Вино и сигареты

      Тревиль сидел на неудачном свидании, попивая приторный коктейль, и с трудом сдерживался от закатывания глаз. В баре было неуютно и слишком душно. Мужчина оттянул воротник рубашки, пытаясь отыскать немного воздуха. Он отправился на чертову встречу сразу после окончания рабочего дня, из-за чего чувствовал себя неважно. Пиджак раздражающе сдавливал движения. Жан надел его только потому, что в одну из встреч временный «начальник» не очень лестно о нём отозвался. Хотелось побесить Ришелье, которого почему-то совершенно не удавалось выкинуть из головы. Служитель порядка чертыхнулся, подловив себя на потере нити разговора.       — Тот странный мужчина продолжает на меня смотреть, — в очередной раз возмутилась спутница. Нарастающие тревога и злость в её голосе давали понять, что сообщала она об этом не впервые.       Тревиль лишь поджал губы. Видел он мельком их таинственного наблюдателя, и пропади всё пропадом, если ему просто показалось. За ними следил грёбаный Ришелье. Наверняка, конечно, только за ним, но фантазия дамы, об этом не знавшей, успела разгуляться.       — Уверяю, так только кажется.       «Лучше бы действительно только казалось», — пронеслась растерянная мысль. Три месяца знакомства с Ришелье так сильно перевернули жизнь Тревиля, что он почти себя ненавидел за то, насколько глубоко позволил забраться в собственную голову, и ещё больше корил врождённое упрямство.       Тревиль занимал управленческую позицию в своей префектуре. За последний год жизнь ему ни разу не преподносила неловких сюрпризов, идя размеренно и своим чередом. Так могло продолжаться и дальше, не сподвигни его провидение или дьявол вмешаться лично, когда случайный собачник в лесу обнаружил труп молодого мужчины. В отличие от соседних, их префектура отличалась спокойствием, из-за чего новость всколыхнула округу. Дело показалось Тревилю странным, поэтому он сразу нырнул в него с головой, сталкиваясь лбом с огромным подводным булыжником — месье Ришелье, серым кардиналом внутренней безопасности. Сначала Жан даже не понял, как того угораздило очутиться рядом. О нём ходили разные слухи. Кто-то даже говорил, что Ришелье повёл себя достаточно самодовольно с вышестоящим, почему его и сослали куда подальше. Другие же твердили, что этот господин, сполна отслужив Франции, сам отошёл на задний план и периодически выбирал себе развлечения, чтобы не умереть со скуки. Из этого могло быть правдой всё и ничего. Важным оказалось одно — Ришелье мёртвой хваткой решил вцепиться в дело.       Впервые они столкнулись на месте преступления. Старый разведчик заявил, что полиция должна передать все наработки ему и самоустраниться. Тогда у Тревиля проскользнула мысль, как хорошо смотрелся бы человек напротив в роли клишированного злодея. Такого, который вечно мешает главному герою и нарочно изгаляется в саркастичных выражениях. Возможно, было неправильно, что резкие уверенные жесты, чрезмерная грубость, угрюмый взгляд и громкий шаг заставили внутри что-то затрепетать. Точно неправильно. Когда надменные глаза посмотрели на него, стало унизительно от собственной слабости.       Жан знал, кем являлся незваный гость. Странно было бы не знать того, истории о ком слышал уже в начале карьеры. Живая легенда. Или полуживая, если обратить внимание на болезненную бледность и медленную походку: Ришелье ранили в ногу во время одной из многочисленных операций.       Живой легенде давно никто не перечил. Едва ли нашёлся бы смельчак, посмевший чихнуть в его присутствии без разрешения. Но Тревиля слепили из другого теста. Будь он в здравом уме — точно бы поостерегся, но от здравого ума осталось мало, когда его так бесцеремонно попытались вывести из дела. Префект, захлёбываясь возмущением, не придумал ничего лучше официальной жалобы. Та или позабавила, или раззадорила Ришелье, не преминувшего пригласить Тревиля на личный разговор.       — Вы же в курсе, что написали мне жалобу на меня же? — с ехидной ухмылкой поинтересовался месье Ришелье, появляясь в дверях кабинета.       Конечно. И намеренно это сделал, не найдя другого выхода своим эмоциям. После озвучивания вслух нелепость поступка ужаснула своей очевидностью.       Префект поднял на собеседника глаза, смотря с прищуром через очки. Накануне визита звонили из центра. Просили разместить господина-безопасника со всеми ему полагающимися удобствами и оказать максимальное содействие. Гость обнаружил и удобства, и содействие в чужом кресле.              — Ну?       — Знал, — кивнул Тревиль, нервно сглатывая.       — Хорошо, — Ришелье оценивающе поджал губы. Брови нахмурились. — Держал эту бумажку в руках и думал: вы идиот или растяпа. Теперь знаю точно — идиот.              Оскорбление прозвучало обжигающе. Жан стиснул зубы, не рискнув ответить колкостью на колкость. Он чувствовал себя глупо. Из-за встречи, из-за жалобы, из-за Ришелье. Нет, Тревиль не мог сдасться так легко, пусть ему и придётся иметь дело со страшным сном и служителей, и нарушителей закона.              — Это ваш кабинет? — дежурно спросил сотрудник внутренней безопасности. — Мне нравится. Я буду здесь работать, — гость бросил взгляд на часы. — Ага, сейчас без пяти десять. Ровно в десять я пойду на курилку и проведу там полчаса. Выходит, что к половине одиннадцатого на моём столе должен стоять кофе. Крепкий. Без молока и сахара. Вам ясно?              Хам. Тревиля в департамент назначили из центра, и кому-либо кроме подчиняться он не собирался. Захочет Ришелье выпить кофе — сам сходит. Возьмёт свою трофейную трость и прогуляется. Мудак. Префект решил, что с места не пошевелится. Правда, в двадцать минут одиннадцатого ему самому захотелось кофе, а инстинкт самосохранения предусмотрительно взял второй стаканчик.       — Он смотрит. Меня это пугает.       — Не волнуйся, он смотрит не на тебя.       — На кого же?       Мужчина обернулся, когда Ришелье отвлёкся на бармена. Он. Вряд ли решил давиться здешним виски просто так.       — На меня.       Чем дальше заходило их знакомство, тем меньше Тревиль понимал что-либо в принципе. Как минимум, ему точно было неясно, сколько ещё он мог вытерпеть, не высказав Ришелье всё, что о нём думал. Безусловно, этот человек восхищал своими расчётливостью и решительностью, однако восторг быстро пропадал, стоило с ним столкнуться лбами. Столько лет в разведке делали людей чёрствыми, но, кажется, у Армана прилагался природный талант.       Ришелье посчитал благотворительностью со своей стороны разрешение Тревилю остаться в деле, поэтому ожидал полного подчинения, а встретил сопротивление, на которое никто давненько не решался. Забавно. Арману, в чём он никогда бы не сознался, приглянулся дерзкий префект. На беду объекта внимания Ришелье умел демонстрировать только две эмоции: безразличие и раздражение. В особо критические моменты к ним прибавлялась злость, бурлящая в отвратительном для окружающих коктейле.       Жан рвано выдохнул, совсем кратко объясняя, почему не стоит обращать внимание на Ришелье, уже точно пьяного после влитого в себя изрядного количества виски. Собеседница слабо поверила.       — Если вы ещё раз назовёте меня идиотом… — прошипел префект, громко захлопывая изнутри дверь кабинета, который они делили по злой усмешке судьбы.       — То что? — Ришелье удивлённо вскинул бровь. — Что тогда? Продолжайте, не стесняйтесь! Заканчивайте предложение, мне будет о-о-очень, — протянул издевательски, — интересно вас послушать.       Ссора была далеко не первой. С момента знакомства за префектом, обязанным следить за порядком в департаменте, закрепилось прозвище «идиот». Ришелье мог бы постараться придумать что-то изощрённее, но в целом обзывательство со своей задачей справлялось — Тревиль закипал от злости.       — Да какая разница? — Жан не сдержался и хлопнул по столу. — То, что вы Арман Ришелье, вам не даёт никакого права пренебрежительно общаться с остальными.       — Именно это даёт мне право оскорблять, кого я только захочу, — парировал Ришелье. —Закончили ущемляться? Потому что я хочу напомнить, что вы сами напросились на это дело. Никто не мешал вам держаться в стороне и просматривать отчеты. Не я нуждаюсь в вашей помощи, а вы — в моей милости, поэтому будьте добры быть и идиотом, и кем мне только заблагорассудится, иначе очень скоро перестанете быть префектом, — безразличие в голосе оставляло ещё большее впечатление от угрозы.       — Правда что ли? — Тревиль не подавил смешок. — Не слишком много на себя берёте?       — Хотите проверить, Жан?       Мужчины стояли непозволительно близко, прожигая друг друга взглядами. Префект подавил желание схватить оппонента за грудки и здорово приложить о стену, чтобы стереть всё ехидство с его лица. Градус напряжения снизился, когда раздался стук в дверь. Проверить Жан так и не решился.       Тревиль приложил руку ко лбу. Стакан опустел. Ему надоели многочисленные жалобы. В голове застрял хренов Ришелье, напоминая обо всём, что им пришлось пережить вместе.       Если у префекта в их встречи начал дёргаться глаз, то у Армана — уголок губ в почти одобрительной ухмылке. Ему нравилось играть на чужих эмоциях, получая извращённое удовольствие. Ещё больше нравилось, что впервые за много лет кто-то пытался дать отпор. Возникло желание сломать, доказав своё превосходство. Посмотреть, сколько ещё протянет бравый Тревиль. Чтобы растянуть удовольствие, Ришелье даже реже стал называть его идиотом.       Чем дольше серый кардинал безопасности в прошлом находился в этом Богом забытом месте, тем сильнее распространялась на него общая меланхолия. Он-то и вцепился в идиота префекта потому, что нуждался хоть в каком-то отвлечении. Любил пить кровь у людей, не любивших подчиняться.       Ришелье добровольно отправился в «ссылку» после скандала, который не смог предотвратить. Предпочёл отстраниться и понаблюдать за департаментами. Особо пристально за тем, в котором его карьера и началась. Тревиль тогда наверняка школу только заканчивал. Делом должна была заниматься полиция департамента, но оно так быстро переросло в серию убийств, что волей случая (или запроса одного из предыдущих префектов) к нему подключились безопасники. Преступника не могли поймать несколько лет. В итоге нашли и посадили. Обвинённый, не отбыв и года в заключении, совершил самоубийство. Арман всегда считал, что тот легко отделался, но собственную работу оценивал высоко. Недаром сразу после раскрытия его заметили выше.       Ему нередко доводилось вспоминать первое дело, но он понятия не имел, что спустя столько лет столкнулся с ним снова. Первый труп заставил напрячься, как не пытался Ришелье, приехавший с проверкой, отбросить дурные мысли, а второй — убедил присмотреться пристальнее. Спящие маньяки, объявляющиеся спустя много лет, не были диковинкой, но он долгие годы думал, что засадил нужного. Значило ли это, что на его совести бременем лежала жизнь ложно обвинённого? Он склонялся к ответу «да».       — Тревиль, — обратился расследователь к префекту, решившему так тщательно следить за ходом дела. Разговор случился после нахождения третьего трупа, когда Арман успел сделать для себя окончательные выводы. — Подождите, это что?       Ришелье сильно удивился, когда ему протянули кофе. После первой встречи префект ни разу так не делал, несмотря на требования. Их знакомство затянулось, поэтому Тревиль успел «прикипеть» к говнюку, подселившемуся к нему в кабинет, хотя на его и нужды его людей выделили отдельный корпус. Арман вряд ли обращал внимание, кто по утрам сортирует всю документацию и наполняет настольную вазочку леденцами, стремительно заканчивающимися в первые часы работы.       — Кофе. Без молока и сахара. Правильно же?       — Это в честь чего? В кофейне сдачи не было и вы решили взять второй стаканчик?       — Если бы, — Тревиль закатил глаза. — Вы вчера остались в кабинете, когда я ушёл домой, и сегодня уже были тут, когда я пришёл на работу. Решил, что вам не помешает.       — Спасибо за заботу, — буркнул Ришелье. Впрочем, благодарность была искренней, только из-за усталости и общей вредности не удалось её такой показать. — Хотел попросить вас пролистать некоторые документы. Посмотрите и скажите, напоминают ли они наше дело. Возможно, у меня разыгралась фантазия. Не хотел бы заставлять сотрудников проверять заведомо сомнительные версии.       — Я посмотрю, — согласился Жан, обеспокоено глядя на собеседника, угрюмое настроение которого явно считывалось. Не его обычное, а… печальное. — Всё нормально?       Разведчик прикусил губу, раздумывая над элементарным вопросом. Он не знал. Вряд ли.       — Да, всё нормально, — прозвучал уверенный ответ. — Я просто работаю.       Это было чертовски странно, но Тревиль научился различать интонации в издёвках оппонента. Например, даже слово «идиот» могло звучать по-разному: иногда Ришелье просто глумился, иногда выражал крайнюю степень раздражения, а иногда… даже улыбался. Последнее происходило редко. В прошлый раз Армана позабавил Тревиль, перецепившийся через многочисленные коробки и почти упавший к его ногам. Префект понял, что фраза «просто работаю» не носила в себе смысла задеть или оскорбить. Ришелье устал. И, несмотря на наступившее временное спокойствие, Жан беспокоился за него. Как будто перед ним стоял человек, неспособный на усталость. Или способный, но его усталость ничего хорошего не предвещала.       Следующим утром Арман (измождённый вид отбивал желание ассоциировать его с привычным «Ришелье») усадил префекта напротив, собираясь спросить о схожести старых и новых убийств. Он нуждался во втором мнении, накануне проведя всю ночь в раздумьях. Может, ему и приходилось страдать от паранойи, но едва ли это была она.       — Вы думаете, что за этим стоит тот же человек? — проницательно справился Тревиль.       — Да, есть такая мысль, — Ришелье почесал подбородок, нервно переводя взгляд на потолок.       — Может подражатель?       — Думаете? — в светлых глазах спряталась ложная надежда.       — Вряд ли, — сознался Жан, поджимая губы.       Префект откинулся назад на спинку стула, в то время как Ришелье склонился над столом и закрыл лицо руками. В душе творился раздрай. Оставалось только озвучить причину вслух, чтобы окончательно смириться.       — Значит по моей вине погиб невиновный.       Тревиль растерялся не в силах подобрать нужные слова. Он расспросил о старом деле. Расследователь отвечал кратко и прямо, не задерживаясь на подробностях, после чего резко встал, возвещая, что нуждается в разговоре со своими людьми.       — Я не думаю, что это ваша вина, — напоследок поделился мнением Жан.       — Я был последним, кто его посещал. Знаете, что посоветовал ему? Поскорее сдохнуть, — от холодного тона Ришелье в комнате стало неуютно обоим.       — Может тебя с твоим начальником вдвоём оставить? — не сдержалась собеседница.       — Да, пожалуйста, — нервно выпалил Тревиль.       Чёрт. Чёрт. Чёрт.       Ещё одной примечательной деталью в образе Ришелье оказалось кольцо на пальце. По прошествии месяца с начала их ежедневного общения, оно всё больше беспокоило мысли Тревиля. Кто вообще согласился за него замуж выйти? Зачем? Жан в целом слишком пристально рассматривал — можно ли было так его назвать? — напарника. Он уже по рассеянным жестам понимал, что будет произнесено в следующую минуту, или по выражению лица определял, когда о себе болью напоминало старое ранение ноги. В отличие от кольца, трость Арман не носил, намеренно изображая отсутствие страданий. И всё-таки у префекта не выходили из головы вопросы. Какая она? Почему она? Каждый раз приходилось себя одёргивать. Ему-то какая разница? Его уж точно личная жизнь разведчика не касалась, но почему-то было чертовски интересно.       Только спустя несколько недель неутешительные ответы начали настигать Тревиля, и они решительно приходились ему не по душе. Когда в очередной раз префект наблюдал за работой расследователя, а тот поднял на него свой уставший, но такой же серьёзный взгляд, внутри всё рухнуло вниз. Жан отмёл дурацкие мысли сразу же, но те беспощадно вернулись. Катастрофа. Разумеется нельзя, проведя достаточное количество времени вместе, совершенно ничего не почувствовать к человеку, но обычно такие ощущения ограничиваются уважением и признанием, а не… Тревиль ударил себя по лбу, пытаясь закрепиться в убеждении, что во всём виноваты адреналин, усталость и стресс. Потому что, если начинать винить стать, холодность, сообразительность и остроумность оппонента, то… чёрт, просто чёрт.       В какой момент его настигло это бедствие? Сложно сказать точно. Тщательно скрываемое восхищение присутствовало с первой встречи. Не восхититься Арманом Ришелье вряд ли было возможно, зная о нём так много. Впечатление ненадолго испортил скверный характер, но где-то спустя неделю активной совместной работы удалось привыкнуть. Жан, стоя в тот день на курилке, пришёл к выводу, что как-нибудь да вытерпит старого скрягу. Через две недели Ришелье впервые пошутил в его присутствии. По прошествии трёх — в качестве услуги за услугу у одного из сотрудников попросил киткат, обернулся на Тревиля и потребовал два. Префект никогда не знал, что предвещал новый день вместе. Что уж говорить про их диалог об убийце… Раскаяние считывалось в каждом брошенном слове. Старая легенда постепенно обрастала человеческими чертами. Не всегда приятными, но человеческими. Несколько дней назад Жану довелось наблюдать за допросом свидетеля, с которым едва ли кто-то разговаривал так обходительно, как Ришелье. А потом расследователь вышел и пять минут по телефону отчитывал матом криминалистов. Тревиль тогда не сдержал смешка.       — По-моему, я уже говорил: если буду нуждаться в вашем мнении, то дам знак — покажу справку, что шизанулся, — процедил Арман, на всех порах (по крайней мере, с максимально возможной для себя скоростью) уходя прочь. Тревиль тогда подумал, смог бы ли сдержаться от смеха, покажи собеседник ему напоследок средний палец, и тут же замотал головой.       Злосчастное кольцо, столь сильно беспокоившее префекта, исчезло с пальца Ришелье на третий месяц знакомства, оставляя после себя бледную полоску. Тем утром безопасник выглядел озадаченнее обычного, хотя, казалось бы, куда более.       — С вами всё в порядке?       — Вы задаёте этот вопрос уже третий раз, — нервозно напомнил Ришелье. — Я не виноват, что вам не нравятся мои ответы.       — Просто мне кажется, что у вас что-то произошло… — признался Тревиль, опуская взгляд.       — И почему вам так кажется? — нетерпеливо полюбопытствовал Арман, откладывая рабочие бумаги.       — Ваше кольцо…       — Так вы у нас внимательный? — замечание разозлило Ришелье. Он потёр пустующий палец и нахмурился. — Я не живу с женой последние лет пять, но вас это е… волновать, — вовремя опомнился, — не должно, вам ясно, Тревиль?       — Более чем, — качнул головой префект.       Они попытались вернуться к работе, несмотря на повисшее в воздухе напряжение, сдавливавшее грудь. Ришелье сверлил взглядом бумаги, не различая буквы. Он громко фыркнул, прокручиваясь на стуле. Надоело держать всё внутри себя.       — Она подала на развод, — тихо произнёс Арман, выжидая реакции. Молчание годилось. — Мы многие годы не жили вместе, но я отказывался разводиться, опасаясь, что это негативно скажется на моём образе. Даже разведывательная деятельность требует быть примерным семьянином. Никто не любит злых одиночек, рвущихся до власти.       — Так было раньше, но время меняется, — постарался подбодрить Тревиль.       — Ничего не меняется, — отрезал Ришелье, сжимая кулаки. — Не для меня. Мой небольшой косяк привёл меня в этот чёртов департамент, из которого я не выберусь, пока не найду маньяка, терроризирующего округу хренову тучу лет. Быть может, и выберусь только на пенсию. Желающих занять мою прошлую позицию достаточно. Этот развод вообще некстати. Обратят внимание и на него, когда будут принимать решение. Скажут: «О, от него даже жена сбежала спустя много лет тирании! Он ни с кем ужиться не может», — принялся жаловаться мужчина, не замечая удивлённое выражение лица собеседника.       — Это правда.       — Что?       — Вы реально ни с кем ужиться не можете, — парировал Жан. Он понимал, что делал только хуже, но не мог промолчать.       — Я вам вообще-то киткат принёс, — обиженно напомнил расследователь, скрещивая руки на груди.       — Да, потребовали его у испугавшегося до смерти новичка, — ухмыльнулся Тревиль, наблюдая, как собеседник потянулся к леденцам. — Они, кстати, мои.       — Могли бы просто поддержать, — закатил глаза Ришелье. Он сам не знал, зачем затеял этот разговор. Было глупо надеяться, что его пожалеют. Но он бы точно не отказался, решись всё-таки коллега на это.       — Зачем? Вы не расстроены, просто беспокоитесь, что женщина, давно потерявшая для вас всякое значение, разрушит ваше возвращение на пьедестал, — поделился наблюдением префект.       — Ну да, это же такая мелочь… Я могу занять ваше место?       — Что? — прозвучало в этот раз от Тревиля.       — Если мне суждено из-за неё остаться в этой дыре, хочу занять место префекта.       — Обойдётесь.       — Нет.       — Да.       Они переглянулись, обескураженные ситуацией. Ришелье внимательным взглядом изучал префекта. Он, понимая, насколько это глупо, почему-то надеялся получить облегчение от разговора. Просто чересчур искренний Тревиль казался островком безопасности в накалившейся обстановке. Собеседник будто был единственным, ещё не пытавшимся вонзить нож в спину. Даже в чужом маленьком департаменте желающих находилось много.       — Сколько я за вами наблюдал, вы казались приветливее по отношению к остальным. Я вас настолько раздражаю по сравнению с другими? — начал докапываться представитель разведки, чья карьера висела на волоске.       «Нет, просто ничей больше развод меня так не радует, как ваш», — Тревиль мечтал себя убить на месте. Почему весь этот ужас происходил с ним? Не хватало ему только вл… влипнуть. Крепко влипнуть.       — Я на курилку. Если надумаете — буду там, — обронил Жан, почти выбегая из кабинета, ещё рассчитывая спастись.       Место напротив пустовало несколько минут. Тревиль закрыл лицо руками, собираясь с мыслями. Переживания и глубокое чувство привязанности звали подойти к барной стойке и завязать разговор с Ришелье, но мозг пытался остановить. Арман в их предпоследнюю встречу вёл себя оскорбительно, а в последнюю — непозволительно безразлично, будто и не наговорил накануне слишком много гадостей, умоляющих чувство собственного достоинства Жана. Префекту, наверное, не следовало через несколько часов после ссоры бежать мириться, ещё и ставить свидание под угрозу. Всё равно этой жертвы никто не оценил. Интересно, что Арман вообще думал обо всём случившемся? Хоть немного стеснялся своего поведения?       Ришелье несколько часов назад вернулся в служебные апартаменты, любезно выделенные департаментом по приезде. Скоро их предстояло покинуть. Он жил здесь три месяца, а чемодан так и стоял у входа, разобранный лишь на половину. Каждый раз находилась сотня оправданий отложить на потом. Арман знал, что не задержится надолго в чужом городе, хотя теперь казалось, что вся жизнь до никогда ему не принадлежала: воспоминания притупились, а действительность отдалилась, напоминая о себе одними звонками. Последние часы звонили постоянно, все поздравляли с окончанием дела. Ришелье слушал вполуха и соглашался. Усталость накрыла лавиной, оставляя единственное желание — напиться.       За недавнее время случилось много неожиданного, отчего хотелось отгородиться. Они поймали преступника и его пособницу, пытавшуюся подорвать префекта. Профессионально выполнили работу. Стоило внести очередное раскрытое дело в список личных побед, отдохнуть и двигаться дальше.       Не получалось. Мозг упорно рисовал картины предшествовавшей задержанию ссоры с Тревилем. Арман понял, что перегнул палку. Все присутствовавшие в кабинете поняли, но тактично предпочли сделать вид, будто ничего не произошло. Постоянные стресс и недосып давно превратили расследователя в злого мудака, не умевшего разговаривать, не огрызаясь. Но в момент, когда Ришелье орал на идиота-префекта, называя дуростью ловлю на живца, орал не злой мудак, а злой мудак, безумно боявшийся, что что-нибудь пойдёт не по плану. Арман счесал кулаки в кровь о светлую стену в пустом кабинете, а потом бросил ненавистную трость в дверь. Большинство совещавшихся согласились на проведение операции. Все. Против был только он. Внутри всё перевернулось. Едва ли он мог назвать решение глупым. Совсем нет. Единственно верное. Раздражал только выбор «подопытного» — Тревиль. Слишком уж столичный расследователь привязался к префекту и не желал им рисковать. Даже свою кандидатуру выдвинул, но никто не согласился. Чёртова старая рана.       Арман прокручивал произошедшее, сидя на диване с банкой мороженого в руках. По телевизору шёл унылый и слезливый сериал. Становилось тоскливее. Он предпочёл бы лежать в своей парижской квартире, не вспоминая о существовании судьбоносного для него департамента. Ришелье выругался. В его душе давно не копилось столько противоречий. Он заставил себя сознаться, что человек, мысли о котором отказывались покидать голову, ему нравится. Очень. За последние лет тридцать Тревиль первый проявил искренность по отношению к нему. Во всём. Он не стеснялся в выражениях, не боялся указывать на неправоту. Арман закрыл лицо рукой. Чёрт-чёрт-чёрт. Тревиль старался поддерживать и словами, и молча весь период их знакомства, как бы разведчик его не бесил. Жан, слишком прямолинейный и очень добрый, покорил сердце. Выжечь его оттуда не выходило.       Ришелье осознавал, что после той ужасной сцены между ними не могло быть ничего общего. С одной стороны, он радовался, оттолкнув предмет обожания, но с обратной — ничего не мог поделать с тоской. Так Арман и завис в сложном состоянии: от чувств не избавиться и никому о них не рассказать. Не Тревилю, по крайней мере. Возможно, им и не предстояло больше встретиться, но… Портить другим настроение своими дурацкими чувствами — признак дурного тона.       Ведёрко мороженого заканчивалось, а мужчина смог уловить сюжет тянущегося сериала и расслабился, когда в дверь постучали. Он не ждал гостей. По правде, мало кто мог знать адрес служебных апартаментов. На ум ни одно имя не приходило. Сперва Арман думал проигнорировать нежданного гостя, но громкое: «Я знаю, что вы там», — заставило подорваться и поспешить к двери.       — Тревиль? — удивился Ришелье, сильнее кутаясь в плед. — Что-то стряслось?       — Э, — обеспокоенность в чужом голосе смутила. Логично. Чего он сюда припёрся, если всё нормально? — Нет, хотел вас проведать.       По правде, сердце рвалось и у Тревиля. Всё было бы куда проще, знай они о взаимности симпатии. Но оба считали подобный расклад невозможным и угрюмо держали в себе чувства. Жан, конечно, не забыл утреннюю ссору, но хотел верить, что сможет найти объяснение.       — Со мной всё в порядке, Тревиль — холодно ответил Ришелье, обратно возвращаясь на диван.       — Мы ведь даже с вами не поговорили… — неловко начал префект, попутно рассматривая служебное жильё. — Вы что, мелодрамы смотрите?       — Я отдыхаю, и да, смотрю мелодрамы. Люблю их, как и все, — закатил глаза Арман, возвращаясь к мороженому. — Поскольку вы не с официальным визитом, а я уж очень хочу его доесть…       — Без проблем, — Тревиль демонстративно поднял руки вверх. — Как вам угодно… Так вот, мы даже не успели поговорить…       Слова закончились. Жан поджал губы. По дороге он раза три речь отрепетировал, но забыл все слова. В их непростой ситуации сложно было вычислить виноватого. Он предпочёл сделать вид, что у Ришелье просто сдали нервы, а нормальные люди, когда у их знакомого нервы сдают, должны ему помочь и сделать шаг навстречу.       — Мы справились… — продолжил он, но оказался прерван.       — Да, мы молодцы…       — Молодцы, точно, — мотнул головой префект. — Особенно вы. Не уверен, что сами бы мы их скоро нашли. Вы очень помогли нашему департаменту.       — Я так и задумывал, — сообщил Ришелье, пряча глаза.       — Конечно, да, — неловкость продолжала нарастать. — И мне показалось ещё на работе, что вы сильно подавлены. Не знаю, из-за дела ли это или чего ещё, но…       — Пришли меня утешить? — хмыкнул Арман. В душе всё трепетало, но мозг ещё не утратил рациональности и активно срывал расцветающие в душе бутоны надежды. — Со мной всё в порядке. Я просто устал. Отдохну и снова буду Арманом Ришелье.       — Редкостным мудаком, — хихикнул Тревиль. — Знаете, я думал много о том, что мы можем больше не увидеться. Пообещайте быть в Париже засранцем немного меньше обычного.       Ришелье почти растрогался, но его отвлёк телефон. Очередное сообщение пришло от адвоката. Оставалось надеяться, что развод не оставит разведчика ни с чем. Он бегло взглянул на Тревиля. Тот утром пошутил, что не умрёт на задании, потому что на вечер назначил свидание. На душе помрачнело.       — У вас же свидание должно было быть, — напомнил Арман.       — Вы запомнили? — Тревиль не ожидал. Лицо немного покраснело. Обсуждать встречу с Ришелье не возникало желания. Он-то и шёл туда только затем, чтобы забыть этого эгоистичного парижанина. — Честно, думал отменить его и побыть немного с вами, как-то подбодрить…       — Бога ради, — громко и грубо оборвал Ришелье. — Идите на свидание. Мне нянька не нужна.       Арман почти себя ненавидел. Мужчина, который ему нравился, сам пришёл его навестить, а он… Он всего лишь желал Тревилю лучшего. Расследователь закрыл лицо руками, сдерживая крик отчаяния и разочарования. Сериал на фоне закончился поцелуем главных героев. Ришелье выключил телевизор и выбросил пульт куда подальше. Желание напиться обострилось. Внутри всё тряслось от ненависти к самому себе. Ну как? Как можно быть настолько мудаком? Арман откинул голову назад, издав уставший стон. Тревиль переступил через свою гордость, но Ришелье не смог повторить подвига, а теперь мечтал только забиться в угол дивана и не вспоминать о прошедших месяцах.       Жан вновь переступил через свою гордость. Он не желал покидать бар, не поговорив со своим «преследователем». Пиджак, столь нелюбимый последним, приземлился на соседний с Ришелье стул.       — Не ожидал вас здесь встретить, — совершенно невинно завязал беседу Тревиль.