Весь этот бред

***

      Время. Существовало ли оно всегда или же данный феномен был зарожден в момент большого взрыва? Произошло ли это тогда, когда наша планета стала походить на саму себя, или же оно было изобретено в тот самый момент, когда среди людей стали появляться первые версии часов? Вопрос глупый, равно как и ответ на него. Время было всегда. Оно неизменно вело свой счёт секунда за секундой, даже в том далёком прошлом, когда не существовало ничего.       В тот момент само по себе оно больше было похоже на секундомер или на таймер, а может, будильник. Потому как миллионы лет, подобно песчинкам пустыни Сахары, медленно и нарочито протяжно они падали друг за дружкой в никуда, считая друг друга, зная, что в момент, когда упадёт последний миллион, произойдёт что-то грандиозное. Взрыв, зарождение, неизбежное появление чего-то, что заполнит это самое «никуда». Именно в тот момент, когда это произойдёт, именно тогда не существующая стрелка перестанет идти назад и начнёт свой бесконечный путь вперёд.       Так бессмысленно было думать об этом, но не думать совсем было бы куда бессмысленнее, и Денбро был уверен в этом настолько сильно, что не придавал значения всему, что хоть как-то могло опровергнуть все те глупые теории ни о чем, что сложились в его голове, в те самые моменты, когда он не мог уснуть, когда не знал чем себя занять и когда терялся в книге, совсем не запоминая то, что же он только что прочитал.       А между тем на улице было так предательски не холодно и не жарко, так здесь было не шумно и не тихо, что это заставляло его раздражаться на пустом месте и психовать, делая это только в своей голове, даже там, ругая всё на чём свет стоит максимально тихо, так что бы это не стало заметным.       И нет, Биллу было абсалютно всё равно на то, что о его скверном настроении могут сказать люди, и без того нечасто встречающиеся у него на пути, потому как они были для него никем, фоновыми персонажами, которые лишь делали этот мир чуточку объёмнее и реалистичнее. На деле он бы даже не заметил, если бы на протяжении всей жизни ему бы встречались одни и те же, даже если бы в сумме их было не больше двадцати. Зачем запоминать то, что тебе не нужно? Зачем акцентировать внимание на том, что тебе не пригодится?       Но ему было не всё равно на то, как переливались красным и синим чужие кудряшки из-за проезжающих мимо машин. Ему было не всё равно на то, как чужие пальцы немного нервно хрустели костяшками, тем самым заполняя пустоту этого города, магическим образом, заглушая шуршаший под ногами асфальт. Ему было не всё равно на то, как чужие плечи чуть вдрагивали, когда ветер бесцеремонно врезался в чужое лицо, заставляя щуриться чужие глаза. Ему было не всё равно на то, что о нём мог подумать свой человек, именно сейчас строящий из себя чужого, не было всё равно на то, что этот человек шёл впереди, даже не оглядываясь, заставляя тем самым смотреть лишь на его спину.       Они ушли с вечеринки, что устроил Эдди, ушли вдвоём, но не для того, чтобы купить ещё немного выпивки, и не для того, чтобы покурить, а для того, чтобы поговорить там, где никто не сможет им помешать, там, где никто не перебьёт. Вот только проблема была в том, что никто из них не стремился начать этот необходимый для них разговор, причём каждый по своей абсалютно глупой и надуманным причине.       С этим нужно было что-то сделать, сдвинуться наконец-то с этой уже давно мёртвой точки, но вместо этого Денбро продолжал думать о времени и о том, как оно бывает несправедливо в своём умении видоизменяться.       Само по себе оно представлялось парню в образе воды, которая очаровывала своим журчанием и тем, что скрывается под ней. Биллу очень нравилось ощущать её между пальцев, нравилось кидать в неё камни и смотреть, как по её нежной, словно шёлк, глади расходятся стремительные кольца, такие далёкие от тех, что принадлежали Сатурну. Ему нравилось опускать в её холод ступни, нравилось знать и видеть то, что там, где текут её ручьи, растёт самая зелёная трава, и поют самые красивые птици. Так прекрасно было время, когда оно было обычным, именно таким каким оно и должно быть.       Иногда оно замедлялось, теперь напоминая Денбро сироп, который он делал на кухне, когда ему было не больше шести лет. Тогда, ещё маленький Билли наливал в кружку немного теплой воды, заполняя её лишь на половину, а после добавлял туда две столовые ложки сахара и тщательно мешал до тех пор, пока вода не становилась приторно-сладкой, до тех пор, пока она не становилась чуть вязкой и ужасно липкой. Когда его кулинарное чудо было готово, он долго-долго пил его, делая это маленькими глотками и втайне от матери, потому как та запрещала это делать. Кто-то скажет, что это противно, но Денбро до сир пор считает, что тогда не было ничего вкуснее этого сиропа, не было ничего слаще и приятнее. Таким было и замедленное время — сладким, запретным и приятным сердцу.       Затем время становилось вареньем. В такие моменты его медлительность переставала быть приятным сюрпризом или бонусом на завтрак, и это превращалось в злую шутку. В такие дни было слишком много мелочей так тормозящих всё происходящие, и мелочи эти были похожи на кусочки ягод, что попадались повсюду. Было просто невозможно зачерпнуть варенье так, чтобы на ложке осталась лишь сладкая жидкость, и это не было плохо, но сам факт раздражал.       Однако больше всего парень ненавидел, когда время превращалось в мёд. Слишком яркий запах, слишком терпкий вкус, большая сладость с примесью чего-то горького. Билл не любил мед слишком сильно, чтобы как-то романтизировать хоть что-то связанное с ним. Весь день проведённый в таком обличии был похож на тост с этой противной сладкой массой, из-за которого Денбро нельзя было вставать из-за стола, пока он не съест всё это до конца. Отец говорил это полезно и был серьёзен в своём намерении обогатить организм сына всяческими витаминами, тот же в свою очередь предпочёл бы отказаться от витаминов и прочей, на то время, непонятной для него ерунды, лишь бы избежать этот безнадёжно испорченный завтрак, с которого начиналось почти каждое утро, сопровождающее его в школу.       Бывало время шло, напротив, слишком быстро, но тогда Билл мог представлять лишь то, как вода становилась всё горячее и горячее, к конечному итогу закипая. Так, например, прошёл его выпускной год в школе. Слишком быстро, чтобы запомнить хоть что-то важное, и слишком быстро, чтобы понять что вообще вокруг него успело произойти. Очнулся Денбро уже в Бостоне, в тот момент, когда вода полностью остыла.       Но каким время было сейчас? Горячим? Холодным? Сладким или, напротив, горьким? Что ж, с тем каким оно предстало сейчас, Билл не сталкивался ещё ни разу за всю свою жизнь.       Это ощущалось как лёд, который отчего-то было невозможно пробить. Нет. Откуда Денбро знать это? Вполне вероятно, эта ледяная стена могла рухнуть в момент, если бы он только постарался, вот только это была не просто замёршая вода, это бы замёрший мёд, и парень мог поклясться, что от одной мысли о том, что ему придется прикоснуться к нему, его знатно воротило. Это так глупо, неужели это может его остановить? Неужели это сильнее его? Неужели этого он хочет?       Поверьте, Денбро был готов разбить свои руки в кровь, если это понадобится, он был готов пойти на многое, но его останавливал холод чужих глаз. Правда была в том, что он был уверен, что Стэн просто запутался, он был убеждён на все сто процентов в том, что друг стал его избегать лишь по той причине, что боялся реакции Билла на всё произошедшее. Кто знает, быть может, Урис переживал из-за того, что Денбро теперь поменяет свое мнение касаемо его? Быть может, проблема была в том, что ему было стыдно. Так думал Билл, так он рассуждал, но все его догадки были в миг опровергнуты. Стэн был зол, зол чуть ли не до дрожи, но из-за чего? Это уже другой вопрос.       — Ты так и будешь тащиться за мной, словно прокаженный? — раздражённо фыркнул Урис, заставляя Билла очнуться и откинуть глупые мысли в сторону.       — О чём ты вообще? — непонимающе переспросил он, тем самым приводя Стэна в ещё большее бешенство.       — Это я хочу у тебя спросить. О чём ты вообще думаешь? Считаешь, что можешь вытворять всё, что тебе в голову взбредёт, так?       Кажется, Билл ошибся, когда сказал, что сегодня было предательски не шумно и не тихо, потому как Урису приходилось знатно повышать голос, чтобы его было слышно, и виной всему были машины и оживлённые даже ночью дороги Бостона.       — Что? Я так не считаю. Бога ради, что я вообще сделал, чтобы ты сейчас так на меня злился?       — Ты идёшь за мной от самого дома Беверли и молчишь, это похоже на нормальное поведение, как ты думаешь? Да я ментов вызвать могу, ты ведёшь себя как маньяк какой-то! — раздосадованно, а вместе с тем зло выкрикнул Стэн, наконец останавливаясь и оборачиваясь, чтобы взглянуть на своего собеседника.       — Мы идём вместе. Вдвоём. Я, блядь, не преследую тебя. Похоже, ты перебрал или ещё что-то. — растерянно ответил Денбро, который действительно не мог понять причину, по которой друг так себя ведёт. — Ты что, закинулся?       — Я не употребляю, и ты это знаешь.       — Ну, а я не маньяк, надеюсь, ты видишь связь.       Стэн резко дёргается и делает несколько стремительный шагов к Биллу, тыкая того указательным пальцем в грудь. Сейчас он был настолько зол, что его брови буквально слились в страстном поцелуе, ноздри яростно раздувались, а челюсти были зажаты настолько сильно, что, казалось бы, ещё немного и чужие зубы треснут.       — Я уходил из дома один. Ты увязался за мной. — пояснил парень на, что Денбро удивленно округлил глаза.       — Какого чёрта, я думал мы идём поговорить!       — Нам с тобой нечего обсуждать.       — Что значит нечего? Ты ведёшь себя как чёртова истеричка, может объяснишь мне уже, что с тобой не так?! — Билл не был человеком склонным к агрессии, но даже так он не был железным. Последнее время он не может найти себе места, недосыпает и ужасно нервничает, и переживает за Стэна, а тот просто кричит на него, злится и явно в чем-то обвиняет. Разве то справедливо?       — Со мной всё так, просто прекрати таскаться за мной, вот и всё.       — Это из-за того, что я увидел, как ты целовался с тем парнем? Стэн, я же не гомофоб. Если он нравится тебе, всё в порядке, главное, чтобы он был хорошим человеком.       — Ты сейчас серьезно? — с усмешкой спросил Урис.       — А что, не похоже на это?       — Да пошёл ты. — выплёвывает эти слова Стэн, а после резко разворачивается, чтобы наконец закончить этот никуда неведущий разговор, и он бы ушёл, ушёл и не оглянулся бы даже, но Денбро ему не позволил, схватил его за локоть и дёрнул на себя, разворачивая обратно.       — Я знаю про эти слухи, но клянусь, я не распускал их. Это был не я. Стэн, скажи мне, зачем мне это делать? Мы с тобой ведь лучшие друзья, я бы никогда такого не сделал, даже если бы мы вдруг стали врагами.       — Вот как? — Урис притворно улыбается, скаля клыки. — Ну, и что же ты об этом думаешь?       — О том, что ты якобы отсосал тому парню?       — Кто сказал, что это неправда? Я действительно ему отсосал.       — Я видел вас, вы просто целовались, не надо на себя наговаривать.       — Мы не делали этого в туалете. Спустя несколько дней я пошёл к нему в комнату и сделал это, если тебе интересно, ему очень понравилось, и я сделаю это снова, быть может, даже сегодня, сразу как только ты отстанешь от меня, — эти слова отчего-то очень сильно ранили Билла, оглушили его и поставили в ступор. Неужели то, что он говорит, это правда?       — Он заставляет тебя? Если это так, просто скажи мне, я разберусь с этим, — теперь Денбро выглядел излишне растерянно и испуганно даже. Мысль о том, что кто-то мог принудить Уриса к чему-либо подобному, выводила его из себя, и он разрывался на части от желания просто увести его отсюда навсегда, увести и запереть в комнате, так чтобы только он сам мог входить в неё.       — С чего ты вообще это взял? — брезгливо бросил в ответ Стэн.       — А что мне ещё думать? Ты избегаешь меня, ничего мне не говоришь. Ты избегаешь и Эдди, что уж говорить об остальных! На тебе нет лица все эти дни, ты ведёшь себе странно. Откуда мне знать о том не из-за него ли это? Что если он тебе угрожает, не знаю, принуждает к чему-то отвратительному или ещё что-то? Откуда мне, блядь, знать? Просто, если это так, скажи мне об этом, я помогу тебе, я справлюсь!       — Себе помоги, придурок! — зло выкрикивает Стэн и резко вырывает свой локоть из чужой хватки. — Он не принуждает меня ни к чему. Я сам хочу этого. С чего ты взял, что я не имею право с кем-то быть? Или что? Мне нужно официальное разрешение от тебя?       — Я так не считаю. Боже, я же сказал тебе, если ты его любишь и если он хороший человек, трахайтесь сколько влезет, мне всё равно!       — Так тебе всё равно, да?       — Да! — выкрикивает со всей мочи Билл, и тогда глаза Стэна вмиг становятся такими огромными, как у подбитого из ружья оленя. Он резко вбирает в себя воздух и закусывает нижнюю губу, опуская взгляд вниз, а после вновь поднимает его на Денбро и со всей мочи отвешивает тому пощёчину. Билл же получив обжигающий шлепок, хватается за ушибленную щеку и шокированно округляет глаза.       — Я ненавижу тебя. — пришибленно выдыхает Стэн, и эти слова заставляют сердце Денбро ужасно сильно сжаться. Почему? Почему он ненавидит его? За что? — Раньше я думал, что ты сильный, мне казалось, что я должен равняться на тебя, но сейчас я всё вижу. Ты чёртов слабак. Пустое место. Носи звание неудачника гордо, оно подходит тебе.       — Не говори этого. Не говори этого сейчас.       — Почему же? Потому что тебе не нравится это слышать? Потому что мне нужно спрашивать разрешение и касаемо этого? Почему?       — Ты не знаешь, какого было мне всё это время! — в горле у Денбро поселяется огромный ком, и ему становится очень тяжело говорить, из-за этого его голос хрипит, а руки дрожат, но он не останавливается, он должен это сказать. — Ты не сказал мне ничего. Не передал ответного письма, не пришел на место встречи, всячески избегал меня. Мне было страшно, понимаешь? Я не могу есть, пить и спать, не могу делать этого, потому что постоянно думаю о тебе, переживаю за тебя. Я чувствую, как схожу с ума, боги, я так устал. Чем я заслужил это? Скажи мне, на что ты обижен? Быть может, я придурок? Быть может, кретин, но я не знаю, что я сделал не так, я не знаю... Прости меня. Просто. Прости, я был не прав, не важно в чём. Почему мы просто не можем забыть об этом, почему мы не можем вернуть всё, сделать как прежде?       Первые предложения Денбро надрывно кричит, к концу же переходя на шёпот, и это похоже на мольбы или молитву. Он смотрит на Стэна, а тот смотрит себе на кроссовки. Он медленно берет руки Уриса в свои, но тот не переплетает их пальцы. Он хочет дышать одновременно с ним, в то время как парень напротив предпочёл бы не дышать совсем.       — А ты подумал, каково мне? Обо мне ты подумал? — впервые за весь этот не слишком ласковый разговор голос Уриса звучит так тихо как сейчас, и это не значит ничего хорошего. — Все эти годы тебе было на меня всё равно. Все эти чёртовы годы я бегал за тобой как дрессированная собака, но теперь, когда я стал достаточно сильным, когда я наконец смог прекратить это, теперь ты говоришь, что не можешь спокойно спать и есть, когда меня нет рядом? Денбро, ты чёртова самовлюблённая скотина.       — Я не понимаю, о чём ты? Что это значит? Ничего ты за мной не бегал, разве всё это время мы не были друзьями? Или что, ты хочешь мне сказать, что это было ложью? Твой день рождения, наш выпускной, поездка сюда? Ты считаешь это всё детским лепетом?       — В том-то и проблема, что нет... — Стэн вновь закусывает губу, наконец-то, поднимая свой взгляд на собеседника. — Я знаю, что Эдди устроил эту вечеринку, чтобы помирить нас. Это очевидно. Ричи неплохой парень, но он бы не стал тащить меня туда так рано, не будь ему это сказано кем-то свыше. А ещё ты пришёл последним. Подбирал слова? Нервничал? Почему ты опоздал?       — Да я нервничал. Боялся, что ты снова оттолкнешь меня, и да, в этом и был смысл всей этой вечеринки, но ведь ты пришёл на неё. Тозиер бы не притащил тебя против воли, значит, ты хотел этого?       — Это не имеет значения.       — Имеет, для меня, да.       — Хорошо... Я скажу честно. Я соскучился по неудачникам. Теперь ты доволен?       — А по мне? — полушепотом спросил Билл, не получая ответа на свой вопрос.       — Что ты хочешь от меня? — устало ответил на вопрос вопросом Урис.       — Я хочу спасти нашу дружбу.       — А я нет. — тяжело выдыхает Стэн. — Я не хочу быть твоим другом, я устал от этого, с меня хватит.       — Хорошо, ладно, видимо я виноват в чём-то, но почему ты отстраняешься от других?       — Ты действительно такой тупица? Как ты представляешь себе то, что бы я дружил с неудачниками, но не дружил с тобой? Это невозможно. Мы все одно целое, избегать одну деталь глупо. Я выхожу из клуба, сегодня я зависал с вами в последний раз. — и все бы ничего, Стэн действительно звучал убедительно, но последнее предложение он не смог сказать спокойно, его голос дрогнул, и он снова спрятал свой взгляд.       Урис действительно изменился. Он уехал в Бостон не слишком общительным парнем, который дружил разве что с Биллом и Эдди, он уехал не слишком эмоциональным и не слишком улыбчивым. Он уехал простым и понятным, мягким и тёплым, но когда через год Денбро снова встретил его, парень стал казаться другим. Он знал почти всех, кто учится в институте, ходил на большие тусовки и пил не меньше остальных, теперь он звонко смеялся над анекдотами и быстро находил общий язык с людьми. На Стэна смотрели с восхищением, и он не только лишь знал это, но и гордился собой. Это хорошие изменения, но правда в том, что на деле их не так уж и много, и для Билла Урис был всё тем же странным мальчиком-евреем, над которым смеялись из-за обрезания, любви к птицам и когда-то пухлых пальцев. Для Денбро Стэн всё ещё его лучший друг, пусть даже он сам так не считает.       — Ты ведь не хочешь этого. — констатирует факт Билл — Не хочешь уходить.       — Тебе то откуда знать, что я хочу, а что нет?       — Я знаю тебя так же как ты меня. А ещё я знаю, что наша дружба была настоящей и что ты не притворялся и не принуждал себя ни к чему. — На некоторое время между парнями повисает тишина. Вдруг Билл начинает чувствовать себя очень виновато. По всей видимости, он сделал что-то ужасное, даже не подозревая о том, что именно. Разве может быть хуже?       — Ты влюблен в кого-то? — вдруг спрашивает Урис, поднимая на Билла свои красные из-за подступивших к ним слезам глаза.       — Что? К чему ты спрашиваешь? — удивлённо выдыхает Билл.       — Вот я да. — Стэн тяжело сглатывает, а после слегка кивает головой. — Кто-то скажет, что это волшебное чувство. Кто-то скажет, что оно окрыляет, и это правда. Я никогда не испытывал ничего лучше этого, но правда также и в том, что это невозможно продолжать. Я люблю слишком сильно и слишком долго, но меня не любят в ответ. Цветок вянет, если его слишком долго не поливать, он умирает. Я умираю. Неужели я так плох, скажи мне, неужели я настолько жалок? Быть может, я недостаточно красивый? Недостаточно умный? Недостаточно сексуальный или еще что-то в таком роде? — вдруг Стэн всхлипывает, и тогда Билл совсем теряется в происходящем, не зная, что ему в такой ситуации стоит предпринять.       — Эй, ты очень красивый, правда, самый красивый человек, которого я знаю, и ты умный. Успокойся, если человек не замечает твоих чувств, значит, он не достоин их, вот и всё. — растерянно шепчет Денбро, кладя свои руки на чужие плечи, успокаивающе поглаживая их.       — Ты шутить надо мной? — после слов друга Стэн лишь всхлипывает ещё громче. Он слишком устал, и выпитый за этот вечер алкоголь никак не помогает. — Ты издеваешься, да? Специально делаешь это или ты и вправду такой идиот? Неужели ты не понимаешь, о чём я говорю?       — Я не издеваюсь, боже, Стэн, что происходит? Тебе стоит успокоиться. Давай я провожу тебя до твоей комнаты? Ты вообще нормально себя чувствуешь, голова не болит?       — Какой же ты придурок. — выдыхает Урис, а после в один шаг подходит к Биллу впритык и припадает к чужим губам.       Денбро удивлённо округляет глаза, шокированно приоткрывая рот, и этого вполне достаточно, чтобы в край отчаявшийся Стэн воспользовался этим шансом, утягивая чужой язык в беспорядочный танец или схватку, ведь это было больше похоже именно на второй вариант. Урис ловко запутывает свои пальцы в чужих волосах, сжимая их и чуть оттягивая назад, недостаточно сильно, чтобы Биллу пришлось отстраниться, но достаточно, чтобы тот это заметил. А что Денбро? Он чувствует солёные губы на своих собственных, чувствует каждую трещину, как и немного противный металлический привкус крови. Видимо, Стэн и вправду слишком разневничался во время их диалога, исходом чего стала прокусанная губа.       И этот поцелуй мог бы продлиться и дольше, но спустя не слишком много времени Урис вновь начинает лихорадочно всхлипывать, и ему приходится отстраниться от чужих губ, просто чтбы вернуть себе возможность хватать воздух ртом. Так они стоят напротив друг друга, не отходя ни на шаг и не произнося ни слова, где-то с минуту.       — Можешь обнять меня? — спрашивает Урис полушёпотом, и тогда Билл поспешно кивает, заключая друга в самые нежные объятия из всех, на которые он был способен. Стэн в это время упирается лбом в грудь Денбро, старательно возвращая себе контроль над самим собой.       — Так ты... Говорил обо мне?       — Неужели это было неясно?       — Но ты сказал, что ненавидишь меня, сказал, что не хочешь быть моим другом.       — Я ненавижу тебя за то, что ты не замечаешь меня, и я не хочу быть твоим другом. Я хочу быть твоим парнем. — Билл после этих слов Уриса обнимает его лишь покрепче, принимаясь чуть раскачиваться из стороны в сторону.       — Как давно? Как давно ты влюбился в меня?       — Помнишь, как мы познакомились? Вы с Эдди сидели в библиотеке и о чем-то спорили, а я подсел к вам. Так вот, я подсел, потому что ты понравился мне. Понравился, даже несмотря на то, что был заикой. А потом мы подружились. Ты мне нравился, но влюбился я в тебя только через год.       — И до сих пор?       — До сих пор.       — Но почему ты не сказал мне? — удивлённо спросил Билл, зарываясь в чужую макушку носом.       — Сначала просто боялся, а в средней школе я начал тебе намекать и заигрывать, но ты никак не реагировал. Ты не отвечал мне взаимностью, но ведь и не запрещал мне этого делать, и я продолжал. Я не сторонник тонких намёков, я был достаточно конкретен, но ты продолжал игнорировать меня, и выпускной стал лишь последней каплей. Когда я переехал сюда, решил начать сначала. Целый год без тебя. Это было хорошо, но потом ты тоже поступил сюда, я думал, что успел оставить это позади, но, как оказалось, это не так. Любить безответно подстать школьнику, но не студенту. Я устал от этого и хочу это прекратить, с меня хватит.       — Я не знал об этом... — виновато отвечает Билл.       — Ты шутить? А как же наши ночёвки? Как же все наши совместные прогулки и остальное? Бога ради, для тебя действительно ничего не значило то, что я тогда поцеловал тебя на водохранилище?       — Эдди тоже целовал меня, но он делал это, просто потому что запутался, и я решил, что ты тоже просто не понимаешь, что делаешь. — попытался оправдаться Денбро.       — Ты целовался с Каспбраком? — удивлённо спросил Урис.       — Ты ревнуешь?       — Сейчас нет, но если бы я узнал об этом тогда, скорее всего задушил бы его. Уж прости, но это правда. — Билл на слова друга мягко смеётся, а Стэн в это время лишь довольно фыркает.       — Поэтому ты хотел уйти? Потому что решил быть с тем парнем?       — Я хотел уйти потому, что устал от того, что ты не замечаешь меня, а что до того парня? Я правда отсосал ему, но я не люблю его. Мне просто было одиноко и грустно ,и он вовремя подвернулся под руку. Однако, мне куда интереснее то, почему ты устроил всё это. Зачем?       — Я не знаю. Просто, я привык к тому, что ты всегда рядом, а теперь, когда ты исчез, только теперь я понял то, как же много ты для меня значишь. Я не хотел терять тебя. — честно признался Денбро. — Прости меня за это, я вёл себя как скотина. Я должен был больше тебя ценить и должен был давно заметить всё то, что ты чувствуешь, но я слишком большой баран. Я виноват.       — Так... Я нравлюсь тебе? — спрашивает Урис, у которого в груди сердце замерло.       — Я не думал об этом раньше...       — Но... Ты говоришь, что я много значу для тебя. Ты говоришь, что я красивый. Мы через многое прошли вместе, так что, скажи мне. Скажи так как есть. — Билл на слова Стэна неловко прячет свои глаза и пожимает плечами.       — Я... Мне сложно скать это так скоро, я правда не думал об этом. То есть... Я люблю тебя, очень сильно люблю, но я не знаю, делаю ли я это так, как это делаешь ты. Понимаешь, о чём я? — Урис тяжело вздыхает, а после целует Денбро в щеку.       — Все нормально. Я понимаю. Просто... Подумай об этом, ладно? Давай займёмся этим, разберёмся с тем, что мы чувствуем? Я правда люблю тебя, но я тоже был не прав. Мне стоило тебе сказать о своих чувствах напрямую, но я был уверен в том, что ты и так всё знаешь, просто игнорируешь меня.       — Разберёмся?       — Давай побудем вместе? Можем ли мы провести неделю или больше только вдвоём? Я хочу, чтобы ты думал обо мне, я хочу, чтобы ты разобрался без помощи других. Я хочу, чтобы ты сказал мне правду, даже если она меня огорчит. Сделаем это вместе, хорошо?       — Хорошо. — мягко улыбнувшись, ответил Денбро.

***

      «Самыми убедительными доводами, которые всегда надо иметь в виду, пусть будут следующие два: первое — это то, что вещи не затрагивают души, они стоят вне ее, недвижно, а наши тягости происходят исключительно от нашего внутреннего представления. А второе — это то, что все видимое тобой так мгновенно меняется, что скоро его уже не будет. И скольких перемен ты и сам уже был свидетелем — постоянно думай об этом. Мир — изменение, жизнь — восприятие.»       Каспбрак не особо фанател по всяческим цитатам, нет, это больше подходило Биллу, который являлся живой энциклопедией нужных и ненужных знаний, а ещё Беверли, которая любила ставить всяческие заумные слова на фоне закатов себе на блокировку экрана телефона, то ли чтобы умнее казаться, то ли просто от того, что она эти самые «заумные слова» разделяла. Так или иначе, Эдди не был любителем запоминания каких-то великих истин, наверное, это казалось ему чем-то лишним или ненужным, да и вообще, ему по характеру больше подходило придумывать свою правду, пусть даже она будет парадоксально лживой и неверной.       Однако именно эта цитата отчего-то не давала ему покоя вот уже с неделю. Отцом или же покровителем, создателем, богом, если на то угодно, этих слов был никто иной как шестнадцатый римский император, а именно — Марк Аврелий. Честно, Эдвард ничего не знал про эту историческую личность, ничего кроме того, что где-то года три назад, сам он писал сочинение-рассуждение именно по этой цитате. Стоит сказать и то, что фанатом сочинений Каспбрак тоже не был. И нет, не потому что он не владел своей речью, не потому что ненавидел литературу или ленился, а просто потому, что что бы он не писал, учителю это всё равно не нравилось. Наверное, Эдди был не совсем стандартен в своих мыслях и их формулировках, а потому за сочинения он никогда не получал оценки выше тройки, по крайней мере, так думал он сам.       Так или иначе, а думать о каком-то там школьном задании, за которое ты получил своё законное «не двойка и хер с ней с этой тройкой», было немного бессмысленно, и Каспбрак действительно признавал, что всё это пустая трата времени и сил, но делать ему было нечего, так как в голове у парня не было выключателя мыслей. Оставалось лишь мириться с этим и раз за разом, обмусоливать и обсасывать все те глупые догадки и великие истины, что приходили ему на ум.       Конкретно сейчас Эдвард сидел на подоконнике, свесив ноги на улицу. Конечно, это могло быть опасным, но парень не был придурком и не собирался прыгать или делать ещё какую-нибудь необдуманную ересь. Просто, в комнате было жарко, просто так думалось легче, просто это было очень забавно и по-бунтовски, и просто Эдди представлял себя главным героем подросткового сериала, и это его смешило. А еще он курил, но не свои любимые ментоловые сигареты, а одну из тех трёх самокруток, что ему подарил Тозиер, и это было так противоречиво, что осознание этого факта никак не могло поместиться в эту небольшую комнату.       Он курил её, чувствуя на языке ужасно противную горечь и заходясь кашлем на каждой третьей затяжке, даже так парень продолжал это делать, причём сопровождая всё это большой гордостью за себя и ещё большим трепетом своей души. Ещё не так давно данное действие могло бы восприняться им самим чем-то сродни предательству себя и собственных принципов, ещё не так давно он ненавидел этот вкус, да что уж там, Эдди никогда не станет фанатом этого дерьма, но теперь он не мог отделаться от мысли, что это и есть проявление первого довода цитаты.       «Первое — это то, что вещи не затрагивают души, они стоят вне её, недвижно, а наши тягости происходят исключительно от нашего внутреннего представления.»       И Эдди ненавидел эти ужасно невкусные самокрутки, но он не мог не представлять то, как сонный Тозиер после кучи пар и гор домашки, сидя за своим столом, заваленным горой ненужного хлама, с восседающей на учебниках миской вишнёвого мармелада, крутит их, и в ушах у него в это время играет песня «Breezeblocks» группы Alt-J, которую он слушает, когда хочет расслабиться, и которую он знает наизусть, но даже так мурлычет себе под нос лишь любимые строчки.       И нет, Каспбраку было бы всё равно на эти чёртовы самокрутки, принадлежи они кому угодно, только не Ричи, но правда в том, что их сделал Тозиер, и правда в том, что у Эдварда ярко выраженное ассоциациативное мышление, а это значит лишь то, что теперь они на вкус не как ослиная моча, а как чужие губы, и с этим невозможно что-то сделать, да Эдди и не собирается.       Так что да, все эти глупые тягости и прочий бред действительно имели право на существование только из-за представлений Каспбрака, без которых он бы уже не был собой. И знаете, это очень забавно, то как эти самые «представления» успели измениться. Как так вышло, что вкус, когда-то напоминающий ослиную мочу, теперь может быть похож на поцелуй? Не слишком ли это иронично, да и как-то это не романтично, точнее, да, так и есть, это чертовски глупо и безнадёжно, но мысль об этом сравнении заставляет Эдди улыбнуться и пустить смешок, уже этого вполне достаточно, разве нет?       «Второе — это то, что все видимое тобой так мгновенно меняется, что скоро его уже не будет. И скольких перемен ты и сам уже был свидетелем — постоянно думай об этом. Мир — изменение, жизнь — восприятие.»       И Каспбрак думал об этом. Думал часами, пытаясь прийти к той самой мысли, которая могла бы стать точкой для всего этого, которая смогла бы заткнуть голос разума, а ещё выдуманный голос Марка Аврелия, который Эдвард придумал от скуки, проводя дебаты с тем, кто уже не век и не два покоится с миром, а может, и без него, это не было так важно, так как это ни к чему не приводило.       Так что да, Эдди и тут думал об этой самокрутке. Отчего-то для него самого это значило многое, и он не стыдился этого, хоть и не собирался признаться в этом кому-либо. Вдруг ему показалось, что самокрутка в каком-то смысле является мостом, который перевёл его из «до» в «после», и он не знал, к чему это может привести, но знал, с чего всё началось. Это всё равно, что играть в новеллу. Здесь тоже нужно принимать решения, каждое из которых, так или иначе, повлияет на итог игры. Отличие разве что в том, что тут нельзя было начать сначала и переиграть, равно как нельзя было узнать и то, вышел ли ты на счастливую концовку.       Но Эдди знал и чувствовал то, как же много успело измениться. До сих пор для него было не совсем понятным то, почему Тозиер тогда подарил или подкинул ему эти самокрутки, равно как не было понятно и то, зачем тот еще и оставил ту странную записку. По началу Эдвард воспринял данное действие так, словно бы Ричи берёт его на слабо, так, словно бы он издевается над ним, что уж говорить Каспбрак даже хотел выкинуть этот «подарок». Но? Но он этого не сделал. Более того, стоит сказать, что эти глупые самокрутки были им спрятанны, и не абы где, а в небольшой шкатулке, в той самой, где хранились запонки мистера Каспбрака.       И о чём только Эдди думал, когда клал их туда? Нет, всё просто, изначально он не стал их даже из куртки убирать, так и наровя выкинуть. Потом так уж вышло, что избавиться от них рука так и не поднялась, а в кармане они вечно мешались и мозолили глаза, так что парень кинул их в рюкзак. Потом он побоялся, что кто-то наткнётся на них и подумает что-то, что думать не стоит, и так самокрутки перекочевали в прикроватную тумбочку. Лишь с неделю или две они законно проживали в шкатулке, и это очень многое значило.       Конечно, для простого обывателя или прохожего данный факт мог показаться самой обычной бытовой ситуацией. Ему могло показаться, что Эдди убрал их туда лишь потому, что там они не попадались ему на глаза и, как следствие, не мешались, однако это будет в корне неверным мнением. Просто теперь они многое значили для него, настолько многое, что их место, занятое в шкатулке, было полностью оправданно. Да, Каспбрак всё ещё морщил нос, когда Тозиер курил свои самокрутки при нём, да он всё ещё считал их ужасными, но действительность отныне изменила свои формулировки, и парню действительно сейчас было важно то, что он курит не свои любимые ментоловые сигареты. Почему? Потому что они не его, потому что их крутил Ричи и потому что он отдал их именно ему и никому ещё.       Вот и всё. Шестнадцатый римский император не был дураком. Он действительно сказал не умную, а правильную вещь, ведь это было обсалютно разными вещами. Каспбрак и сам часто говорил что-то «умное». Для этого нужно было лишь знать несколько литературных слов и иметь харизму и уверенность, однако от того, что кто-то посчитает твои слова умными, они не станут правильными или верными, так что оценивать цитаты, стоит именно по этому критерию. А может, и не стоит, всё же это тоже является лишь заумными бреднями, и никак иначе.       Во всяком случае, сейчас Касбрак ужасно сильно нервничал, именно по этой причине утопая в горьком дыме с сопроваждающими всё это ничуть не сладкими мыслями. Сегодня Ричи отправился на свой первый приём к психологу. На самом деле, с тех пор как они об этом договорились, прошла уже неделя, но всякий раз Тозиер находил отмазки и оправдания для того, чтобы отсрочить этот поход к врачу.       Эдди это ужасно раздражало и бесило, всякий раз ему казалось, что Ричи не идёт на приём специально назло ему, и всякий раз они начинали ссориться на этом фоне, всякий раз после таких ссор Каспбрак чувствовал себя виновато. Было глупо думать о том, что Тозиер хочет сделать что-то назло Эдварду, нет, просто тот действительно боялся того, что может узнать.       Ричи был похож на ребенка перед приёмом у зубного врача. Он нервничал, легко раздражался и был особо противным, а вместе с тем противоречиво жаждал ласки. Различие было разве что в том, что этот парень сам решал, когда ему отправиться на приём, так что это могло длиться вечность, всё же Эдди по-прежнему был для него никем больше, чем лучшим другом, по этой причине не имея над Тозиером никакой власти. И да, это было глупо и несуразно даже, но всякий раз Каспбрак не мог не простить парня за это ребячество.       У Ричи были все основания для того, чтобы переживать. И нет, не то чтобы он боялся того, что психолог попробует залезть ему в голову, он не боялся и того, что ему придётся вновь вспомнить всё пережитое, но Тозиера действительно бросало в дрожь от одной только мысли того, что опасения Каспбрака окажутся ненапрасными. В таком случае, ему понадобится лечение, на которое у него банально нет денег, в таком случае, их придется просить у родителей, в таком случае, он потревожить их, заставит переживать и нервничать, в то время как сам парень считал, что их должно заботить лишь скорое появление на свет нового ребёнка.       Тозиер чувствовал себя лишним в своей семье, и его нельзя было винить в этом. Он до одури боялся того, что психолог может вызвать его отца или мать на приём, чтобы поговорить о нём, боялся того, что родители разочаруются в нём, боялся того, что лишь причинит всем дискомфорт, и сколько бы Каспбрак ни говорил о том, что это невозможно, о том, что его семья любит его и будет только рада помочь, Ричи невозможно было переубедить. Порой на это никчемное сотрясание воздуха уходили часы, Эдди пытался достучаться до друга, хотел успокоить его, но это казалось невозможным, и итог этому всегда был один — Тозиер просто объявлял разговор оконченным, либо тут же переводя тему, либо же совсем заканчивая с общением на сегодня.       Каспбрак уставал от этого. Действительно, чем сильнее он сближался с Тозиером, тем чётче становилось понятно, что внутри этот парень был ужасно закомплексованным ребёнком, боящимся ответственности, косых взглядов, принятия решений и прочего. И нет, это не значило, что Эдвард жалел о том, что решился на это сближение, но это значило, что Ричи всё нужно было повторять по нескольку раз, причём абсолютно все. Однако... Несмотря на то, что Эдди уставал как собака и вечно чувствовал себя вымотанным, ему всё это действительно приносило удовольствие.       Это сложно объяснить, и опять же, это наверняка было совсем не романтично, а безумно даже, но ему нравился факт того, что он был нужен Тозиеру, нравилось то, что даже сам парень признавал это. В каком-то плане Эдди чувствовал власть над Ричи, пусть даже формально у него её и не было, ведь они были лишь друзьями. Наверное, так он перекладывал свои проблемы на Тозиера, воображая себя героем или спасателем, на самом деле через Ричи помогая и успокаивая себя самого.       А между тем, они проводили все больше времени вместе. Оба парня чувствовали себя в безопасности друг рядом с другом, и будет нечестно сказать, что сам Эдди не нуждался в Ричи, ведь это было не так. Просто их нужда проявлялась по-разному, и ту, что испытывал Каспбрак, была менее заметна, но от того она не переставала существовать. И Эдвард никогда не был излишне нежным и ласковым, ему проще было выразить свои чувства через слова, однако Тозиер, напротив, мог говорить часами, но не по делу, всё самое важное же он мог показать языком тела, взглядом и даже дыханием, и это сводило Эдди с ума.       Ричи был очень ласковым, сам не замечая того. Скорее всего, он бы кинестетиком, так как это многое могло бы объяснить. Первое время Эдварду было тяжело к этому привыкнуть, ведь Тозиер никогда не обнимал его целенаправленно или по какому-либо поводу, нет, он делал это походя и между делом, потому что ему не нужны были поводы и то, что он чувствовал, было сильным вне зависимости от того сколько сейчас времени. Так Каспбрак получал объятия при встрече, во время разговора, просмотра фильма или совместного выполнения домашнего задания.       Еще Тозиер был падким на поцелуи, но как оказалось в этом их предпочтения частично разошлись. Эдди тоже не видел в поцелуях ничего плохого, но он сам предпочитал те, в которых ноги подкашиваются, те, в которых воздух в лёгких кончается, Ричи же был любителем ленивых поцелуев, так он сам их называл. Это были короткие соприкосновения губ с губами, чаще всего с громким чмоканьем, сопровождающимися дальнейшими поцелуями на щеках, ушах, шее и подбородке. Первое время это казалось Каспбраку чем-то излишне детским, но вскоре это начало его умилять, и он сам стал иногда одаривать Тозиера чем-то подобным.       И это было забавно, ведь для Каспбрака это было чем-то сродни его первым отношениям, он буквально хотел занимать собой всё свободное и несвободное время Ричи, хотел залезть ему под кожу или съесть того, если на то пойдёт дело, но он удерживал себя, потому что понимал, что это не совсем правильно. Пусть Тозиер этого и не говорил, а всё было понятно и без слов. Он не был большим любителем страсти и всего остального, не потому что Эдди был не в его вкусе, просто что Генри, что Стэйси встречались с ним только ради секса, так что он не был голодным в этом плане, напротив, загибаясь без тех простых глупостей как шутливой комплимент или ни к чему не принуждающий поцелуй в щеку.       Почему же это было забавно? Ну, наверное, потому что это уже с неделю перестало походить на дружбу, даже отдалённо и с закрытыми глазами. По факту, это уже можно было считать отношениями, вот только ни Эди, ни Ричи не озвучивали это вслух, да что там говорить об отношениях, если Тозиер всё ещё формально был со Стэйси. Это злило Каспбрака, действительно злило, и он даже ревновал этого кудрявой засранца, но ничего не мог с этим поделать. Наверное, это просто нужно было переждать, а может и нет, кто его разберёт? И да, Эдвард признал себя влюблённым, но пока не знал, что с этим делать.       К счастью, Ричи не ставил его в неудобные ситуации, из которых было бы сложно выйти. Пусть он и был большим любителем до нежности, а парень никогда не проявлял её при лишних глазах. Как-то Эдвард даже спросил Тозиера о том, почему он так делает, на что Ричи ответил, что он знает то, что его это может напрячь и он хорошо видит границы, зная, когда их переступать не стоит. Это тоже многое значило.       Так или иначе, а сегодня Тозиер всё же отправился на приём. Эдди настаивал на том, чтобы пойти туда с ним, всё же он знал то, насколько на деле этот поход пугал Ричи, однако тот отказался наотрез. Сказал, что пока что способен самостоятельно открыть дверь в кабинет врача, и до тех пор, пока это не изменится, он хочет справляться с этим строго самостоятельно. Так что да, теперь Каспбраку не оставалось ничего, кроме как сидеть на этом глупом подоконнике, курить и думать.       А ведь думать можно долго, слишком долго, в какой-то момент полностью теряя связь не то что бы с внешним миром, но и со своим телом в первую очередь. В каком-то плане это похоже на сонный паралич, потому как ты сидишь вот так и думаешь о том, что тебе нужно встать, заняться делом или отвлечься, но силы воли тебе хватает лишь на то, чтобы вовремя вдыхать и выдыхать, и это не столько пугает, сколько настораживает. И да, Эдди чувствовал, что он находится на грани, кажется, сейчас в окно влетит лёгкий сквозняк, и его вполне хватит для того, чтобы уронить бедного парня, в состояние из которого выйти будет очень сложно. К счастью, этого не происходит, потому как в его комнату внезапно кто-то стучится.       Каспбрак от этого достаточно резко вздрагивает, ловким движением выкидывая в окно ещё не до конца докуренную самокрутку. Отчего-то он очень боялся того, что кто-то узнает его внезапную слабость к данному предмету. Нет, Эдди было слишком стыдно признать некие свои изменения, а потому он так по-детски глупо решил скрыть то, что скрывать смысла не было.       — Могу я войти? — спросила просунувшаяся в дверной проём голова.       — Раньше тебе не нужно было разрешение. — удивленно вскидывая брови, выдохнул Эдвард. Действительно, Стэн являлся тем самым человеком, для которого стук в дверь был лишней формальностью и немного надуманной нормой приличия. Обычно он делал это, а после тут же входил, не дожидаясь разрешения или ещё какого знака свыше. — Билла нет. Он сейчас... Не знаю, не здесь это точно.       Урис на слова Каспбрака немного пристыженно опускает взгляд на кровать, пренадледащую Денбро, а после поправляет свои волосы, что так противно принялись щекотать ему лоб.       — Я знаю. — выдыхает он, а после переводит взгляд на Эдди. — Я пришёл к тебе.       — Ко мне? — заметно удивляясь, переспрашивает Каспбрак. Вообще, будет неправильно не сказать о том, что Эдвард вот уже с две недели с лишним мается мыслью о том, что он больше не интересен ни Биллу, ни Стэну тем более, так что увидеть Уриса сейчас, тем более с такой странной замершей неловкость у него на лице, было немного неожиданно.       Удивлённые глаза друга отчего-то смутили гостя. Это было заметно, по тому как Стэн чуть виновато потёр свою шею, и по тому как он слегка закусил губу. Похоже, такая реакция со стороны Эдварда достаточно сильно пристыдила Уриса, но главным было вовсе не это, а то, что он по-прежнему стоял в дверях, лишь наполовину просунувшись в комнату.       — Чего стоишь тогда? — немного недовольно фыркнул Эдди. Ему вдруг стало обидно от того, что этот неловкий диалог был первым их разговором на этой неделе. — Входи, если пришёл.       И Стэн вошёл. Он был таким же как и всегда, таким же каким этот парень был и в тот день перед вечеринкой в честь окончания сессии. Точнее, на нём была другая одежда и волосы чуть-чуть отросли, но то, что внезапно ощутил Каспбрак от одного взгляда на друга, касалось совсем не внешности. Просто Стэн действительно отдавал странным теплом, которое он выделял, словно бы сам не зная об этом. Это было не то тепло, которое нам даёт печь или солнце, нет, какое-то неземное, непонятное простому человеку и ощущаемое не кожей, а душой, если она, конечно, существовала.       Так или иначе, а Урис выглядел сейчас очень неловким. Казалось, он совсем не знал, что сказать, а может, и знал, да вот только не решался. Именно в таком своём смятении он и прошёл к окну и уселся рядом с Каспбраком. Не слишком близко, чтобы это было неловким, но достаточно, чтобы Эдди почувствовал себя немного неуютно, с этими своими вытянутыми из окна ногами, непричесанными волосами и старой футболкой с изображенными на ней Черепашками-ниндзя.       — Как дела? — спрашивает Стэн, и Эдди на его слова лишь закатывает глаза. Тут и ежу понятно, то что Урис сюда не погоду обсуждать пришёл.       — Замечательно. — честно соврал Каспбрак. А может, и не соврал, на самом деле он сам не понимал, как у него дела. С одной стороны, он чувствовал себя уставшим, ужасно переживал из-за похода Тозиера к врачу, а еще из-за того, что все его друзья забили на него, однако он не мог отрицать того, что на сердце ему, в последнее время, было очень тепло. От чего? От того, что он с нетерпением ждал встречи с матерью и её женихом, от того, что они с Ричи собирались на этих выходных сгонять в секонд-хэнд, и от того, что учёба на удивление стала даваться ему проще, нежели в первом семестре. — Ну а ты как?       — Я? Да вполне нормально. Хорошо, вообще-то, у меня всё хорошо.       — Это хорошо, когда всё хорошо. — немного неловко выдохнул Эдди, просто не зная, что ему вообще говорить.       — Ага. Да. Хорошо, когда хорошо.       В комнате повисает молчание, и это ужасно сильно напрягает. У Каспбрака даже появляется желание просто встать и уйти, даже несмотря на то, что это, между прочим, его комната. И знаете, он даже начинает задумываться о том, как бы воплотить своё желание в жизнь, однако на этом моменте Стэн принимается копаться у себя в карманах.       — Вот, — выдыхает он, протягивая Эдди свернутый листок бумаги, тот в свою очередь не торопится принимать этот весьма странный гостинец, просверливая бумагу своим взглядом, надеясь на то, что написанное на ней можно прочитать таким образом.       — Что это? — глупо спрашивает Каспбрак, и тогда Стэн пододвигается чуть-чуть поближе.       — Это то письмо, которое ты передал мне от Билла. Конверт... Я его порвал, когда открывал, а потом то ли выкинул, то ли потерял, так что осталось только это, — поясняет парень, а после чуть трясёт рукой с зажатой бумагой, призывая друга забрать этот предмет из его некрепкой хватки. — Я хочу, чтобы ты его прочитал.       — Что? — глаза Эдварда заметно округляются, а сам он давится своей слюной. — Не буду я его читать! — возмущённо вскрикивает парень, а после отталкивает чужую руку.       — Почему нет? Ты ведь хотел знать, что происходит. Или что? Передумал?       — Я лишь хотел покончить с секретами и недомолвками, я хотел, чтобы ты рассказал мне о том, что происходит, но я не собираюсь читать это письмо! Нет, знаешь, это слишком тупо. Не ты ли говорил, что это может задеть Билла? А теперь просто берёшь и отдаёшь его письмо мне? Это ужасно.       — Это не заденет Билла, он не против того, чтобы ты это прочитал. И... Я объясню тебе всё, но сначала тебе действительно стоит это прочитать. — Каспбрак на слова друга максимально недовольно фыркает, однако выхватывает из чужих рук эту чертову бумагу. Ладно, неважно, он прочитает это, если для Стэна это так «важно».       «Несколько дней назад я увидел, как ты целуешься с парнем. Вот так я сразу скажу по делу и не буду тянуть резину.       Ты гей? Серьезно? Нет, я не считаю это противным, ты всё ещё мой друг, но я правда удивлён. Это так глупо, то что я узнаю об этом именно таким образом, но это и неважно. Важно то, что все эти дни я хочу встретиться и поговорить, но ты игнорируешь меня.       Неужели ты боишься того, что я подниму тебя на смех? Это невозможно. Я не гомофоб, Стэн, даже не думай об этом.       В общем, тебе нравится этот парень? Честно, я не знаю его, но раз он симпатичен тебе, думаю, что он не так уж и плох. Я говорю это, потому что не осуждаю тебя. Ты его любишь? Я рад за тебя, если это так.       Быть может, познакомишь нас? Думаю, если он и вправду хорош, мы могли бы сделать его восьмым участником клуба неудачников, как тебе такая идея?       Это всё, что я хотел тебе сказать.       P.S Пожалуйста, прекрати меня игнорировать, я действительно соскучился.»       Вот и всё, что там было написано. Коротко и честно, очень похоже на Билла, однако Эдди совсем не мог понять того, как это может быть для него полезным. Из прочитанного он понял лишь то, что Денбро соскучился по Стэну и попытался выйти с ним на связь немного странным образом, раз уж Урис был так решительно настроен избегать его. И что с того? Это абсолютно нормально, да и не было тут ни в одном предложении чего-то излишне личного.       — Ну прочитал я, что теперь? — немного нахмурившись, спросил Каспбрак.       — А то, что мне нравится Билл. Нравится в любовном плане. Как парень, понимаешь? — Стэн не выглядел смущенным, нет, он говорил это серьезно, и от этого Эдди удивился лишь сильнее.       — Погоди, что? Ты влюблен в Денбро? — неверяще переспросил Эдвард. — Но я думал, что ты асексуал или типо того.       — Ну, во-первых, никакой я не асексуал. С чего вы все это взяли? То, что я не сплю с первыми встречными, еще не значит того, что я не люблю секс. Да и вообще, насколько я знаю, асексуалы тоже влюбляются, просто не спят со своими партнёрами.       — Ну... Ты никогда не отрицал все эти слухи. — попытался оправдать своё заблуждение Каспбрак.       — Я считаю себя достаточно взрослым и вменяемым, чтобы не распыляться на такие глупости. Пусть думают, что хотят и пусть шепчутся, мне то что с того? — Урис многозначительно закатил глаза, Эдди же ненадолго притих.       Надо же, а он и не предполагал того, что Стэн может быть влюблён в Билла. Точнее, нет, если сейчас задуматься, то между этими двумя всегда были немного странные отношения, да и кажется Урис и вправду пару раз на глазах самого Эдди делал какие-то двусмысленные намёки, но тогда сам парень мог думать лишь о том, что это являлось шутками, теми самыми, которые понимает лишь их компания, состоящая из трёх отбросов. Как оказалась, Стэн в те моменты был предельно честен, и ему было не до юмора.       — Окей, ладно. Ты влюблён в Билла, но что с того? Типа... прости, но это ничего мне не говорит. Хочешь, чтобы я вам двоим свидание устроил? Чтобы я был свидетелем на свадьбе или вы меня усыновить решили? К чему всё это?       — Бог ты мой, Эдди, ничего я от тебя не хочу, я просто... Прости. Было не честно скрывать от тебя всё и было не честно вот так исчезать из твоей жизни. — Стэн устало потёр переносицу, а после как-то странно вздохнул.       — Да ладно? — саркастично вскидывая руки, фыркнул парень. — Ты, блядь, серьезно? Вы два придурка просто взяли и забили на меня? Что вы там всё это время делали? Надеюсь, что вы натрахались всласть, потому как я не собираюсь слушать это и дальше. С меня хватит. — Эдди резко дёргается, порываясь встать со своего насиженного места, однако Стэн тут же усадили его обратно, упираясь своей ладонью в чужое плечо.       — Нет уж, послушай, будь добр, — настойчиво попросил Стэн, и тогда Каспбрак недовольно дёрнул своим плечом, скидывая с него чужую руку.       — Вы могли сказать мне хоть что-то? Все эти слухи о тебе, вечно заёбанный Билл, ваше исчезновение с тусовки у Бев, игнорирование меня. Чёрт возьми, я вообще-то переживал всё это время, пока вы там веселились, — зло пыхтел Эдвард.       — Мы не веселились.       — И что же вы тогда делали?       — Послушай меня, и тогда поймёшь. — Стэн сказал это резко, недовольно. Кажется, его начала утомлять дёрганность Эдварда, но тот в свою очередь ничего с ней сделать не мог.       — Валяй. — Окей... Я влюблён в Билла ещё со времён школы. Безответно, конечно же. Короче... Когда я поступил, решил, что покончу с этим, найду себе кого-нибудь или ещё что-то в таком роде, но потом вы тоже поступили сюда и... Ну, не вышло у меня. Я ничего не могу с собой сделать, просто люблю его, и всё тут. И это убивает меня, просто убивает. Не могу я вечно дурочка строить, а этот придурок не видит ничего дальше книги в своих руках.       Короче, тот парень из слухов... Ну, он подвернулся мне под руку. Признался, что влюблён в меня. А я? Я решил, что это лучше, чем ничего, и ответил взаимностью. То есть, сказал, что не против быть с ним, но он мне не нравится. Чёрт, это звучит как бред, я знаю, но это так сложно объяснить.       Во всяком случае, я стал избегать Билла, потому что решил не проверять себя. Решил быть с тем парнем, а о Денбро забыть как о страшном сне, но потом он передал тебе это письмо, и боже... От этого стало только хуже. Я так его люблю, а он пишет мне о том, что рад за меня и что хотел бы познакомиться с моим парнем. Это чертовски нечестно.       В общем, тогда я решил уйти из неудачников к чёртовой матери. Покончить с этим на все сто процентов. Но... Но я скучал по вам всем. Вы много значите для меня, так что когда Ричи повёл меня на вечеринку, я не стал сопротивляться. Решил в последний раз затусить вместе.       А потом мы с Биллом ушли и поговорили. Я признался ему, и, как оказалось, он даже не подозревал о моих чувствах, настолько он тупой. Я спросил его, любит ли он меня. Сказал, что не обижусь на правду, но он не смог ответить. Пояснил это тем, что не думал обо мне в таком ключе. Тогда я предложил провести неделю или две только вдвоём. Знаешь, чтобы разобраться и прийти к выводу о том, нужны ли мы друг другу.       Всё это время мы проверяли себя и свои чувства, и это не так легко, как может звучать. Эдди слушал друга внимательно, замечая то, как его злость медленно стала угасать. Ему по-прежнему было обидно из-за того, что друзья ничего не сказали ему раньше, однако, так же ему было стыдно за то, что он всё воспринял в штыки. Стэну и Биллу действительно нужно было побыть вдвоём и всё обдумать, наверное, они поступили достаточно правильно, пусть и очень радикально.       — И что вы решили? — неловко поинтересовался он.       — Пока что ничего, — со странным вздохом ответил Стэн. — Билл... Он странный, ты его знаешь. Для меня всё просто. Я люблю его, я чувствую это, и мне этого достаточно, но он никак не может разобраться в себе, и, наверное, я понимаю его. Похоже, он никогда не думал о парнях в романтическом плане, ему стоит привыкнуть к этому.       — Значит, вы всё-таки не вместе? — с лёгкой грустью поинтересовался Каспбрак. Отчего-то ему показалось, что это было нечестно, а ещё он и вправду подумал о том, что эти двое стоят друг друга и замечательно смотрятся вместе.       — Нет, мы... Мы встречаемся, просто пока это похоже на испытательный срок или типа того. Вроде как Билл сказал, что любит меня, но он даже не уверен, встанет ли у него на парня и всё в таком духе. Короче, мы решили попробовать, а дальше уж как пойдет. Если всё же привыкнем друг к другу, то будем вместе, если нет, останемся друзьями, но из неудачников я теперь точно уходить не буду. — Каспбрак мягко улыбнулся, а после отдал листок с письмом обратно в руки Стэна.       — Почему ты рассказываешь всё это мне?       — Потому что мне стыдно за то, как я себя вёл, а ещё потому что я знаю, что никто не поймёт меня лучше, чем ты. — признался Стэн, и Эдди на это признание удивлённо вскинул брови. Почему Урис говорит это?       — То есть? Почему я должен тебя понять лучше остальных? — Стэн на слова друга мягко фыркнул, а после улыбнулся.       — Потому что от тебя пахнет самокрутками Тозиера.       — Что?       — Не делай вид, словно не понимаешь о чём я. Мы с тобой похожи, вот в чём правда. — Каспбрак неконтролируемо залился краской, что было не совсем свойственно ему, а потому данную оплошность парень стремительно постарался скрыть тем, что отвернулся в сторону окна.       — Я не влюблён а Ричи со времен школы. — попытался опровергнуть слова о схожести с другом Эдвард.       — Но ты влюблён, ведь так?       — С чего ты это взял вообще?       — Да по тебе всё видно, про Тозиера так я вообще молчу. Он влюблён в тебя по уши, наверное, даже больше, чем ты в него.       — Правда? — оживлённо спросил Эдди, после тут же прикрывая свой рот. Вот и всё, вот он и сдал себя с потрохами.       — Да. Правда. — Стэн мягко захихикал. — Он изменился. Я знаю это, потому что живу с ним в одной комнате. Ричи теперь не такой апатичный как раньше, более общительный. Ты тоже изменился. Не такой импульсивный как раньше, более вдумчивый, да и пить ты стал меньше. Вы хорошо влияете друг на друга.       Каспбрак после слов друга вновь чуть покраснел. Он и сам думал об этом, но услышать подобное со стороны было особенно приятно. Действительно, пусть с Ричи и было очень тяжело, пусть он и был огромным вагоном проблем и самокопания, пусть он и заражает этим самого Эдди, однако всё это определённо стоило своих свечь.       — Но я не понимаю одного, почему вы всё ещё строите из себя что-то? Не пора ли вам признаться? — после этих слов Стэна Эдвард вдруг посерьёзнел.       — Он все ещё встречается со Стэси, и я не собираюсь делать с этим что-то.       — Почему?       — Потому что я не собираюсь принуждать его к чему-либо. И... Он тоже странный, я просто знаю, что он не любит её, и знаю, что она его тоже, но он всё равно не может её бросить. Это всё его проблемы с головой... И если так нужно, я могу подождать.       — Ты не можешь ждать вечно, — немного строго выдохнул Стэн.       — Вечно нет, но... Я надеюсь, что мне и не придется. Ричи он... Ну... Не понимает самого себя, я правда вижу, что он старается и всё в таком духе, и мне это приятно, но это утомляет. И он делает успехи, действительно, делает. Я просто... Подожду ещё немного, но ты прав, моё терпение не вечное, если он не сделает выбор до конца этого семестра, я просто покончу с этим. Так будет лучше. Понимаешь?       — Понимаю, — кивая, ответил Стэн, и тогда Эдди действительно подумал, что они похожи. У них разные проблемы, разные причины их появления, но итог один. Они оба ждут, не зная того, окупится ли это ожидание или нет.

***

      Настроение Каспбрака было действительно хорошим. После разговора со Стэном уже успело пройти два дня, но это было совершенно незаметно, казалось, время застыло или напротив сразу перекинуло парня в этот день, и отчего-то данное чувство было очень приятным. Наконец, божественное трио было восстановлено.       На самом деле Эдди даже и представить не мог, что настолько соскучился по Урису и Денбро, вернее, да, он изначально знал, что ему их не хватало, однако ощутить весь масштаб проблемы парень смог лишь в тот момент, когда Билл подсел к нему во время обеденного перерыва в столовой, а после, как ни в чём не бывало, принялся пересказывать сюжет какой-то книги, которую он успел прочитать на досуге. И знаете, Эдди никогда не был любителем обсуждения книжек, что уж там, он читал лишь то, что было задано по школьной программе, однако именно в тот день его глаза горели огнём жизни и счастья, именно тогда он решил, что обязательно прочитает книгу, о которой говорит его друг.       И дело было совсем не в том, что её содержание действительно было интересным, не в том, что Билл был таким уж хорошим рассказчиком, нет, просто всё их время разговора Каспбрак не сводил взгляд с друга, не мог усмирить свою улыбку, равно как не мог и перестать ловить каждое произнесённое им слово. Настолько волшебно это было, настолько это заставляло его сиять. Эдвард обсуждал со своим лучшим другом книгу, о которой узнал только что, он не боялся высказывать своё мнение, не боялся того, что его могут понять не так, равно как не боялся показаться незаинтересованным. Просто это Большой Билл, его очень близкий друг, на которого он всё детство равнялся и который был для него словно бы родным братом.       У Эдди в животе порхали бабочки, он чувствовал себя открытым миру, очищенным и готовым буквально ко всему. Отчего-то теперь все его прежние переживания казались ему такими глупыми и мелочными, такими никчёмными, что он не мог не улыбаться от факта того, что это осознание наконец его настигло.       Каспбрак был готов простить мать, был готов попросить прощение сам, он был готов познакомиться со своим отчимом, был готов к представлению, пусть даже оно произойдёт прямо сейчас, он был готов к прыжкам с парашютом, к забегу по всему Бостону, к концерту на гитаре, на которой он играть не умел и в руках никогда не держал, был готов защитить докторскую или слетать на Луну. Он был готов быть рядом с Тозиером, а тот, в свою очередь, почти был готов быть с ним, и всего этого было достаточно. Большего Эдварду не было нужно.       И сейчас, именно когда парень чувствовал себя так хорошо, он смог наконец принять всё, признать это. Он любит Ричи Тозиера. Любит больше всех на свете. Он любит его дурацкие шутки, любит эти ужасные на вкус и цвет самокрутки, любит вишнёвый мармелад по скидке, лишь потому что Тозиер пахнет им, любит его глупую рубашку. Эдвард до одури любит то, как Ричи закатывает глаза, любит то, как тот поджимает губы, перед тем как рассмеяться, любит его излишне худые пальцы и эти уродливые очки.       Каспбрак любит то, как рядом с ним Ричи становится заметно тише и громче вместе с этим, он любит то, как Тозиер его целует, любит то, как он одаривает его шутливыми комплиментами, любит то, что этот парень действительно слушает его, когда это нужно и по-настоящему думает, когда его просят. Эдди любит то, как сердце Тозиера открыто лежит перед ним и, знаете, нечего тут стыдиться. Эдвард знает, никто не полюбит Ричи так, как это сделал он, не потому что этот парень этого не достоин, просто Каспбрак этого не позволит, вот и всё. И да, пусть это звучит ужасно, но их отношения изначально были странными.       Сегодня они собрались пойти вместе в секонд-хенд. Глупо и просто, но ужасно нужно. Так что да, парни договорились о том, что Эдди придёт в актовный зал в шесть вечера. В это время должна была закончиться репетиция актёрского состава, так что оттуда они сразу бы направились на прогулку. И Каспбрак пришёл, но репетиция на этот момент окончена ещё не была. Похоже, сегодня актёры отрабатывали свою хореографию, это было видно, по тому что они были одеты в спортивную одежду, по тому как несколько девушек жадно глотали воду из бутылок, а ещё по тому как какой-то парень, старательно повторял одно и то же движение, никак не добиваясь нужного результата.       Эдварду особо не хотелось мешать происходящему, так что он уже по привычке сел на предпоследний ряд, принимаясь шарить глазами по всем находящимся здесь людям. Бен и Беверли сейчас были заняты разминкой. Они тянули корпус то назад, то вперёд, то влево, то направо, и это было так мило, потому как свою зарядку они совмещали с негромким диалогом. Похоже, Бен рассказывал что-то забавное, потому как Беверли на его слова мягко улыбалась и чуть хихикала.       Было очень приятно увидеть их сейчас, тем более в хорошем настроении, всё же этих двоих действительно теперь нечасто можно было застать. Они были слишком увлечены друг другом, нельзя было винить их в этом.       Ричи тоже был быстро найден. Он сейчас стоял на сцене и что-то обсуждал с педагогом. Рядом с ними стоял ещё один парень, он достаточно сильно жестикулировал и старательно что-то объяснял. К слову, это был тот самый парень, с которым Тозиеру на разминке по актёрскому мастерству пришлось играть провинившуюся жёнушку. Похоже, эти двое после такого сдружились, хорошо, если это так.       В какой-то момент Ричи поднимает свой взгляд, встречаясь с тем, что принадлежал Каспбраку. Тут же на его лице расплывается мягкая улыбка, и он чуть машет рукой в его сторону. Эдди не остается ничего, кроме как повторить данный жест. И да, это так глупо, это ничего не стоит, но этого достаточно для того, чтобы Каспбрак лишь ещё больше стал убеждён в своём счастье.       Таким образом проходит около пяти минут, после которых педагог хлопает друга Тозиера по плечу, что-то ободряюще заявляет, а после спускается в зрительный зал. На сцене остаются лишь два парня. Они, недолго думая, садятся в центре сцены, вытягивая свои ноги вперёд. Незнакомый парень ложится спиной кверху на колени Ричи, а тот, в свою очередь, упирается локтями в чужие лопатки, подпирая своими ладонями щёки.       — Можете ещё раз включить последнюю песню? — в микрофон спрашивает педагог, и спустя тридцать секунд человек, отвечающий за музыку на данной репетиции, выполняет свою работу. В зале раздаются первые звенящие звуки песни Dog Days Are Over, принадлежащей Florence And The Machine.       И стоит только музыке начать течь, подобно нежно-молочной реке, Эдди проникается большим осознанием, ещё большей любовью и тайной, которую он смог постичь лишь сейчас.       Happiness, it hurt like a train on a track       Счастье, оно убивает, как несущийся поезд,       Как только вступление в музыке заканчивается, раздаются первые слова песни, именно в этот момент Ричи вдруг открывает свои глаза, что всё это время были закрыты, словно имитируя сон. В секунду он изображает сначала большое удивление, затем словно бы лёгкое отвращение, а после блаженное расслабление. Он смотрит наверх и обнимает себя своими же руками с таким детским восторгом, на которое не способны даже дети, а после меняется местами с незнакомцем и теперь уже Ричи лежит у него на коленях, словно бы обратно падая в тёплую негу сна.       Coming towards her, stuck still no turning back       Что направляется к ней. Она в тупике, но пути назад по-прежнему нет,       Блондинистый парень мягко тянет свои мышцы и оглядывается по сторонам. Вдруг, он словно бы видит что-то особо интересное, впиваясь глазами, делая это одновременно лениво и жадно, однако рассмотреть несуществующий предмет ему не позволяет собственная рука, которая кончиками пальцев поворачивает его голову в противоположную сторону, а после словно бы делает плавное движение грибка под водой.       She hid around corners and she hid under beds       Она скрывалась за углами, скрывалась под кроватями,       She killed it with kisses and from it she fled       Она убила это поцелуями и убежала от него,       With every bubble she sank with a drink       С каждый пузырьком она тонула вместе с напитком       Ричи наконец пробуждается полностью, медленно поднимаясь на ноги, делая это так, словно бы сам он состоял из масла, словно бы мышцы его противно ныли, а сам он находился под кайфом. Он делает какие-то неряшливые движения, совсем не требующие большой сноровки и вытирает губы тыльной стороной руки на слове «‎kisses», всё это время его партнёр по танцу лениво отбивает ладонью по ноге хлопки, совсем не попадая в такт музыки, делая это так, не потому что у него что-то не получалось, а потому что так было нужно. В какой-то момент Тозиер пьяно улыбается своему другу, а после берёт его за руку и тянет на себя, словно бы призывая встать. Тот, в свою очередь, чуть проезжается по паркету, подобно тряпичной кукле не управляя своим телом, но всё же встает.       And washed it away down the kitchen sink       И смыла его в кухонной раковине.       Блондинистый парень делает мягкие круговые движения тазом, оглядываясь по сторонам, словно бы всё ещё не понимая того, спит он или же проснулся. В это время Тозиер обходит его кругом, отбивая несложный ритм с помощью хлопков ладонями о бёдра.       The dog days are over       Мёртвый сезон прошёл,       The dog days are done       С мёртвым сезоном покончено,       Тозиер с глуповатой улыбкой изображает своими кистями собачьи уши, подставляя их к своей макушке, а после размахивает руками в стороны, словно бы подтверждая то, что этот самый «мёртвый сезон» закончился. Второй парень изображает резкое удивление и словно бы переспрашивпет Ричи, правда ли это, тот подтверждает. Это правда.       The horses are coming so you better run       Лошади приближаются, так что лучше убегай.       Оба парня принимаются мягко качать бёдрами, всё ещё выглядя так, словно бы они в раз попробовали все виды наркотиков, которые только существуют на этой планете. На слове «‎you» они резко указывают пальцами в сторону зрителей и буквально в несколько шагов подходят почти что к краю сцены. Когда пропевается слово «‎run», актёры в немом крике протеста открывают свои рты, а после спиной отбегают на своё прежнее место. От былых неги и сна не осталось и следа, их тела напряжены, словно перетянутые медные струны, и они готовы к бою.       Run fast for your mother run fast for your father       Беги быстро ради матери и ради отца,       Run for your children and your sisters and brothers       Беги ради твоих детей, твоих сестёр и братьев,       Наступает момент связки движений, и это действительно сложно описать словами. Каждый взмах рукой был чётким, резким и быстрым, казалось, во всём этом было настолько много силы, что это могло бы вызвать настоящий гром с молниями, однако, вместе с тем, стоило мышцам напрячься до предела, как они возвращались в начальную позицию, делая это противоречиво быстро и плавно, не сонно, но и не бодро, и всё это могло взорвать мозг, всё это было так четко отточено и так эмоционально, что Эдди не мог не думать о том, что актёрский состав действительно подобрали хорошо. Здесь находятся лучшие.       Leave all your love and your loving behind you       Забудь всю свою любовь и оставь близких позади,       Can't carry it with you if you want to survive       Тебе не унести всё это, если хочешь выжить.       На слове «‎Leave» парни принимаются семенящими шагами крутиться друг вокруг друга, оставляя определённую дистанцию, строго не нарушая её, и выглядит это так, словно бы они оба были маленькими шестерёнками старинных часов военных времён, которые чётко выполняли свою работу. После они чуть сгибают колени, делая мерные кошачьи шаги, мягко пружиня на ступнях, резким движением рук сначала, словно бы смахивая с плечь пыль, после так же резко вскидывая свои волосы.       The dog days are over       Мёртвый сезон прошёл,       The dog days are done       С мёртвым сезоном покончено,       На первом «‎The dog» парни начинают тихо красться, словно бы замышляя что-то особо запретное. Тозиер хмурит брови и чуть скалит зубы, его партнёр по танцу в свою очередь широко открывает глаза, идя чуть впереди. На втором «‎The dog» они оба резко двигаются вперёд, так словно бы шутливый кукловод враз дёрнул за все их ниточки, что отчего-то были прикреплены лишь к туловищу. Они делают это снова и снова, будто теряя власть над танцем.       Can't you hear the horses       Разве ты не слышишь лошадей?       Cuz here they come       А они уже на подходе.       Вдруг они снова возвращают власть над телами, разбегаясь по разные стороны, словно бы теряясь, заблуждаясь между деревьями. В какой-то момент они сталкиваются, и тогда Ричи поднимает свою правую руку, делая это так, словно бы в ней что-то есть, что-то очень важное и дорогое, и тогда блондинистый парень пытается это выхватить, вытягивается словно канат, но не успевает этого сделать. В музыке происходит резкий удар по струнам, и именно тогда Тозиер ударяет рукой, в которой было неведомое что-то, о пол. Незнакомец в это время резко запракидывается назад, падая на спину словно от звуковой волны.       And I never wanted anything from you       И я никогда ничего от тебя не хотел       Except everything you had       Кроме всего, что у тебя было       And what was left after that too. oh.       И того, что осталось после, о...       Вновь музыка становится медленной, протяжной, подобной формалину или мёду, и в этот момент оба парня принимаются пьяно, лениво даже, снимать свои ботинки и носки. Они делают какие-то плавные движения, опять же словно бы имитирующие лёгкие гребки во время плаванья, не позволяющие сдвинуться с места, но и не дающие утонуть. Так актёры доходят до стены, что стояла в конце сцены, и упираются в неё руками. На миг они так и замирают. Никаких эмоций, никаких движений.       Happiness hit her like a bullet in the back       Счастье настигло её, как пуля в голову,       Struck from a great height       Пущенная с большой высоты       By someone who should know better than that       Тем, кому, вероятно, виднее.       Вдруг они оба прогибаются в спине, так что их носки всё ещё смотрят в стену, в то время как лица, уже на зрителей, и это выглядит забавно и глупо, немного некстати, а вместе с тем идеально для такого момента. После они резко разворачиваются, падают ладонью на пол, делают быструю связку движений, и всё это синхронно, причём настолько, что кажется, у них сейчас даже сердца стучат одинаково.       The dog days are over       Мёртвый сезон прошёл,       The dog days are gone       С мёртвым сезоном покончено,       Can you hear the horses       Разве ты не слышишь лошадей?       Cuz here they come       А они уже на подходе.       Вновь Ричи по-глупому и пьяно изображает своими кистями собачьи уши, вновь взмахивает руками. «‎С этим покончено»‎ — не произнося ни слова говорит он, в то время как блондинистый парень лениво отбивает ладонями в такт. Сейчас они похожи на детей. Оба парня игриво переглядываются, строят какие-то рожи, и всё это создаёт вокруг них непробиваемую атмосферу счастья, понимания и чего-то общего.       Run fast for your mother and fast for your father       Беги быстро ради матери и ради отца,       Run for your children for your sisters and brothers       Беги ради твоих детей, твоих сестёр и братьев,       Leave all your love and your loving behind you       Забудь всю свою любовь и оставь близких позади,       Can't carry it with you if you want to survive       Тебе не унести всё это, если хочешь выжить.       На слове «‎Run»‎ блондин резко указывает пальцем в сторону, и музыка вмиг снова становится быстрой и заводной. Они оба срываются с места и бегут в указанном направлении, бегут не оглядываясь назад, словно бы чуть заплетаясь в собственных ногах, бегут, а глаза их полны азарта, они горят, и это многое говорит. Быстрые связки движений, актёры не стоят на месте, синхрон и драйв для них сейчас важнее воздуха.       The dog days are over       Мёртвый сезон прошёл,       The dog days are gone       С мёртвым сезоном покончено,       Can you hear the horses       Разве ты не слышишь лошадей?       because here they come       А они уже на подходе.       Блондин изображает немой крик, совсем не ужаса, в то время как Тозиер принимается неряшливо рассекать сцену, нелепо пружиня на своих ступнях, размахивая руками и чуть опускаясь к полу с каждым последующим прыжком. После того как крик одного прекращается, они оба переглядываются, вновь бросаясь в бег, в прыжки, и во всём этом столько счастья и столько свободы, что Каспбрак начинает сгорать от нетерпения. Ему тоже хочется так же кричать, так же бежать, он тоже хочет ощутить всё это.       The dog days are over       Мёртвый сезон прошёл,       The dog days are gone       С мёртвым сезоном покончено,       Can you hear the horses       Разве ты не слышишь лошадей?       because here they come       А они уже на подходе       Наступает череда последней танцевальной связки, и она полностью соответствует предыдущим. Движения другие, однако здесь всё ещё ведут борьбу резкость и плавность, и это выглядит волшебно. Оба парня широко и искренне улыбаются, сейчас становится заметным то, как за этот танец они успели устать, однако это последние движения, и они вкладывают в них все свои оставшиеся силы. Вдруг в музыке происходит резкий удар струн вниз, и в этот самый момент оба парня падают на спины, пружиня и по инерции вскидывая ноги кверху. К секунде когда их пятки соприкасаются с полом, музыка стихает. Танец окончен.       У Каспбрака на лице сияет улыбка. Ричи не мог понять своего персонажа, не потому что был плохим актёром, а потому что его персонажем был он сам. Как так вышло, что ему дали сыграть самого себя? Быть может, это совпадение? Такое глупое, такое обсурдное, такое нужное для него сейчас. Тозиер говорил, что его раздражает его персонаж, однако сейчас он улыбался искренне, он пропускал каждую строчку песни сквозь себя, он был пьян по-настоящему и резок по-настоящему.       Эдди чувствовал то, как его распирает от счастья и гордости за Ричи и за себя. Они так изменились, переродились словно и, знаете, всего этого не случилось бы, если бы они не встретились, если бы Каспбрак не подслушал тогда разговор Тозиера и Марш, если бы он не принял его сторону в день, когда нос Бена был сломан, если бы Ричи не разрешил потренироваться на себе в мастерстве грима, если бы они не поцеловались тогда на ступеньках торгового центра.       Тозиер играл себя. Песня была о нём, танец был о нём. Казалось бы, что сложного сыграть себя? Но это действительно было почти что невозможно для него, но он смог, смог, потому что многое понял, принял и изменился. Потому что ему есть для кого меняться и быть лучше, потому что теперь это имеет смысл.       Мёртвый сезон прошёл, и это правда.