Вино и сигареты

      — Как рука? — резко спросил кардинал, вихрем врываясь в капитанский кабинет.              На Париж опустилась ночь. Едва ли хоть одна живая душа могла знать, куда направился под звёздами первый министр Франции. У того что-то предательски сжималось в груди. Пять лет назад он позволил этому случиться: впустить в своё сердце матёрого мушкетёра, который мало того, что вошёл без стука, так ещё и всё внутри разворотил.       Ришелье ощущал вину за произошедшее на турнире. Самую малость. Тревилю определённо не стоило ввязываться в этот дурацкий спор, знал же, что соперник никогда не проигрывал. Но чувство вины забралось в подкорку и отказалось уходить. Министр замялся у входа. Накануне он долго размышлял, стоило ли вообще показываться на глаза капитану в ближайшее время. Возникла мысль ограничить их встречи официальными мероприятиями и дать мушкетёру остыть, но от неё Арман избавился практически сразу же. Да, во время прошлой подобной (на самом деле, ничего подобного, но все так называемые «проколы» кардинала бережливо вносились Тревилем в отдельный импровизированный списочек, о чём совершенно случайно стало известно в очередную ссору) выходки Жан со злости вытолкал оппонента с такой силой за дверь, что тот ещё долго страдал от синяков на белоснежной коже.        Тревиль проигнорировал гостя, не поднимая на него головы. Кулак здоровой руки непроизвольно сжался. Мысленно он попросил себя держаться. Капитан ведь знал, с кем связался на свою беду. От этого становилось тошно. Принимать Ришелье таким, каким он являлся, для человека с принципами Тревиля оказалось безумно сложно. Мушкетёр продолжил сверлить взглядом бумаги.              Молчание затянулось минут на десять. Кардинал упрямо стоял у входа, облокотившись на закрытую дверь. Надежда, что он уйдёт, нарочно громко шагая прочь, таяла с каждой секундой. Капитан знал, насколько его любовник отменно играет в молчанку. Ни в одной ссоре ему не удавалось перемолчать Ришелье. Тот умел быть терпеливым и выжидать. Тревиль всегда сдавался первым.              — Нормально, Ваша Светлость, — холодно ответил капитан, про себя думая: «Может хоть так уйдёт». Злость подступила комом к горлу. Она обвила всё тело, заставляя оцепенеть. Тревиль злился. Чертовски сильно. Костяшки на здоровой руке зазудели от непримиримого желания ударить что-нибудь, вложив в действие всё раздражение.       — Тревиль… — рвано выдохнул Ришелье, предвкушая тяжёлый разговор. Он решился преодолеть комнату и усесться на край рабочего стола главного мушкетёра, оборачиваясь к тому полубоком. — Мы не во дворце, чтобы я был «Вашей Светлостью».       — Как скажете, Ваше Высокопреосвященство, — парировал мужчина, чей покой так бесцеремонно нарушили, заставляя вновь окунуться в волны недовольства. Не поднимать глаза получалось с трудом. Последовавшее обращение сломило искусственные барьеры.       — Жан…              Тревиль стиснул зубы, пытаясь проглотить заготовленные за несколько часов мучений язвительные фразы. Капитан понимал, что пожалеет, если начнёт очередную ссору. Ришелье не изменится. Оставалось или смириться, или порвать с порочной и во всех отношениях неправильной связью. На второе никто из них не был готов.       Кардинал хмыкнул, наклоняясь ближе и хватая собеседника за подбородок. Ловким движением он заставил мушкетёра поднять голову. Взгляды пересеклись. В небесно-голубых глазах перемешалось столько злости и разочарования, что министр сильнее сжал пальцы на чужом лице, опасаясь быть отвергнутым. Тревиль перехватил чужое запястье, больно надавливая, но руки не отвёл. Он привык, что разочарованно, зло и обиженно на него смотрит любовник — настала его очередь. У старого интригана просто не могло быть никаких оправданий на этот раз.              Возможно, Ришелье ощущал вину не самую малость. Немного больше. Ему всегда нравилось издеваться над Тревилем в присутствии короля, казалось забавным раздражать его на официальных встречах и, признаться, довольно горячо делать всё это наедине. Но ему точно была не по душе та боль, которая проскальзывала во взгляде смелого капитана каждый раз, стоило неловко задеть мимолётным движением плечо. Министр прикусил губу, не находя нужных слов.              — Мне жаль, что так получилось, — наконец выдавил из себя кардинал, высоко задирая голову, чтобы скрыться от пытливых голубых глаз. В его устах фраза звучала почти извинением. В другой ситуации капитан бы, несомненно, умилился, усмехнулся и пошутил про человеческое в кардинале, но в этой было не до шуток. Мушкетёр удивлённо вскинул бровь, надеясь услышать не последовавшее продолжение.       — Тебе жаль? — сдерживать эмоции становилось труднее. Голос больше не звучал спокойно. Тонкая нить терпения с треском разорвалась, больно ударяя. Тревиль грубо оттолкнул чужую руку, гладившую его щёку. — Тебе жаль?! — голос повысился. — Серьёзно? Да ты издеваешься сейчас! — сорвался на крик. — Арман, что ты за ублюдок-то такой? Тебе жаль! Самому себе хотя бы не ври.              Ришелье привычно закатил глаза и почесал лоб. Ему давно не приходилось извиняться, и он забыл, что не после каждого извинения следует прощение. Иногда проступок слишком велик. А учесть, что на все предыдущие любовник глаза закрывал, то и вовсе… поднакопилось.              — Да, мне жаль, правда жаль, — невозмутимо согласился министр. — Я не подумал, что это будешь ты… — скорее он не подумал, чего не стоило говорить. Тревиля разозлился ещё больше.       — То есть такое не допустимо по отношению ко мне, но к моим людям можно, я тебя правильно понял? — задохнулся от возмущения капитан, не замечая, как подскочил с собственного кресла. — В тебе хоть что-то человеческое есть?       — Думал, в нашем дуэте ты за это отвечаешь, — попытался разрядить обстановку Ришелье. — Ну знаешь, я голова, ты совесть — мы отличная команда.       — Ты мудак, а не голова, — простонал мушкетёр, обессиленно падая в кресло. Он прикрыл лицо рукой, пытаясь прийти в себя. — Ненавижу тебя.       — Ложь — это грех, порождённый дьяволом, — проницательно напомнил кардинал. Капитан бросил на него беглый непонимающий взгляд. Министр потупил взор. — Подумал, что ты не нуждаешься в пополнении списка грехов. По моим скромным подсчётам, их и так достаточно. Тем более, ложь тебе явно не к лицу.              Тревиля несколько охолодили уколки. Он протяжно выдохнул, выбирая слова.              — Нет, Арман, ты точно сволочь, — наконец выдал мушкетёр. — Причём последняя.       — За это ты меня и любишь, Жан, — смешок. Ришелье сильно прикусил губу, понимая, что смешок был лишним.              Оба умолкли, неловко переглядываясь. К привычным шуткам и сарказму добавилось что-то другое. Пять лет любовной связи чертовски перевернули их жизни. Сложные пять лет. Крайне переменчивые. Однажды Ришелье, обидевшись (ведь ему всегда было можно), не подпускал капитана к себе полгода. На деле же он жутко боялся неправильных чувств, всколыхнувших душу. Потом, правда, понял, что не может без слишком правильного Жана, выть хочет. Но они никогда об этом не говорили, будто всё было само собой разумеющимся. Зачем же тогда обсуждать и объясняться?              — Этого всего можно было бы легко избежать признай ты, что я прав, — прищурился Тревиль, ломая попавшееся под руку перо.       — О чём это вы, капитан Тревиль? — не сдержался от издёвки кардинал.       — О том, что мои мушкетёры лучше твоих гвардейцев, конечно же, — уверенно заявил капитан, высоко задирая голову.       — Вздор, — хмыкнул Ришелье не в силах молчать. — Ты же сейчас несерьёзно.       — Несерьёзным был ты, когда выставил головореза Лабарджа, Арман.       — Но ведь и ты никого из своих не выставил, — министр подкрутил ус, задумываясь над ответом. — Почему? Не уверен в том, насколько хорошо их обучил?       — Я обучил их прекрасно. И я знал… — тихо сознался Тревиль.       — Шпионил за мной? — ухмылка вновь коснулась губ кардинала. — Видишь, не так сильно мы отличаемся, как ты пытаешься это показа…       — Потому что с тобой просто нельзя иначе! — перебил собеседника мушкетёр. — Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы надеяться, что ты станешь играть честно. Ни за что. Ты никогда не лишишь себя удовольствия втоптать меня в грязь и при случае об этом напомнить… — в лёгких стал заканчиваться воздух.       — Ты закончил? — холодно прервал Ришелье, выставляя вперёд руку и призывая заткнуться. — Я был неправ, ясно? Да, мне хотелось доказать королю своё превосходство. Просто, чтобы потешить его эго. Мой ум нужен Франции, но её королю — моя лесть. Если я не буду в достаточной мере его развлекать, идя на всякие безрассудства, например, как это, с моим-то количеством врагов — покину пост первого министра раньше, чем успею выйти из твоего кабинета, Жан… Мне страшно.              Сердце Тревиля всегда таяло, стоило услышать своё имя в устах этого несомненно великого человека. Хоть и редкостного засранца. Видеть Армана таким незащищённым ощущалось гораздо больнее боя с Лабарджем.              — Такое бывает? — неловко спросил капитан.       — У меня ведь тоже есть сердце, — тепло улыбнулся Ришелье. Вряд ли он кому-то ещё мог подарить такую улыбку.       — Неужели? — мушкетёр не смог не захохотать. Вся злость, накопившаяся за день, рассеялась. Кому, как не ему, могло быть известно о наличии сердца у кардинала? Сердца, бешенный, а потом размеренный стук которого он слышал каждую ночь, которую они проводили вместе?       — Я планировал после состязания вернуть Лабарджа в тюрьму, — посчитал нужным сообщить первый министр. — Но так даже лучше. Упокой, Господь, его душу.       — Сомневаюсь в этом, — закатил глаза Тревиль.       — Я тоже, кардинальская шапка обязывала сказать.              Чего точно не обязывала делать пресловутая шапка, так это перегибаться через стол в желании оставить поцелуй на чужой небритой щеке. Тревиль не стал противиться, только немного повернул голову. Они столкнулись губами.              — Так как твоя рука?       — Я же сказал, что нормально, — подмигнул капитан.