королевства — напоминая о возмездии. Перелетая континент, обратим взор на пару любящих львов — Джоанну и Тайвина. Воплощая в мир новую жизнь, сердце Запада рассыпалось на осколки, оставив старшему Ланнистеру только жестокость и сухой просчет, однако на Севере есть другое сердце — и оно живо. Суровое внешне, будто сама зима, но кипящее внутри, как горячий источник Винтерфелла: Арья и Джон. Львы, как и волки, знали друг друга с детства. Вечно хмурый Тайвин не показывал чувств, однако от тысячи глаз королевских шептунов не утаится ничего. Люди судачили, что лев любил свою кузину, больше чем кого-либо, и в день свадьбы улыбался, что случалось с ним нечасто.

«Только леди Джоанна знает человека под броней, — пишет Великий Мейстер Пицель в Цитадель, — все его улыбки принадлежат ей и только ей одной. Признаюсь, я и сам видел его улыбку, когда она рассмешила его. И не один, а целых три раза!»

А что же Джон? Джон всегда любил свою сестрицу больше всех на свете. Винтерфелл не успел остыть от слез Неда по Лианне, как в его стенах прозвучал новый крик — детский и такой знакомый. «Волчья кровь», — шептал Эддард, тщетно стараясь укачать ребенка, который смотрит на него глазами сестры. Воистину чудо, ведь Джон — сын Лианны, а Старые боги вселили дух северной розы — в Арью. Боги шутят, когда пристало оставаться серьезным, когда нет места для веселья, а перед глазами всегда одна и та же башня. Башня Радости. Название насмехается над действительностью. Боги шутят. Кейтилин Старк не подпускала Джона к Арье, однако отец, иногда разрешал на нее посмотреть. «Это твоя сестричка», — говорил Нед ошарашенному, но счастливому Джону. Серые искорки в глазах девочки светились слезами и, встречая взгляд таких же серых глаз мальчика — успокаивались, а плач сменялся на улыбку. Вечно хмурый Джон, казалось, радуется только рядом с ней. Время летело вперед как взмыленная лошадь и вот уже Арье — девять. Бытность бастарда не оставляет лазеек к беспечности, но когда леди Кейтилин не видит, Джон гуляет с Арьей в богороще. Он ерошит ей волосы, и девочка краснеет — она корчит гримасы, и он улыбается как сельский дурень. Только Арье удавалось его рассмешить.

«У Львов брак был счастливым. Джоанна стала мужу верным спутником и советником. Ее влияние на него было таким, что в народе говорили, будто бы страной управляет Тайвин Ланнистер, а Тайвином — его жена».

Но только гнусная клевета, сплетенная завистниками по указке Эйриса, казалось, обвила весь Вестерос. Львица бы ни за что на свете не предала своего льва, даже перед угрозой смерти, а пошлые россказни о том, что якобы Эйрис в день свадьбы Ланнистеров забрал девственность Джоанны — не более, чем сумасшествие скучающей прислуги. Эйрис грезил о Джоанне до последнего своего дня, но образ ее обнаженного стана радовал его покои разве что в больных, ночных наваждениях. Тайвин бы отрезал языки всем, кто смеет сомневаться в чистой преданности его любимой. Она — солнце Кастерли Рок, янтарный закат, что светит только ему одному, и только ему позволено пить ее тепло. Никакой Эйрис не вынесет прикосновения к этой шелковой коже, к золотым волосам, что пахнут летом, потому что она — ангел, а он — проклятый развратник, лелеющий безумие в отравленной крови. Стрела любви летит сквозь время, поражая новые сердца. Находясь на другом континенте, маленькая сестрица хочет вернуться к брату, ибо только он один примет ее — не осудит, не оттолкнет.

«Даже если мать и Робб не захотят меня выкупить, Джон меня примет. Джон захочет меня любой, вне зависимости от того кого я убила и расчесывала ли я волосы».

Но он — брат Ночного Дозора, и у него теперь нет сестры.

«А была ли когда-то?..»

Узнав, что Арья у Рамси, Джон не смог больше выбирать долг. «Я хочу свою жену назад…», — повторял он слова Болтонского бастарда, чувствуя, как сердце сжимается, будто загнанный зверь. Ни один долг не стоит ее жизни — ни один долг не заставит его потерять ее. Единственная погибель, которая ему страшна — погибель любви, а старик Эймон пусть и слеп, но точно знал что нужно бастарду. «У меня нет сестры», — шепчет он снова, и слова ранят, как ножи. Они вонзаются в грудь один за другим, оставляя его умирать на снегу, среди пустоты и холода — среди тоски незавершенности, где даже Призрак остается молчалив и далёк. «Коли острым концом», — выдыхает Джон и ему кажется, будто он выдыхает сердце. Как и его отец когда-то на Рубиновом броде. Настоящий отец. Принц-дракон.

«Рубины, словно капли крови, брызнули с груди гибнущего принца, и он упал на колени в воду, прошептав напоследок женское имя».

Прошептать имя Арьи Джон так и не успел. Боги шутят, когда жизнь приближается к закату. В момент гибели, когда финал отчетливо зреет, занося над головой гильотину, боги позволяют вспомнить только самое важное. Самое дорогое. То, над чем не властна даже смерть.

«Призрак, — прошептал он, мучимый болью. Коли острым концом». (Джон. ТсД) «Жиенна? — Робб ухватился за край стола и встал. — Матушка… Серый Ветер…» (Кейтилин. Буря Мечей)

Арья вернется к нему. Север зовет ее сквозь море, как рог Джорамунда, и с каждым новым его ревом безликая стена вокруг девочки разрушается все больше. У девочки нет сердца, вместо него — дыра, но Старые боги разворачивают Арью к обители, в которой бьется ее сердце — к Джону. Добрые балады о Флориане и Джонквиль не заставят ее расплакаться от умиления, но она слышит другую песнь — черную, которую поет предатель, дезертир и напыщенный фигляр — Дарион.

«Он человек Ночного Дозора, и поет о глупой леди, которая выбросилась из идиотской башни, потому что ее болван-принц погиб. Ей следовало отомстить тем, кто убил ее принца» (Арья. Пир Стервятников)

И Арья захочет отомстить. Лабиринты разума, выстроенные безликими в попытке удержать мятежный дух северной волчицы, превратятся в назойливую паутину. Девочка будет биться в сетях, стараясь не попасться Многоликому чудовищу, но ожидающая впереди тьма, молчаливо притянет к себе, чтоб навечно похоронить эти юные метания в безразличии. «Она бы все отдала за то, чтоб Джон снова взъерошил волосы и назвал маленькой сестричкой. При мысли о нем, глаза налились слезами». Зыбкая тьма почти сомкнется позади, объявив девочку королевой нового мира — мертвого, как и она сама. В нем нет воспоминаний и слез, нет имен и страха, в ней только… «Джон Сноу умер», — тихо прозвучит чей-нибудь голос одним безликим днем, и воспоминания разорвут сердце. Отчаяние вспыхнет как звезда, разрушая чернильные путы Безликих, и выдернет девочку за руку, навстречу ядовитому воспоминанию о том, как несколько лет назад в уютной комнатушке мальчик, опасливо и волнительно, подарил тоненький меч. «Я возвращаюсь домой», — скажет она, сжимая рукоять, и волны понесут в обитель зимы, прямо в тот замок, где пару лун назад билось ее сердце. Теперь оно мертво. «Я отомщу за тебя», — прошепчет Арья, и где-нибудь в сыром трюме торгового корабля, на плетеном гамаке сожмется в клубок, чтоб расплакаться. «Я люблю тебя». Возвращаясь к старшим Ланнистерам, хочется добавить, что вместе со смертью Джоанны умер тот «Тайвин под броней», которого в редкие моменты можно было назвать человеком. Женщина унесла с собой всю радость из мира, превратив гордого Льва в остервенелого зверя и даже собственный сын не смог оправдаться в его глазах за преступление, в котором виноват не больше, чем ручей, точащий скалу. Стоит Джону очнуться и жажда мести возобладает над разумом. Когда супостаты будут повешены, головы срублены, а заговорщики казнены — Джон вспомнит о девочке, которая плачет в черных стенах Винтерфелла, вспомнит о Рамси, что прикасается к ней так, будто она — его. Когда он войдет в замок и прикончит Болтонского бастарда, когда перевернет все чертоги и клетки, обыщет окрестности и разошлет следопытов по Северу — придет осознание о мертвой девочке. Маленьком волчонке, что погиб в Королевской гавани, а может заплутал где-то на тракте, пытаясь найти еду и согреться. Сколько лиг она прошла, прежде чем жизнь оставила ее? Было ли ей холодно? Плакала ли она? Защитил ли ее тот тоненький меч, что он подарил? Джону бы так хотелось снова обнять ее и сказать, что ее никто не обидит, но ее больше нет. А ведь была так близко — только руку протяни. Но рука сжимает призрака, что просачивается сквозь пальцы. Он смеется и краснеет, корчит рожицы. Волосы у него вечно нечесаны, а коленки поцарапаны. «Разные дороги ведут в один замок, маленькая сестрица». И вот Джон в замке, а Арья затерялась на полпути, умерла где-то там на юге, унесла с собой черное сердце бастарда, превратив гордого волка в остервенелого зверя — оставив только холод и слезы. «Я скучал по тебе», — скажет он в пустоту, но не ответит никто. Никто. Боги шутят. Они дарят Джону лавры лорда командующего, вверяют Винтерфелл, водружают корону на голову, а люди именуют Белым волком, выкрикивая: «Король Севера! Король Севера!» — только это все вздор. Обесцененная роскошь, которая не заполнит пустоту в сердце… Джон согласится со всеми дарами, примет любой титул, начнет забывать о маленькой сестренке и, когда Железный Трон позовет своего обновленного короля — твердого, решительного и жестокого, у которого «нет сестры» — она явится, будто призрак, с черным сердцем в руках и вложит его в грудь полумертвеца, возвратив того Джона, «что под броней». — Я скучала по тебе, — скажет волчица. — Ты ждал меня, принц-дракон? — Арья… — прошепчет он, упав на колени, и слезы прозрачными рубинами покатятся из глаз.