Истощение

Снег в Хогсмиде лежал мягким хрустящим слоем, чуть припорошив вывески лавок и веранды пабов. Гермиона шла рядом с Гарри и Джинни, втроём они вжимались в шарфы, когда ветер особенно зло пробегал по улочкам, поднимая в воздух искристую снежную пыль. У «Трёх мётел» горели фонари — мутный янтарный свет вытекал на улицу, придавая вечеру некое уютное очарование. Сквозь запотевшие окна просвечивали силуэты посетителей, и казалось, что внутри паба время текло совсем иначе: медленно, без напряжения, как в давно забытой сказке. Хогсмид таил в себе такое же большое количество воспоминаний, которые делились на две половины. Гермиона помнила и вкус сливочного пива на губах, и веселые посиделки с однокурсниками у мадам Розмерты, которая после войны продала паб и переехала в глубинку Шотландии, чтобы стало легче. Все ее поняли, ведь на ряду с радостными событиями, в этой же деревне происходили ужасы: егеря, которые отлавливали маглорожденных волшебников и пожиратели, бесновавшиеся от вседозволенности. — Всё ещё не могу поверить, что Рон остался в Косом Переулке, — пробормотал Гарри, потирая руки. — Его срочное дело не как иначе, как новенькая ассистентка. Вроде как уже был с ней на паре тройке свиданиях. — Серьёзно? — Джинни вскинула бровь. — А он ведь говорил, что это исключительно деловые поездки, чтобы помочь Фреду. — Знаю я эти отмазки, — усмехнулся Гарри. — Особенно, когда он возвращается под самый отбой. — Иногда я завидую ему, — тихо произнесла Гермиона, толкая дверь «Трёх мётел». Тёплый воздух окутал их почти сразу — смесь ароматов сливочного эля, корицы, воска и запечённых яблок обволакивала так, будто паб сам был зачарован на уют. Деревянные балки на потолке были украшены пучками сухих трав, по стенам бежали гирлянды из старых медных ламп. Люди здесь не спешили: кто-то сидел у камина с кружкой в руках, кто-то спорил у стойки, кто-то, прижавшись плечом к плечу, о чём-то шептался в дальнем углу. В углублении у окна, под красным абажуром, мир выглядел безопасным. За этим столиком они и уселись. Гермиона сбросила перчатки и медленно растёрла пальцы. Дыхание ещё оставляло лёгкий пар, но это уже не мешало — наоборот, придавало ощущение защищённости. — Будешь, как обычно, сливочное пиво? — спросила Джинни, наклоняясь к ней. — Угу, — кивнула Гермиона. — И, если получится, пирог с яблоками. — Гарри? — Джинни повернулась к Поттеру. — Три сливочных, два пирога, — отозвался тот, уже вставая. — И, может, салат? А то иначе вы будете ныть весь вечер. Он пошёл к стойке, и их столик на мгновение погрузился в тишину. За окнами ветер колотил в ставни, а в пабе царила тёплая, почти домашняя суета. Гермиона проводила взглядом официантку в зелёной юбке, затем перевела взгляд на стены, украшенные старыми плакатами времён войны. Некоторые были потёрты, некоторые висели сорванными лоскутами, но до сих пор можно было прочесть: «Чистота — главное орудие», «Вижу. Запоминаю. Сообщаю». Она вспомнила, как ненавидела эти лозунги. И как страшно — видеть, как что-то подобное снова подкрадывается, только с другими словами. — Думаешь о нём? — спросила Джинни негромко, вытягивая из кармана мятую салфетку. — О ком? — О Мюррее. Или о тех, кто его привёл. Гермиона задержала дыхание. Ответ напрашивался, но она не сказала ничего. Вместо этого просто кивнула. — Он как тень, — продолжила Джинни. — Вроде не делает ничего плохого. Но от него холод по спине. Как будто он всегда на шаг впереди. Или выше. — А может, просто хороший манипулятор и политический игрок, — тихо сказала Гермиона. — Такими, как он, становятся не за счёт магии, а за счёт слов и продуманных действий. — Всё равно он мне не нравится. — Мне тоже, — призналась Гермиона. — Только в этом и проблема. Все они это знают. Гарри вернулся с подносом. Деревянные кружки стукнулись о стол, в воздухе поднялся сладковатый аромат пены и специй. Пироги парили на тарелках, рассыпая золотистую корочку. — Ладно, — сказал он, плюхаясь на лавку. — Давайте не о политике. Хотя бы пять минут. Пожалуйста. Иначе я переключусь на огневиски, и что-нибудь устрою, как в старые добрые. Джинни слегка хлопнула по плечу своего парня, шуточно намекая, что к никаким новым приключениям связанным с погоней, бегством и борьбе, она явно не готова. Синдром Поттера, как друзья шуточно называли эту неизлечимую болезнь и желание вечно что-то спасать, приутих с минувших событий. Во многом благодаря Джинни, которая неустанно плакала, как только похоронили брата. Слишком яркое напоминание о цене необдуманных поступков. — Мы тебя усмирим, поверь, — заверила Джинни, подмигнув. — А если нет — отвезём к мадам Помфри. Она тебя отрезвит… Ну или усыпит навсегда. Гарри фыркнул и поднял кружку. Гермиона улыбнулась краешком губ. Впервые за долгое время, не сомневаясь в том, что правда испытывает радость от нахождения в компании друзей. — За то, что у нас пока есть выбор, — произнесла она. — Пусть даже иллюзорный. Они ещё долго сидели за столиком, делясь новостями и притворяясь, что всё в порядке. Джинни рассказала о новой игре в квиддиче, которая якобы взорвала домашний турнир, Гарри жаловался на то, что новые предметы по "этике и магическому праву" абсолютно некомпетентные. Для этих уроков не выдают книги, только по особому допуску — и Мадам Пинс стала вдвое злее. Гермиона слушала вполуха, будто наблюдала за друзьями через мутное стекло. Иногда отвечала, вставляла шутку — не потому что чувствовала лёгкость, а потому что хотела сохранить это хрупкое ощущение нормальности. — А потом она мне говорит: «Фолиант по запрещённым практикам? Только по письменному одобрению куратора», — возмущённо подражал Гарри. — Я спрашиваю: «А кто у нас куратор?» — «А вы и так должны знать». Я чувствую, скоро начну ломать дверь заклятием, клянусь Мерлином. — Ты лучше скажи, что ты там вообще искал, — хмыкнула Джинни, — и почему я об этом узнаю только сейчас. — Потому что ты слишком бурно реагируешь, — невозмутимо сказал он и отпил из кружки. Гермиона потянулась за кружкой — теплая, с пеной, пахнущей пряностями и чем-то едва уловимо дымным. Мягкий свет абажура делал лица друзей чуть более живыми, как будто всё происходящее было театральной сценой, которую можно ещё контролировать. Гарри всё ещё рассказывал, как мадам Пинс отобрала у него справочник по запрещённым практикам, Джинни что-то комментировала, смеясь, — но всё это будто проплывало мимо, рассыпающееся, как пар над кружкой. Она чувствовала лишь жужжание в ушах и легкий толчок — словно воздух в пабе дрогнул. Повернув голову, она различила две фигуры за соседним столом. Девушки. Рейвенкло, если не ошибалась. Склонённые над столом, с кружками и тетрадями, они говорили негромко, но чётко, и каждое слово впивалось в сознание, как гвоздь. — …говорят, Тео Нотт тоже в списке, — сказала одна. Голос — ровный, почти безэмоциональный. — Правда? — вторая не удивилась. — Я думала, он из тех, кто просто пережидает шторм. . — Вот именно. Такие им и нужны. Тем более он староста Слизерина и это было очевидно, что если Марианна и Эдди получили свои письма, то и остальные старосты точно получат. Смех. Еле слышный, будто по горлу прошлись холодными пальцами. — Интересно, сколько нас уже? — добавила первая. — Письма приходят не по одному, потому что мое мне как раз и передала наша староста. Незнакомка откинула каштановый волос и недовольно причмокнув продолжила: — Вообще не понимаю, почему все себя так насторожено ведут, будто их в секту позвали. Когда закончилась война, родителей убили, мы с Нэнс не знали, как сводить концы с концами, а вся наша родня отвернулась от нас. Поэтому мы и вернулись в Хогвартс, чтобы как-то жить. И вот тебе подарок! Стажировка, и не самая плохая! У Гермионы заломило в висках. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Пальцы сжались на кружке. — Гермиона? — Голос Гарри. — Ты в порядке? Она молчала. Смотрела в одну точку, будто стараясь удержать реальность. — Что они имели в виду? — Джинни чуть наклонилась к ней. — «Списки»? Гермиона сглотнула. Ощущение, будто говоришь во сне, где каждое слово даётся с усилием. — Я вам не всё рассказала. Стол замер. За окнами ветер забарабанил в стекло, где-то треснуло полено в камине. Но внутри — ни звука. — Мне тоже пришло письмо, — тихо произнесла она. — Несколько дней назад. С печатью, официозом. Там было написано что-то не совсем понятное. Стажировка в министерстве, какие-то обязанности, время начала перед Рождеством, какой-то определённый доступ… всё завуалировано. Она не смотрела на них, только на узор на деревянной кружке. Свет от лампы колебался, как дыхание. Пальцы на столешнице дрожали еле заметно, будто тело само пыталось сдержать то, что не умещалось в голосе. Гарри застыл, как вкопанный. В одной руке он всё ещё держал вилку, которую поднёс к пирогу — и так и не довёл до рта. Теперь она зависла в воздухе, а сам он уставился на Гермиону, нахмурившись так, как будто вдруг перестал её узнавать. Зелёные глаза потемнели, подбородок напрягся. Он не моргал. Джинни откинулась назад, словно воздух перед ней вытолкнул грудную клетку. Внутренний рефлекс — уйти на шаг, чтобы переварить услышанное. Лицо её побледнело — резко, неестественно. Она медленно провела ладонью по колену, будто пытаясь заземлиться. — И ты молчала? — спросила она почти беззвучно, срываясь на шепот. Голос у неё стал глуже, как будто пересохло в горле. Гермиона кивнула. Один раз. Потом выдохнула, коротко и резко, как будто вся грудь сжалась и выстрелила воздух наружу. — Я не знала, что думать, — произнесла она. — Оно было слишком странным. Вылизанным. Чертовски правильным, как будто его писал кто-то, кто знает, как указать на твое место парой фраз. Там не было угроз, но всё равно чувствовался контроль. Как будто кто-то уже всё за меня решил. Пауза. Она провела тыльной стороной ладони по щеке — и только сейчас осознала, что та холодная. — И, чёрт возьми, я не хотела вам этого говорить, — добавила она, глядя в стол. — Потому что знала, что вы полезете в это. Потому что вы — вы не умеете иначе. Гарри начнёт выяснять, Джинни вспыхнет, про Рона я вообще молчу. Гарри опустил вилку. Шум металла о керамику оказался неожиданно громким. Он провёл рукой по лицу — резко, будто пытаясь стереть с себя выражение, с которым только что смотрел на неё. — Ты правда думала, что мы бы оставили это без реакции? — спросил он. Его голос был тише обычного, но в нём слышался металл. — Что мы бы просто наблюдали, как тебя втягивают куда-то за спиной? — Я думала, что, может, это ничего, — резко сказала она. — Хотя, конечно, я понимала, что это подозрительно. Все, что связано с новым руководством - подозрительно, пусть некоторые и считают иначе, - Грейнджер аккуратно кивнула головой в сторону шестикурсниц. Джинни подняла на неё глаза. У неё было такое лицо, будто в груди раскололся лёд. Она медленно, аккуратно выпрямилась, как будто движения давались ей с усилием. — Слушай… — произнесла она. — Если бы это было со мной — я бы, наверное, тоже промолчала. Но если они выбирают тебя — значит, они выбирают нас. Нас всех. Под видом разных предложений. Мы не можем это игнорировать. Слова повисли в воздухе, и всё вокруг вдруг будто замерло: приглушённый гул паба отступил на второй план, запах специй и пива перестал ощущаться. Только они трое, стол, и одна острая, настоящая правда. И в этот момент раздался знакомый голос. Спокойный. Насмешливо-чужой. — Что ж. Приятно видеть, что хотя бы кто-то ещё умеет бояться. Гермиона обернулась резко. Малфой сидел в полумраке, всего в нескольких шагах. Его кресло наполовину скрывалось в тени, одна рука держала бокал с янтарной жидкостью, другая — лежала на колене, нога закинута на ногу. Он выглядел непривычно спокойно: без ухмылки, без колкости в глазах. В нём было что-то выжидающее, как у зверя на охоте. — Ты подслушивал? — Джинни чуть подалась вперёд, как будто в теле сработал инстинкт — встать, защититься, отбросить. Ладонь легла на край стола, пальцы подрагивали, будто удерживали её от движения. — А вы разве шептались? — бровь у Малфоя поднялась едва заметно, взгляд даже не скользнул в её сторону. Голос — ленивый, тянущийся, с той самой меркой язвительности, в которой всегда прятался холод. — В этом пабе каждый мог считать выражение лица Поттера. Глаза как два сикля — тут не нужны даже подслушивающие чары. Гарри сидел неподвижно, как будто в нём что-то выровнялось и застыло. Взгляд не сводил с Малфоя, но в нём не было прямой угрозы — скорее, молчаливая настороженность, привычка слушать до конца, прежде чем действовать. Он выглядел не уставшим, а собранным — так, как бывает у тех, кто слишком рано научился ждать худшего. — Откуда ты знаешь про списки? — голос стал тише, не угрожающий — почти равнодушный. Усталый. Как будто вопрос был не к Малфою, а в пустоту, в воздух между ними. Палец провёл по краю кружки — медленно, с рассеянной аккуратностью, как будто вырисовывал что-то лишнее. — Оттуда же, откуда и вы, — прозвучало без нажима. — Мы с Грейнджер получили письма в один день. Мюррей передал их мне лично. Плечи Гермионы дернулись — не в испуге, а в том самом узком напряжении, когда всё звучит чересчур спокойно. Внутри поднялся знакомый отклик — голос говорит, будто о погоде, а тело уже слышит тревогу. — Ублюдок что-то сказал? Обосновал? Хоть слово? — Джинни прищурилась, взгляд стал острым, как клинок без ножен. — Даже не повёл бровью. — Малфой откинулся на спинку, словно продолжая разговор о чём-то неважном. — Кто сказал, что мы вообще знаем, что в письмах? Может, это приглашение на бал в Министерстве. Или благодарность за то, что мы следим за школьной мелюзгой. Кресло скрипнуло не резко, но громче, чем хотелось бы. Поднялся легко, будто просто решил сменить положение. Миновал чей-то скрипящую половицу, качнулся мимо официантки в зеленой юбке, и остановился у их столика. Присел рядом с Гермионой, но не близко, не нарочито — просто так, как будто в этом месте и должен был быть. Как будто между ними не было и не могло быть другой геометрии. Сдвинулась внутренняя тяжесть. Она почувствовала — даже не физически — его присутствие, как ветер перед ливнем. — Что ты предлагаешь? — голос вышел спокойным, но будто из-под толщины воды. Тишина вокруг стала чуть плотнее. Всё, что было вне стола, вдруг отступило — голоса посетителей, огонь в камине, даже тёплый запах корицы. Пространство сжалось, сосредоточилось. — Не паниковать, — отозвался спокойно. — Не геройствовать. И не думать, что ты одна. Пауза после его слов не была пустой — в ней притаилась тяжесть чего-то давно понятого. Почти с нежностью он кивнул: — Мы говорили с Тео. Он слышал кое-что от отца. Там внутри, в верхушке, что-то происходит, но, - Малфой закинул ногу на ногу, - как часто и бывает, все покрыто тайной за семью печатями. Локоть переместился на край стола, мантию чуть повело к Гермионе — едва коснулось. Она не шелохнулась, но было внезапное желание отодвинуться. — Значит, отбирают тех, кто формирует мнение, — выдохнула Джинни, откинувшись на спинку. Голос стал более плотным. В глазах — не злость, не страх, а что-то, похожее на ясность. — Эталонных учеников. Надёжных, дисциплинированных. Тех, кого легко превратить в пример. — Или удобных, — голос Гермионы был как лезвие, натянутое между двумя пальцами. — Таких, кем проще управлять, чем спорить. Лёгкая усмешка — не уголками рта, а где-то глубже, в голосе. — Ты и правда считаешь себя удобной? Ответа не последовало. Только глоток из кружки, слишком приторный, и резкий стук об стол — чуть сильнее, чем нужно. В этом — вся суть: молчание, которое говорит больше слов. — И что ты предлагаешь? — Гарри выдохнул это почти шёпотом. — Следить? Ходить по углам и молчать? Надо действовать быстрее, чем в прошлый раз. Драко покачал головой. Медленно, будто возвращал разговор в берега. Быстрее, чем что? Если они хотели зарубить зачаток нового витка неизвестной власти, стоило начать еще в марте, когда Кингсли подал в отставку. Сейчас это было сравнимо с боем с тенью. — Нет. Сначала надо понять, кто держит шахматную доску. А не бросаться на каждую фигуру. Камин треснул, будто в подтверждение слов. Пахнуло елью. Дверь хлопнула в глубине зала — ледяной воздух ворвался в уют, оставив на мгновение пустоту. Из дальнего угла раздался чьей-то смех — глухой, неуместный. Паб продолжал жить, как ни в чём не бывало. — Я не знаю, — Гермиона едва шевелила губами. — Что с этим делать. Но мне нужно знать, что мы по одну сторону. — Стороны теперь действительно зыбкие, — Гарри чуть усмехнулся, устало. — Особенно если Малфой — в нашей лодке. Ответа не последовало сразу. Малфой смотрел на камин — огонь полз по камню, расползаясь как живая ткань. — Главное, чтобы наша байга не потонула, — произнёс он. — Хотя идти с вами на дно то еще удовольствие. Они ещё долго сидели в «Трёх мётлах». За окнами темнело, зал постепенно пустел, разговоры стихали. Гермиона почти не прикасалась к пирогу, но чувствовала, как мысли становятся тише, когда рядом Гарри, Джинни, — и даже Малфой, странным образом, не казался врагом. Напротив, когда одна из девушек за соседним столиком назвала имя Тео, это объединило их куда крепче, чем обсуждение заклинаний или недавней контрольной по Трансфигурации. Они обсудили немногое — осторожно, вполголоса, избегая фамилий. Списки, слухи, формулировки. Как будто играли в детективов, но ставки были слишком высоки. Когда Гарри выпрямился, Гермиона поняла, что вечер подходит к концу. — Пора, — сказал он, вглядываясь в заснеженное окно. — Если не хотим объяснять Филчу, а после и Макгонагалл, почему комендантский час снова стал для нас абстракцией. — Да, — Джинни подтолкнула пустую кружку к краю стола. — Ещё немного — и у меня точно отмерзнут пальцы. А потом откажутся слушаться на тренировке. Они поднялись, закутались в шарфы, вышли в морозный воздух. Хогсмид встречал их полной тишиной — те самые минуты, когда город будто засыпает, но ещё не перестаёт наблюдать. Свет от фонарей рисовал на снегу расплывчатые пятна, а дыхание превращалось в пар, тянущийся к небу. По пути к замку они почти не говорили. Только у замёрзшего фонтана на площади Гарри остановился. Остальные — вслед за ним. Вокруг них скрипел снег, и фонтан, давно покрытый тонким ледяным куполом, казался нереальным. — Мы редко бываем здесь вместе, — сказал Гарри, глядя на их отражения в зеркальной поверхности. — Всё откладывали на потом. — А «потом» стало роскошью, — отозвался он сам и перевёл взгляд на Джинни, потом на Драко, стоявшего чуть поодаль. — Мы договорились: наблюдаем. Без одиночных геройств. Делимся, если что-то всплывёт. — Я соберу слухи у преподавателей, — сказала Джинни. — Макгонагл упоминала, что после Рождества приедет комиссия. Там наверняка есть, что перехватить. — А я — в библиотеке, — кивнула Гермиона. — Архивы времён войны, их переместили сюда. Но туда нужен допуск, - она посмотрела на Гарри, - В нашем случае мантия невидимка. Возможно, найду, чем интересуется Мюррей, откуда они все. Должен был вестись реестр ведь? Липко осознание коснулось ее через доли секунды и она с замиранием посмотрела на Драко. — Или же... Кто-то стучит на нас? Драко поправил перчатки, взглянул на башни замка — тёмные, строгие. — Я поговорю с Тео и Забини. Они умеют слушать, даже когда молчат. Пауза. Сдержанная, но полная смысла. — Забавно, — хмыкнул Гарри. — Год назад я бы не доверил тебе даже сломанное перо. — А сейчас? — спросил Малфой, усмехаясь. — Я бы и сейчас тебе его не доверил, если честно, - парировал Гарри в ответ, с намеком на легкую улыбку.  Гермиона улыбнулась краем губ. Это была их старая, пусть и колючая, манера пререкаться. Когда они вернулись в замок, тишина Хогвартса казалась особенно глухой — будто стены намеренно гасили каждый звук, каждый шаг. Гермиона шла последней. Гарри и Джинни свернули в другую сторону, долго и тепло попрощавшись. Малфой растворился ещё на улице, не сказав ни слова. У лестницы к башне старост она собиралась свернуть, но кто-то окликнул её по имени. Первокурсница, запыхавшаяся, с растрёпанной мантией, протянула ей плотный, слегка мятый конверт. — Это… вам, мисс Грейнджер. Сова принесла в башню Гриффиндора, видимо ошиблась. Мне велели передать вам! Гермиона благодарно кивнула и с легкой улыбкой, приняла письмо. Узнала почерк сразу — округлый, аккуратный, с едва заметным нажимом. Мама. Однако ее смутило, что печать была будто вскрыта, а потом небрежно заклеена вновь. Гермиона взяла письмо осторожно, будто оно могло обжечь. Прижав письмо к груди, Грейнджер свернула в боковой коридор, ведущий к одному из старых гардеробов на втором этаже. Там, за пустым классом Заклинаний, почти никто не бывал. Обитый камнем закуток, с лавкой и покрытой пылью мозаикой на стене. Тишина. С немного трясущимися руками, девушка развернула пергамент.  Дорогая Гермиона, Мы так были рады видеть тебя на День Благодарения. Но с тех пор я не могу перестать думать о тебе. Ты стала тише. И худее. Это не упрёк — ты знаешь нас. Но мы правда волновались. Особенно папа. Он сказал, что не видел, чтобы ты ела за столом. А потом ты снова ушла раньше времени, как будто спешила обратно в школу, хотя в тот день никуда не нужно было. Ты не обязана быть сильной. Не обязана всегда справляться сама. Мы просто любим тебя. И беспокоимся. Это всё. С любовью, Мама и папа Гермиона не плакала. Просто медленно сложила письмо, провела пальцами по краю, потом — по своему запястью, где кожа натянулась чуть больше обычного. Сегодняшний день казался даже нормальным, несмотря на обсуждение героических планов. Это, на самом деле, было ей даже ближе, чем спокойные будние дни за учебником. Пока кто-то не бросал мимоходом, будто невзначай: «Ты и правда ничего не ешь?» или «Ты стала еще тоньше». От этих слов хотелось либо исчезнуть, либо отмахнуться. Сказать, что просто устала. Что всё в порядке. Однако это было не так. Спать получалось с трудом. Засыпала поздно, ворочаясь в темноте, а просыпалась рано, с ощущением, будто в животе пустота. Будто тревога живёт в теле и двигается вместе с каждым вдохом. Иногда тянуло поесть, просто чтобы заполнить внутреннюю тишину. Иногда — еда вызывала только отвращение и злость на себя. На то, что не получается быть «достаточной». Хотелось, чтобы мама сидела рядом и говорила всё тем же голосом: «Ты можешь быть уставшей. Это нормально». Но здесь не было ни мамы, ни папы. Было ощущение тянущего одиночество и сосало под ложечкой, необъяснимой тоской. Вокруг нее было много людей, но ощутить себя полноценной после всего, так и не получилось. Она пустила ситуацию на самотек летом, и повторять эту ошибку точно не намерена. Теперь она будет контролировать все и не допустит, чтобы мы ее мир рушился без ее ведома. Но она кажется и была в курсе этого. «Ты не обязана быть сильной». Окончательно Гермиону добило не письмо и даже не усталость, которую она всё ещё ощущала где-то под рёбрами, а тарелка с едой, аккуратно оставленная на прикроватной тумбочке. На ней лежала салфетка, рядом — вилкой зажатый кусочек хлеба, чуть подрумяненный, и скрученная записка, в которой чётко, небрежным почерком было написано: «Надеюсь, ты это съешь.» Она замерла, будто от удара. Казалось бы, всего лишь ужин. Но в нём было слишком много: внимание, попытка помочь, забота, которую она не просила и не знала, как принимать. На какое-то мгновение в груди стало тесно — не от злости, а от той болезненной растерянности, когда не знаешь, что чувствуешь. Гермиона сделала шаг ближе, но не притронулась к еде. В памяти всплыли обрывки вчерашнего дня — её злосчастный приступ, отвращение, тяжесть в животе и в душе. Перед глазами встал санузел, холодный пол, запах хлорки и тошнота, которую она сама вызвала. Руки сжались в кулаки. Она подняла глаза и встретилась со своим отражением, которое старательно избегала последние месяцы. Было нетерпимо больно осознавать, когда она только вернулась, что слишком сильно изменилась. Ей не нравилось то, что она видела. Проходя мимо зеркал, отводила взгляд, мылась с закрытыми глазами, старясь не смотреть вниз на свой живот. Было противно трогать свои полные ноги. И сейчас она продолжала видеть ее. Она смотрела также искренне, милая толстушка с шоколадкой в руке. Смотрела и улыбалась своим маленьким ртом, а Гермиона ненавидела отражение и себя. Потому что это и была она. Она подошла ближе, заглянула в отражение глаз, как в бездну, и внезапно резко развернувшись, схватила тарелку и со всей силы швырнула её в зеркало. Посуда ударилась, треснула, еда разлетелась по полу. Осколки не рассыпались — просто глухо ударились о поверхность, а сама Гермиона, почти не дыша, осела на пол рядом с остатками того, что должно было быть ужином. Села, прижав колени к груди, закрыла лицо руками. Слёзы накрыли быстро. Без рыданий, без всхлипов — тихо, упрямо, с горьким привкусом стыда и бессилия. Всё внутри было слишком туго натянуто. Ей казалось, если она пошевелится — лопнет. Поэтому просто сидела, пока в груди не стало чуть свободнее. И всё это время чувствовала запах рыбы, пряный, тёплый, — и одновременно ненавистный. Кусочки разбитой тарелки убрали эльфы. Или, может быть, Малфой по его новой, непонятной ей привычке, пробрался в комнату и устроил уборку. Гермиона не спросила, ее злило, что он так легко вторгался в ее личное пространство. Еще больше удручало, что мотивы этих действий оставались нераскрытыми. На следующий день она просто вернулась в комнату, в которой снова было чисто, и будто ничего не произошло. Только письмо теперь лежало в верхнем ящике прикроватной тумбы. Написать ответ каждый раз представлялось невозможным и Гермиона искала как можно больше оправданий, чтобы не отвечать. Пауза между событиями казалась ей нужной. Почти благословенной. Несколько дней прошли будто в тумане — заполненные голосами преподавателей, перешёптываниями в коридорах, редкими диалогами с друзьями, в которых каждый из них аккуратно касался границ общего молчания. Но Хогвартс не замирал. Собрание старост проводилось как обычно в среду. В этот раз их собрали в западной аудитории — просторной, но странно полутёмной из-за витражей, скрадывающих дневной свет. Гермиона села ближе к середине, привычно держа спину ровно, как будто этим могла вернуть себе ощущение контроля. Вокруг рассаживались остальные. Тео Нотт с отсутствующим видом прислонился к подоконнику, не снимая перчаток. К нему сразу подсела Марианна Лей, староста из Когтеврана — вычурно собранная, с идеальным пробором и тетрадью, исписанной аккуратным, давящим почерком. Гермиона не могла сказать, что испытывает к ней антипатию, скорее… непринятие. Умная. Точная. Выскочка. Всегда с готовым мнением — и почти всегда с тенью снисходительности и высокомерия в голосе. Интересно, о ней были такого же мнения до начала всех событий? Когда фокус внимания был уделен только учебе, немудрено было потеряться и зазнаться в своих способностях. Слева от неё сидели старосты из Пуффендуя. Туда сегодня присоединилась Эдвард Мэтч, невосокий, с копной рыжих кудрей, и Бартел Гримс — долговязый, с распахнутой мантией и вечным выражением лёгкой озадаченности, он исполнял обязанности заместителя старосты Гриффиндора, которого до сих пор не выбрали, после ухода Гермионы. Они уже что-то оживлённо обсуждали: похоже, распределение комнат на новогодние каникулы. Несколько других старост переговаривались вполголоса, кто-то листал блокнот, кто-то дремал. Малфой опоздал, как всегда. С их последней встречи в «Трёх мётлах» прошла всего пара дней, но он шагнул в зал другим: пепельный оттенок лёг на лицо там, где раньше держалась ровная, почти мраморная бледность; под глазами появились тонкие тени, делавшие взгляд глубже и осторожней. Светлые волосы укоротили ещё сильнее: короткая, аккуратная стрижка открывает высокий лоб и подчёркивает прямую линию скул. Мантию сменили на простую тёмную — гладкая ткань без гербовых булавок и декоративных застёжек. Шаги тихие, будто он сознательно избегает лишнего шума. Вся прежняя позолота держалась теперь внутри, в сжатой собранности, а внешне осталась лишь усталая строгость человека, которому приходится рассчитывать силы на каждый день. Он вырос, как и они все, теперь он был уже рослым мужчиной, особенно стал шире в плечах. Появилась военная выправка. Она слышала, что говорили, что теперь он бегает каждый день вдоль Черного Озера и занимается ОФП на тренировочном поле с основным составом по квиддичу, но Гермиона была слишком в себе, чтобы отмечать его передвижения. Чаще всего он уходил раньше нее, и в этом был смысл. Профессор МакГонагалл заговорила сразу, без вступлений: — Как вы знаете, впереди Рождество. Министерство запросило участие в организации праздничного бала, который, согласно их инициативе, должен стать «символом стабильности». Это первое масштабное мероприятия после окончания военных действий.  По залу прошёл еле уловимый вздох. Не громкий, но вполне синхронный. Кто-то откинулся на спинку. Кто-то — усмехнулся, не особенно скрываясь. В голове была догадка, кто.  — Это будет не просто школьный вечер. Ожидается приезд нескольких наблюдателей, выпускников и представителей образовательного департамента. Ваша задача — предложить концепцию мероприятия, составить план, распределить задачи по декору, музыке, технической стороне, — продолжала она. — Идеи принимаются до конца недели. У нас с вами три недели на общую подготовку. Мистер Малфой, мисс Грейджер, основная ответственность ложится на вас. — Мы можем выбрать любую тему? — подняла руку Марианна. — Или есть ограничения по стилистике? — Минимум эпатажа, максимум официальности, — строго сказала МакГонагалл. — Но в остальном — свобода, как обычно. — Тогда, может, сделать его формальным? — подал голос Эдди. — Всё в серебре, с классическим оркестром. У нас уже есть гирлянды и украшения, можно добавить только витражи и приглушённое освещение. — Скука, — отозвался с места Бартел, не поднимая головы. — Мы же не встречу пенсионеров проводим. Это же бал! — А как насчёт маскарада? — произнёс кто-то из задних рядов. Голос был ленивый. Ровный. Но в нём что-то отозвалось у Гермионы — потому что он принадлежал Малфою. — Маскарад? — переспросила Марианна. — Серьёзно? — Это может быть символично, — откликнулась Гермиона, повернувшись через плечо. — Много лиц, мало имён. Некая вуаль загадочности. — Это как минимум даст больше свободы. И будет интереснее для гостей, — добавила она, уже обращаясь к МакГонагалл. Профессор прищурилась. — Хорошо. Маскарад — один из вариантов. У кого ещё есть предложения? Руки взлетели в воздух. Кто-то предлагал тематические костюмы, кто-то — ледяной декор, кто-то даже попытался вбросить идею снежного лабиринта, что вызвало одобрительный смех. Гермиона записывала. Вслушивалась. Внимательно следила за лицами. Общим решением, в конце концов, было принято, что бал будет проводиться в формате маскарада. Гермиона опустила взгляд и сделала пометку на полях: «бал-маскарад — возможность спрятаться?» И почему-то это показалось ей особенно точным.