Три кровавых отпечатка

Иван медленно шел по коридору. В ушах играли старые русские песни, в том числе и Цой, и жизнь казалась заезженной пластинкой, некрасиво и громко звучавшей. Мимо толпами проходили люди, переговариваясь и крича о чем-то своем, и школа казалась Брагинскому лишь тяжелым грузом на плечах, хотя физику он любил. И алгебру с геометрией признавал, да и в принципе все предметы казались ему вполне нужными в определённые моменты в жизни, единственное что физкультура его раздражала – на ней Джонс постоянно выделывался, стараясь обойти класс во всех нормативах. Честно говоря, Иван иногда провожал его подтянутую фигуру «нечитаемым» взглядом: что ни говори, а Альфред качался не зря – на фоне загорелой кожи это выглядело довольно привлекательно. Судя по тому, что девчонки в радиусе полуметра визжали от восторга – очень привлекательно. Иван каждый раз отгонял эти мысли прочь: как бы потом не начал восхищаться вниманием к нему самому. И хоть мазохист был из него неважный – ровно до вчерашнего дня – вспоминать о вполне неплохой стороне Альфреда и понимать, что она никогда не обернется к нему, было довольно обидно. Ну как, обидно, - просто Иван не видел смысла относиться к нему так. Все равно он был сильнее и невозмутимее – так в чем же проблема оставить насмешки и подколы. А еще и этот злосчастный треугольник на скуле, который выглядел, словно метка – как дополнительно унижение, клеймо собственной никчемности. Только вот таким Иван далеко не был. И униженным чувствовать себя не любил – и, как мог, боролся с этим. Правда он уже опасался Альфреда – еще одну «метку» он точно не выдержит, сорвется: мазохизм, благодаря Джонсу, стал проявляться сильнее, как и музыка в наушниках – со временем. Видимо, судьба никогда не даст ему спокойно жить. Потому что в ту же минуту, когда Иван завернул в один из коридоров, Альфред налетел на него и сбил с ног вместе с сумкой. Джонс обернулся на звук падения и зло выдохнул, пнув ногой один из учебников. Иван скривился, поднимаясь, и аккуратно отряхнулся, метнув на парня недовольный взгляд. - Вечно мешаешься – бросил Альфред, пока Иван собирал выпавшие тетради. Его злой взгляд из-под ресниц обжигал ненавистью. Любовью. – Бледный, как смерть. О, я смотрю, треугольник еще не зажил? Иван поднялся, и Джонс снова издевательски провел пальцем по скуле, очерчивая фигуру. Ощущение дежавю закралось в голову Брагинского, но сейчас ему не давали покоя злые огоньки в глазах Альфреда – казалось, еще немного и ненависть выльется в крепкий удар под дых. Только ненависть ли? - Выглядит, как метка – понизил голос Джонс – Клеймо. - Мелкие метки старшим не ставят, – протянул Иван, усмехаясь. Все его нервы были натянуты, как струна: черт знает от чего – то ли от опасности, то ли от близости. Альфред наклонился чуть ближе, его зрачки потемнели и злые огоньки стали еще больше. - Ставят, если у дылд слишком бледная кожа – улыбнулся он, и Иван замер. От Джонса веяло тем самым желанием ударить, но не успел он и что-то сказать в ответ, как вокруг все потемнело, и белые всполохи залетали под внутренней стороной век. В зубы неожиданно ударило что-то мокрое и соленое, и Иван поморщился, давя боль. Он открыл глаза и увидел улыбку Альфреда: ряд белоснежных зубов вырисовывался моментально. Он улыбался. Иван сплюнул на пол и выпрямился, но не успел сделать и шага вперед, как его тут же кинули обратно к стенке и ударили еще раз. Дыхание резко прервалось, потом еще и еще раз, и Иван чувствовал, как на его коже раз за разом расцветают кровавые синяки. Тело не ощущало боли, находясь в прострации и видя лишь пелену тумана перед глазами, и Иван почему-то чувствовал, как упоение собственной кровью поднимается по венам и ударяет в голову, сметая все рамки. Осознание, что именно Альфред ставит на его коже синяки-метки доставляло почти благоговение перед ним, но сдаваться Иван не собирался – изловчившись и собрав все силы в кулак, он ударил Джонса в ответ, на секунду разлепив глаза и увидев его недоуменный взгляд. На смену этому тут же пришла коварная усмешка, и Альфред врезал еще раз чуть выше, попадая прямо в грудную клетку. В глазах Брагинского на миг зацвели звезды, метаясь вспышками из стороны в сторону, и боль вместе с упоением пронзили тело иглой. Иван упал, прижимаясь спиной к стене, оставляя за собой кровяные линии и тяжело выдыхая, хотя в горле все крутило, как в колесе, и сознание уплывало в сторону. Он прямо посмотрел на Джонса и вздернул подбородок – он не сдастся ни при каких обстоятельствах: это качество осталось у него еще от отца. Внезапно Альфред перестал его бить и отстранился – даже через толщу тумана Иван почувствовал холод вокруг себя. Затем он вдруг ощутил прикосновение к метке-клейму, нежное поглаживание и услышал еле различимый шепот: «Клеймо… Собственность. Моя собственность», и услышал удаляющийся шелест одежды. Иван открыл глаза – и Альфред растаял в конце коридора.