Истощение

Когда закончилась война, было тяжело всем. Люди привыкли воевать, не успевая оплакивать и осознавать потери. Матери теряли сыновей, сыновья теряли друзей — и эта жестокая цепочка не находила выхода, пока Гарри не окончил войну. Сколько было радости, сколько было пролито слёз. Однако это не сравнилось с тем, что их ждало после. Осознание потерь приходило всё ещё не сразу. Сначала пили огневиски и выдыхали, потом обнимались, а далее начинались масштабные зачистки. Все разделились на лагеря: кто-то вытаскивал трупы из-под завалов, кто-то охотился за не успевшими ретироваться Пожирателями смерти. Гермиона Грейнджер предпочла помогать в госпитале. Наверное, это сломило её до конца и сильнее, чем сам ход битв. Всегда легко забрать чью-то жизнь, но сохранить её, бороться за это еле бьющееся сердце — несравнимо. Она ведь даже не проводила серьёзных манипуляций над больными, но из-за недостатка места и обилия раненых людям приходилось ютиться битком. Невольно становишься сначала свидетелем, а после — заложником этих картин, которые потом мучили по ночам ещё месяцы. Тогда-то Гермиона и познакомилась с сигаретами, которые предложил ей брат Колина Криви. Удивительно, как легко эта пагубная привычка сближала людей без слов и успокаивала — медитативно выпуская колечки из дыма. И как удивительно стойко перенёс смерть своего старшего брата Деннис. Он смотрел в одну точку, когда тело Колина откопали из-под завалов, и медленно осел на каменный пол. Рон, помогавший левитировать глыбы, неуклюже присел. Рыжеволосый никогда не отличался эмпатичностью, но эту боль он мог разделить с ним — потому что сам жил уже которую неделю с дырой в груди. — Когда мы готовились к битве, — начал Деннис, вытащив сигарету, — я не был готов к тому, что кто-то умрёт. Кто, чёрт возьми, вообще будет к этому готов? Он представлял себе оторванные части тел, дни и ночи, проведённые без сна, и не смолкавший радиоприёмник. Рон продолжал молчать, чувствуя, что в этот монолог нет смысла встревать. — Колин тогда так посмотрел на меня и улыбнулся. Меня это знатно взбесило, но он сказал, что смерть — это никогда не конец. Начало какого-то грёбаного пути. В этот момент Деннис поднял глаза на Рона, ища поддержки в Уизли, но тот продолжал молчать. У него не было ни малейшей теории, что происходит после смерти. В его скромных мечтах Фред смотрел на них всех и также феерично и ярко улыбался. Но это — лишь мечты. В реальности они хоронили его в закрытом гробу: тело было слишком изуродовано. Какой путь? Подростки и молодые люди не должны проходить через это. Вообще никто не должен. Но вот их компания посещает большой могильник с мраморной статуей, на которой выбит эпиграф — одна строчка, объединяющая всех погибших людей. И в этот хрупкий момент, когда люди утопали в последствиях войны, захлёбываясь в боли, было важно помнить, за что, в принципе, шла война. Кингсли зашёл на пост министра магии, но так же быстро и скоропостижно покинул его по состоянию здоровья. В последней битве его кто-то проклял тёмным заклинанием, отчего бравый мистер Бруствер начал стремительно терять зрение. Люди боялись. Общество не было готово передать власть человеку, чьи глаза померкли — даже если он герой. Его уход оставил вакуум. Никто не знал, кто должен говорить первым. И в этой тишине заговорили не герои — заговорили те, кто годами ждали момента. Вскоре Кингсли сменил некто из оппозиции. Тёмная лошадка на политической арене, которую неожиданно поддержали аристократы, у которых ещё оставалось право голоса. На самом деле — это право было даже у Люциуса Малфоя. То, что годами взращивалось в обществе, не канет в лету даже после такого кровопролитного события. Так у войны появилось новое лицо. Без шрамов. Без имени. С очень вежливой улыбкой. Он не носил мантии с символами, не выступал с громкими речами, не пугал — наоборот, обещал порядок, стабильность и «восстановление доверия к институциям». Его лицо — вытянутое, с правильными чертами, ни запоминающееся, ни отталкивающее — всё чаще мелькало в газетах. Под его фамилией значилось: министр магии Малколм Трейс. О нём говорили сдержанно. Кто-то — с восхищением: «наконец человек, который понимает, что нам нужно строить, а не воевать». Другие — с опаской: «слишком быстро идёт вверх, слишком чисто ведёт речь». Он не был героем. Он не сражался. Он появился — после. Когда эмоции угасли, когда люди устали, когда нужно было просто, чтобы кто-то взял на себя контроль. И он взял. Трейс пришёл не с лозунгами, а с бумагами. Он не создавал новый режим — он систематизировал старый. Всё, что раньше делали в панике, теперь оформлялось протоколом. Первым его шагом стала инициатива по реструктуризации образовательной магии. В Хогвартс пришли обновлённые указания, вступили в силу «меры по формированию новой этики». Второкурсников учили «эмпатии через дисциплину», старост — «публичной ответственности», а с профессоров собирали новые отчёты — не только о знаниях, но и о настроениях студентов. Деканы не возражали. Или уже не могли. Что происходило в самом Министерстве — никто точно не знал. Туда теперь проводили тщательный отбор. Доступ стали получать не по заслугам, а по рекомендации и личной заинтересованности внутреннего круга. Говорили шёпотом. Писали формально. Доверяли — всё меньше. Но решился ли кто-то выразить сомнения открыто? Особенно фронт воевавших, которые прошли через огромные потери. Разумеется нет.  Но с каждым днём становилось яснее: это уже не волшебный мир после войны. Это — вычищенный до блеска картинка, в которой активно формируется свое видение магического мира.  *** Гермиона долго не брала письмо. Оно лежало на ладони Малфоя, плотное, с аккуратным сургучом и надписью, выведенной чётким, официальным почерком: «Героиня войны, староста Хогвартса, мисс Гермиона Грейнджер». Она смотрела на эти слова, как на чужое имя. — Почему у тебя оно? — голос сорвался. — Мюррей дал мне оба, — ответил Драко. — Сказал, что мне проще найти тебя, чем какой-нибудь сове. Он бросил письмо ей на кровать. Оно легло тихо, почти бесшумно, но будто оставило в комнате шрам. Гермиона не пошевелилась. Смотрела на конверт, словно тот мог взорваться. — Это обязательство? — Нет. Пока — предложение. Но я не думаю, что отказ прокатит. — Почему именно мы?  — Потому что ты — «образец послевоенной морали». А я — их шанс показать, что даже таких, как я, можно поставить в рамки. Она села, взяла письмо и положила его на колени. Пальцы дрожали. — Это не просто стажировка, правда? — Если бы просто стажировка, тебе бы уже дали график и координатора. А не «личное приглашение». — Ты уже ответил? — Нет. Я ждал, пока ты узнаешь. Гермиона молчала. Она не открывала письмо. Не могла. Было чувство, будто с открытием исчезнет что-то важное. — Когда мы… — она осеклась. — Когда нужно? — В письме, — коротко ответил Малфой и отвернулся к двери. — До завтра, Грейнджер. Подумай. Он ушёл, оставив за собой приятный мятный аромат и скованность от всей ситуации. Гермиона осталась одна с письмом на коленях и тяжёлым ощущением, будто её опять втягивают в не свою игру. Часы на стене показывали без десяти семь. Стрелка тикала с сухим усилием, будто каждое движение давалось с боем. Гермиона лежала под одеялом, не моргая, глядя в потолок. Письмо лежало на столике рядом. Её пальцы нащупывали его вслепую, как будто это была мина — не сработавшая ночью, но готовая взорваться утром. Она медленно встала. Ковёр под ногами был холодный, как камень. Комната всё ещё дышала вчерашней тревогой — запах бумаги, мятного зелья и пепла от сигареты, которую она не докурила. С тех пор, как она поселилась в башне старост, у неё будто исчезло понятие “дома”. Здесь было слишком тихо. Даже стены казались отстранёнными. Единственное светлое пятно, это колдография на полке — старая, с выцветшими краями. Гарри, Рон, она. Гермиона хихикала прикрывая рот руками, а Гарри и Рон о чем-то шутили. Сейчас казалось, что это был кто-то другой, наверняка это двойник, живший в прошлом. Она открыла дверь в общую гостиную. В башне было прохладно, всегда чуть холоднее, чем хотелось бы. Серые стены, дубовая мебель, книжные полки — всё выглядело как будто нарочно стерильно. Ни одного личного акцента. Ни одного предмета, который принадлежал бы им. Драко, разумеется, уже ушёл. Его комната была закрыта, как всегда, беззвучно. Он никогда не хлопал дверьми. Даже его шаги по утрам были вежливо ровными, без привычного грифиндорского топота и вскриков девочек, которые ругались из-за пустяков. Гермиона налила себе воды. Глоток показался слишком резким — как будто горло не привыкло к прохождению жидкости. На столе в гостиной лежал список. Ещё один. Составленный от руки, с маленькой припиской в конце: «проверить аудиторию перед третьим занятием». Строчка почерком Малфоя. Её имя — в графе «ответственный». Гермиона взяла перо, зачеркнула своё имя и переписала на Драко. Почти с вызовом. Почти. Это должно отразиться на его идентичном пергаменте, который они зачаровали в начале года. Очень удобно передавать информацию без постоянной коммуникации.  Когда часы пробили девять, она всё ещё сидела там. Пропустила первый урок. Второй. Никто не пришёл. Никто не написал. Это было даже не удивительно. Это было… закономерно. Ближе к полудню она встала. Умылась наскоро холодной водой, убрала волосы в привычной пучок. После резкого сброса веса, волос на голове стало заметно меньше. Единственный плюс во всем этом, что они стали более послушные и не пушатся, как раньше. Письмо всё ещё лежало там, на прикроватной тумбочке. Она не тронула его. Когда Гермиона вышла в коридор, её движения были резкими, как у марионетки. Хогвартс казался тише, чем обычно. Каждый поворот башни отбрасывал тень на стены, и казалось, что в этих тенях кто-то наблюдает. Вниз по лестнице — шаг за шагом, обгоняя собственную вялость. Она пошла в библиотеку. Не потому что нужно, а потому что в библиотеке можно было исчезнуть. Между книгами, под лампами, среди шороха страниц. За столом в углу уже сидел Малфой. Читал, опершись щекой на ладонь. Пальцы перелистывали страницу с медленной сосредоточенностью, будто он пытался удержать ход мыслей, не дать им рассыпаться. Он не поднял голову, когда Гермиона прошла мимо. Она села через два ряда, достала одну из книг, которая казалась тяжёлой на ощупь. Текст в ней расплывался. Спустя полчаса он всё-таки заговорил. — У тебя в графике стояла встреча с профессором Синклер. - Голос был спокойный, тихий, но неравнодушный. — Я передумала. Он поднял глаза. Несколько секунд просто смотрел на неё. — Ты не любишь передумывать. Обычно ты заранее всё планируешь. Даже отказы. — Тогда запиши это как исключение, — сухо ответила она, не отрывая взгляда от страницы. — Я не веду протоколы за тебя. Но Макгонагалл спросит. — Пусть спрашивает. Я не обязана отчитываться за каждый пропущенный приём. Особенно тебе. Он медленно закрыл книгу, перевернул её обложкой вниз. — Если бы я хотел отчёта, я бы его получил. Но мне просто стало любопытно. — С тобой всегда всё «просто». Особенно любопытство, — она подняла на него взгляд, — просто так ты никогда ничего не делаешь, Малфой. Он чуть усмехнулся. — Серьёзно? А ты, выходит, действуешь исключительно по велению сердца? — По крайней мере, не лезу в чужие дела под видом интереса. — Это не «чужие дела», когда я вижу, как человек рядом со мной перестаёт есть, перестаёт говорить и исчезает по утрам, будто его не существует. Она замерла. В библиотеке стало слишком тихо. Даже часы на стене тикали с отдалённым эхом. — Я не просила тебя наблюдать за мной, — прошептала она. — Не наблюдал, — отозвался он мягко, без нажима. — Просто смотрю в ту же сторону, где сам однажды стоял. Это привычка. Гермиона не знала, что ответить. Внутри всё кольнуло — коротко, остро. Как зелье, которое случайно вдохнул слишком глубоко. Он поднялся, бросил короткий взгляд в сторону полок и, проходя мимо, бросил короткий взгляд.  Спустя час, книга, которую она сначала не читала, вдруг стала обретать смысл. Не весь, не сразу, но отдельными кусками. Иногда она перечитывала одно и то же предложение по три раза, прежде чем отпустить. Мозг раскачивался, словно просыпался после долгого оцепенения. Когда часы на стене пробили половину второго, Гермиона аккуратно закрыла книгу, положила её обратно и вышла. По коридору тянуло едой. Солнечный свет расплывался по каменным плитам, и от этого всё казалось чуть более живым — хотя бы визуально. В Большой зал входила медленно. Плечи были чуть приподняты, будто она заранее готовилась к удару. Гриффиндорский стол был наполовину пуст, но всё равно казался громким. Рон жевал, как всегда, не замечая, насколько это звучит. Гарри пил тыквенный сок, перебирая бумаги. Джинни что-то рассказывала Невиллу — быстро, с жестами. Лаванда сидела чуть в стороне, рядом с Парвати, и, кажется, уже пять минут говорила шёпотом, но с явным прицелом на то, чтобы её услышали. Гермиона подошла. Гарри заметил её первым. — Герм! Садись. Мы как раз спорим — может, ты рассудишь. Она села. Медленно. Положила ложку рядом с тарелкой. Не брала еду. — Я не арбитр, — пробормотала. — Особенно без контекста. — Мы про Мюррея, — влезла Джинни. — Сегодня он снова был в Совете. Профессора явно напряжены. Макгонагалл с ним в кулуарах о чём-то говорила. — Я слышал, он собирается запускать какую-то реформу менторства, — добавил Гарри. — Типа старшие ученики будут помогать младшим адаптироваться в “новой культурной парадигме”. Что бы это ни значило. Гермиона сжала пальцы под столом. Ложка осталась нетронутой. — Вы уверены, что это достоверно? — Ну а ты как думаешь? — Рон надкусил булочку. — Он появлялся в Хогвартсе чаще, чем Флитвик за последний месяц. — Слишком гладкий он, — тихо сказала Джинни. — Меня пугают люди, которые всегда говорят идеально. — Меня пугают люди, у которых глаза не моргают, — добавил Гарри с кривой усмешкой. Смех за столом был короткий, неловкий. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается. Они говорили. Слишком открыто. Слишком наивно. Не понимали, что в этой системе любая реплика может стать уликой. Она знала. Письмо на её столе знало. — Может, он и правда хочет улучшений, — выдавила она. — Ты серьёзно? — Джинни нахмурилась. — После всего, что мы видели? Ты бы ему доверила? Гермиона не знала, что ответить. Всё внутри кричало: скажи. Предупреди. Объясни. Но рядом сидели те, кого она защищала всю жизнь. И она не могла позволить, чтобы из-за неё они полезли в конфликт, о масштабах которого пока не догадывались. — Нет, — сказала она наконец. — Я просто устала от войны. Мне хочется верить, что кто-то, хоть кто-то, пришёл не воевать. В этот момент Лаванда хмыкнула. Звонко, намеренно. — Уж не ты ли собираешься стажироваться в Министерстве, Гермиона? Все взгляды обернулись к ней. Внутри что-то щёлкнуло. — Нет, — ответила она слишком быстро. — Конечно нет. Гарри склонил голову набок, изучающе. Джинни сжала губы. Рон что-то жевал, но замедленно. Все замерли. Остаток обеда прошел молча и когда Гермиона ушла, вновь практически не съев ничего, ее никто не удерживал.  По дороге в башню Гермиона не оборачивалась. Коридоры казались длиннее обычного. Шаги отдавались глухо — как будто камень под ногами впитывал звук. За окнами вечер стремительно заползал в замок. Тусклый, блеклый, невыразительный. Она держала руки в карманах мантии, пальцы сжаты в кулаки. Не от злости. От усталости. Когда она добралась до башни старост, внутри было пусто. И от этого — не легче. Сумрак за окнами сливался с внутренней пустотой. Она сняла мантию, не повесила — бросила на кресло. Прошла мимо зеркала, не посмотрев. Дверь в комнату Малфоя была закрыта. Тихо. Как всегда. Он существовал в своей беззвучной плоскости, почти как отражение — видимый, но недосягаемый. Гермиона зашла в свою комнату, села на край кровати. Обхватила плечи руками, будто пыталась собрать себя в кучу. Дыхание сбивалось. В голове крутились обрывки разговоров. «Ты бы ему доверила?» — Джинни. «Уж не ты ли собираешься стажироваться…» — Лаванда. И больше всего — собственное «нет». Слишком быстрое. Слишком отчаянное. Словно выстрел. Тело ныло. Не от боли — от перегрузки. От слишком долгого сдерживания. Письмо всё ещё лежало на тумбочке. Она взяла его. Не читала снова. Просто держала. И чувствовала, как вместе с этим конвертом в руках приходит знакомое ощущение: ты — объект. Бумага важнее, чем ты. Подпись на ней — твой статус. Не твоё имя. Она бросила письмо обратно. Встав с кровати не долго думая, староста шагнула обратно в гостиную. Четко понимая, план своих действий, она направилась к шкафчику у стены, который заменил им импровизированный буфет.  Открыв незамысловатую, хлипкую дверку, Гермиона обнаружила некоторые запасы еды, оставленные на случай ночных дозоров. Запустив руку поглубже, она нащупала пачку крекеров, пару сладких батончиков, шоколад, и даже сэндвич, который кто-то оставил раннее.  Есть вроде как и не хотелось, но ощущение внутреннего угнетения не давало покоя. Письмо в комнате ярмом повисло на шее, отчего хотелось отвлечься на что-нибудь другое. Как здорово, когда есть рядом еда. Цивильно отломив кусочек от шоколадного батончика, она медленно давилась им, стараясь пережевывать как можно дольше. Однако спустя пару мгновений, в рот полетело все остальное.  Она не наслаждалась, не думала, и уж тем более не рефлексировала. Просто заедала сладкое соленным, соленное сладким и так по кругу, пока не добралась до сэндвича.  Сначала пришла тяжесть. Тяжелым чувством легло на плечи, опускаясь все ниже и поджигая фитили новых чувств. Стыд. Как можно так объестся? Начало подташнивать и вот спустя пару минут, девушка уже сидела у унитаза, касаясь костлявыми коленями холодного пола, выложенного стерильно-белой квадратной плиткой. Руки дрожали и потянулись в рот и вот консенсус всего происходящего - её вырвало. Потом ещё. Ладони дрожали, волосы спадали на лицо, всё расплывалось. Слёзы потекли сами по себе. Чувство контроля было забыто где-то там в гостиной, возле этого чертового буфета на витиеватых ножках.  Ее бесшумный гость не постучал. Но дверь щёлкнула медленно и осторожно. Гермиона встрепенулась, но колени затекли и сил встать не было, поэтому она лишь больше зажалась в скрюченной позе.  — Грейнджер, — голос был тихим. Без нажима. Почти чужим. — Я сейчас положу полотенце. Она не ответила. Он сделал, как сказал. Положил полотенце на край ванны. Подошёл к шкафчику. Поставил бутылку воды на пол. Ни одной лишней реплики. — Я ничего не видел, — добавил. — Но если хочешь, могу остаться за дверью. Или уйти. Она не ответила. Но дыхание стало прерывистым. — Всё в порядке, — прошептала она, срывающимся голосом. — Уходи. Пожалуйста. Он не спорил. Просто ушёл. Тихо. В гостиной снова стало темно. Гермиона опустила голову на руки. Сидела. Пока не стихла дрожь. Пока не исчезла боль. Пока снова не осталась только пустота. Горло саднило. Руки всё ещё подрагивали. Гермиона сидела на холодной плитке, пока не стало ясно — дольше нельзя, тело слишком затекло, даже не чувствовалось. Медленно поднявшись, она дернула полотенце, бросив его на плечи. Подошла к раковине, включила воду. Полоскала рот, умывалась, как будто пыталась стереть с себя остатки всего. Но кожа осталась той же. Глаза — те же. Когда вышла из ванной, свет в гостиной оставался выключенным. Только из коридора проникал слабый отсвет факелов. Башня была тиха. В какой-то момент ей даже показалось, что всё это было не с ней. Но ноги ныла, желудок сжимался, и тело напоминало: это не сон. Комната встретила её тем же запахом, тем же воздухом. Она прошла мимо кресел, села на край кровати, завернулась в плед. Несколько секунд просто смотрела в стену. Письмо. Оно всё это время лежало на тумбочке. Она знала, что оно там. Как больной зуб, который не болит, пока не тронешь. Взяла в руки. Пальцы дрожали. Бумага хрустнула, словно возмущённо. С сургуча уже был снят оттиск — она сделала это ночью, не дочитав. Теперь — строчки. Чёткие, выверенные, как приговор. Мисс Грейнджер, В связи с текущей программой по восстановлению и реорганизации поствоенного магического общества, Министерство магии утверждает Вас в числе отобранных представителей для участия в Зимней государственной стажировке при Департаменте институциональных связей. Ваша кандидатура одобрена лично министром магии, г-ном Малколмом Трейсом, и рекомендована как образцовая с точки зрения моральной, академической и социальной устойчивости. В программу также входят: тренинги, подготовка к публичной магической службе, а также участие в обсуждении посткризисной реконструкции Министерства. Отказ не предусмотрен. Дата начала — 22 декабря. Ваш статус — “участник уровня контроля”.  Подробности и инструкции — по прибытии. Она перечитала дважды. Медленно. Без ускорения. “Участник уровня контроля” — что это? Почему не просто “стажёр”, “представитель”, “студент”? Почему контроль? Слово “отказ не предусмотрен” било в висок, как физический удар. На следующей странице — список рекомендаций: какие документы иметь при себе, какие зелья запрещены, форма одежды, временное ограничение передвижения. Она перевернула всё письмо и обнаружила ещё один лист. От имени Департамента институциональных связей: Ваша история — часть общей памяти. Ваше поведение — часть будущего. Ваш голос — часть консенсуса. Приветствуем Вас в новой главе магической гармонии. Это было хуже, чем угроза. Гермиона медленно опустила письмо на колени. Смотрела на него долго. Ни злости. Ни ужаса. Только усталость. А потом — очень тихо — она выдохнула. И впервые за день, за неделю, за месяц — почувствовала, что она внутри чего-то, из чего нельзя выйти.