Три кровавых отпечатка

Иван аккуратно выглянул из-за угла и, не обнаружив никого поблизости, вышел в коридор, чуть оглядываясь назад. Он не спеша дошел до конца коридора, на секунду промелькнув мимо двери раздевалки, и завернул в фойе, где стояли пару мягких кресел. С облегчением опустившись на приятные кожаные спинки, Иван выдохнул, наблюдая выходящий изо рта пар - окна вовсю впускали холодный воздух только начавшегося, но уже ледяного, ноября. Вокруг - никого. Парень кинул рядом рюкзак, доставая из бокового кармана белые провода наушников. Заткнув уши втулками и пару раз нажав на экран мобильного, он включил музыку и откинулся на кресло. Его открытые сиреневые глаза затуманились и слегка подернулись пленкой, а взгляд стал расфокусированным. Он смотрел наверх, в белый потолок и думал. Думал о том, что, пожалуй, вечно прогуливать физкультуру у него не выйдет: может, он и не был отличником, но твердым хорошистом казался, а за пропуски по несколько раз влепляют два. Думал о том, что сегодня его сестра казалась обиженной, а подруга - единственная, между прочим - разозленной и слишком уж молчаливой. Думал о том, что сегодня его, пожалуй, ждет стычка после школы - одноклассники почему-то разом стали ненавидеть его; то ли просто переходный возраст, то ли Джонс показал пример (хотя и до этого делал это уже множество раз). Думал о том, что Альфред сегодня выглядел как-то подозрительно решительным, даже хитрее, чем обычно. Будто задумал сделать (с ним ли?) что-то плохое или же решиться на это. А может и на хорошее, просто требующее смелости немалой - кто знает? Его это несильно волновало: главное, что он до сих пор перед ним не упал, как это обычно делают остальные - по крайней мере, не снаружи. О вчерашнем желании вдруг быть избитым его метками-синяками Иван предпочел не думать. Мало ли что от болевого шока бывает: понапридумывал себе ерунду какую-то и все. Да и мимолетным это желанием было, не больше. Верила в это, правда, только его половина, но и другой он собирался доказать это вскоре - по-любому. Джонс его найдет сегодня. Иван приоткрыл рот, вдыхая морозный воздух. Ему вдруг показалось, что сюда зашел Альфред и цокнул языком, оглядывая его с головы до ног каким-то цепко-заинтересованным взглядом. Внутри что-то резко завопило: "Беги!", но парень медленно закрыл и открыл глаза - и видение пропало, улетучивалось. Очень часто он видел такие "предвестники", как парень их называл, появлялись они всегда внезапно и так же постоянно сбывались. Бежать Иван смысла не видел: догонит еще ведь, да и трусовато смотрится. Пару секунд спустя дверь спортзала приоткрылась и из нее вышел Джонс, отдергивая майку от слегка потного тела. Он оглянулся, видимо собираясь в другую сторону, но заметил фигуру Ивана и, лучезарно улыбнувшись, пошел по направлению к креслам. Брагинский медленно следил за его движениями под полуприкрытыми веками - и когда Альфред подошел на расстоянии пары метров, он так же, как и в "предвестнике" цокнул языком и посмотрел цепко-заинтересованно. И почему именно так, подумал Иван, холодно усмехаясь в приветствие, почему заинтересованно-то? В чем этот интерес - в том, что он никогда не упадет перед Джонсом? -Хелло, - улыбнулся Альфред. Его усмешка как-то не вязалась со всей этой атмосферой между ними, - прогуливаешь? -Иди, куда шел, протеин, - махнул рукой в сторону коридора Иван, - не мешай размышлять. Джонс насмешливо подвигал бровями. Выглядело это, признаться, довольно мило и смешно одновременно, но никак не презрительно. -Великий мыслитель тут нашелся, - дернул уголком губ он, - или уже страдаешь из-за вчерашнего? Ах, да, какая жалость, - фальшиво сказал Джона и резко наклонился: теперь Иван мог разглядывать золотую каплю в уголке радужки - она еле мерцала - не забыл еще о метке, а? Повторить не хочешь, поганка? Иван тихо выдохнул сквозь зубы, удерживая злость (а злость ли?) внутри. Этот ублюдок вызывал слишком много смешанных эмоций, но снаружи парень остался спокойным, даже презрительно усмехнулся и, оттолкнув Джонса от себя подальше, снова махнул в сторону коридора. -Вали, мелкий. Внутри у него все бушевало и клокотало, обжигало огнем и твердело до ледяной крошки. Противоречивость нахлынула с головой: и остаться, и убежать; и быть стойким, и разрушиться к чертям; и оттолкнуть в другой конец земли, и прижать к себе так близко, чтобы и миллиметра не осталось. Почему-то вновь захотелось быть избитым им, почувствовать его метки на теле, пусть это и синяки - не суть. Иван болезненно выдохнул, не замечая, как Альфред начинает темнеть, а его глаза - наливаться яростью. Ненавистью. Любовью. Он поднял глаза, когда уже было поздно: и не успев глотнуть воздуха, оказался прижат к спине так крепко, что и шевельнуться не мог. Глаза напротив обжигали хуже любой раскаленной стали. -Слишком красив, - неожиданно вырвалось у Альфреда: и эти слова были наполнены таким чувством, что оба замерли. А ненависть ли? - для синяков, белоснежка, - дополнил он, но внутри все отчаянно взывало о том, как он лжет: и ему, и самому себе. Ну и к черту, подумалось Альфреду. Прогнуться перед поганкой для него было худшим унижением в жизни. Но как только он увидел белую кожу шеи, внутри Джонса все замерло. Неимоверно зачесались руки от желания поставить метку - пусть даже зубами. Он даже не успел обдумать, что это будет значить, как выглядеть, и будет ли это видно под тканью свитера, сползшего на плечо - он действовал так, как чувствовал: пожалуй, впервые он настолько сильно хотел поставить на человека метку "мой". Альфред резко впился зубами в бледный кусок кожи около ключицы, мгновенно оставляя кроваво-красные следы и только когда поднял голову, увидел и осознал, что перешел черту раз и навсегда. Альфред вдруг понял и принял спокойно то, что тщательно отвергал от себя вот уже несколько дней подряд, что казалось смущавшим и таким, черт подери, неправильным. Не ненавижу. Люблю. И все разом встало на свои места. Его лицо просветлело, глаза поднялись выше, уперлись в сиреневую голубизну напротив и лица поддержки. Иван молча смотрел на него, чувствуя, как ледяной ветер скользит теперь уже по настоящей метке, посылая россыпь мурашек, и увидел расширенные зрачки, просветлевшее лицо и слегка искусанные губы. Его разом накренило, и опять: из жары в холод, изо льда в пламень... Он слегка потянулся вперед, затем остановился. Реакции не последовало. И Иван понял. -Ну и к черту. И накрыл его губы своими. Иван думал, что поведет - все-таки, его инициатива - но его тут же лишили выбора, прокусив нижнюю губу до крови. Его целовали умело и напористо: почти с яростью, вдруг переходящую в нежность и чуть ли не благоговение. Как и он сам, Альфред был в центре безумного вихря контрастов - и именно он подтолкнул их к друг другу. Их языки переплелись в медленно-тягуче-сладком танце, странно похожем на танго - и оба не могли оторваться друг от друга. Кислород исчез внезапно, и они отстранились друг от друга с громким причмокивающим звуком, оглядывая "соперника" с ног до головы. Иван усмехнулся, натягивая свитер, на что Джонс нахмурился, а затем наклонился к самому уху и сказал восхитительно-низко: -Не волнуйся, ты тоже не уйдешь просто так, - и, не успел Альфред что-то возразить, впился в его загорелую кожу, оттянув футболку и слыша тяжелый выдох сверху. Зрачки обоих расширились, их опять захлестнуло: огонь, холод, зима, лето... Альфред поправил рукав и хитро усмехнулся. Его насмешливо довольный вид вызывал у Ивана усмешку, на что Джонс лишь сказал: - После школы, - и ушел, весело насвистывая. На его лице блестела голливудская улыбка.