Истощение

Ведьма лежала на мягкой перине кровати, обнимаясь с подушкой, что являлось её способом хоть как-то перенести тяжелые будни. Слёзы закончились, уступая место беспросветному голоду. Лёжа и изучая глазами потолок комнаты, в голове прокручивалась лишь одна заедающая, как пластинка в старом граммофоне, мысль, не давая покоя. Как ужиться с Малфоем в одной башне и не переубивать друг друга непростительными при первой же ссоре за слишком долгое использование общего туалета или за неравноправное использование гостевой, в которой они бы ни за что не остались вдвоём наедине. Шторы в комнате были плотно затянуты — не от солнца, которого почти не было, а от глаз. От мыслей. От звука. Гермиона лежала на боку, поджав ноги, и смотрела в щель между тканью и подоконником. Там плыла серо-жёлтая полоска света, пыль в ней двигалась, будто оживлённая частичками магии. Она следила за ними так, как следят за каплями воды на стекле: без желания остановить, просто чтобы быть. Рядом стоял нетронутый и уже остывший с утра чай. Сахар не добавляла — это было слишком щедрым по отношению к себе. Откинув подушку и сев в кровати, в глазах немного потемнело и к горлу подступил ком. Проморгашивсь, Гермиона взяла потрепанный дневник, который периодически пополняла записями. Взяв в руки ручку, которую она привезла из дома, девушка начала выводить витиеватые буквы. «Иногда я думаю, что все они притворяются. Что они улыбаются мне, потому что нужно. Потому что так проще. Потому что если не улыбаться, придётся спрашивать, а если спрашивать — они узнают». Раздался скрип двери. Гермиона не пошевелилась, уже знала — Джинни. Её шаги были как звук обуви на сухом полу в библиотеке: вежливые, но неуверенные. И такие же чужие, как всё здесь. — Герм? — в полоске света из-под двери, девушка увидела рыжую макушку подруги. Как иронично, Джинни со светом над головой. Чертыхнувшись, Гермиона попыталась встать с кровати, чтобы не казаться совсем уж жалкой. Джинни, не дожидаясь ответа, вошла в комнату и огляделась. Чисто, мрачно и расправленная кровать, единственное, что говорило о том, что кто-то живет здесь. — Так давно не была у тебя в комнате. Да и в принципе, в башне. — Джинни неловко переменулась с ноги на ногу. — Да, так бывает, когда вы открыто показываете свою неприязнь и нетерпимость к соседу подруги, — Гермиона начала двигать шторы, — Хочу заметить вынужденному. Как только в комнате появилось больше света, картина дополнилась важной деталью. Гермионой. До этого словно тень, она легко перемещалась по комнате, отчего заметить болезненную худобу было тяжелее. Сейчас же, когда она стояла напротив открытых створок, и доставала слегка трясущимися костлявыми руками сигареты, Джинни наблюдала за тонкими ножками, скрытыми домашними шортами. Вдоль бедра тянулся длинный уродливый шрам, сама кожа девушки была очень бледной, а волосы, которые были раньше ее визитной карточкой, убраны в зализанный пучок. Гриффиндорской посетительнице показалось лишь на мгновение, что ей тяжелее разглядеть в собеседнице свою лучшую подругу. Однако, секундное наваждение спало. — Мы с ребятами хотелось собраться и немного посидеть в нашей гостиной. Гарри очень просил тебя придти. — Джинни, по субботам у нас… Однако, рыжеволосая вскинула руку в предупреждающем жесте. — Думаю, если ты пробудешь с нами часик-другой в выходной день, мир не рухнет, — едко поддела её Джинни, скрестив руки на груди, но не сводя взгляда с подруги, будто опасаясь, что та снова ляжет, закутается в одеяло и исчезнет под ним, как под заклинанием невидимости. Гермиона усмехнулась в ответ, сухо, по привычке, чтобы не обидеть. Она не хотела быть неблагодарной, и в то же время — не могла притвориться, что всё в порядке. — Ты так уверена? По-моему, мой личный апокалипсис уже начался. Просто вы его не замечаете. Джинни нахмурилась, сделала шаг ближе и осторожно присела рядом на край кровати. — Я замечаю, Герм. Просто не знаю, что с этим делать, кроме как вот так вот пытаться вытащить тебя из комнаты. Гермиона подняла на неё глаза — красные, уставшие, будто она не спала не день, а неделю. — Думаешь, это поможет? Просто посидеть у камина, делая вид, что ничего не изменилось? — А ты пробовала? — осторожно спросила Джинни, чуть наклонив голову набок, словно изучая подругу. — Может, хоть на пару минут удастся притвориться, что всё ещё можно вернуть. Гермиона вздохнула, чуть громче, чем хотела, чувствуя, как воздух проходит через грудную клетку — болезненно, тяжело, будто с трудом. Притвориться, конечно, можно было, но надолго ли её хватит? И главное — что потом? — Ладно, — тихо сказала она, наконец принимая решение, которое почему-то казалось ей сейчас почти подвигом. — Дай мне переодеться, я скоро выйду. Джинни поднялась и направилась к двери, но у самого выхода притормозила и тихо добавила, глядя через плечо: — Я буду ждать в коридоре. Если передумаешь, я пойму. Гермиона не ответила, лишь едва заметно кивнула, глядя, как закрывается дверь. Она осталась одна и впервые за это утро ощутила, как комната сжимается вокруг неё, становится тесной и душной, будто воздух закончился в ту секунду, когда ушла Джинни. Тело вдруг снова стало чужим, слабым, словно ей не восемнадцать, а все восемьдесят. Сборы заняли гораздо больше времени, чем она планировала. Мантия казалась слишком тяжёлой, волосы не хотели слушаться и снова выбивались из пучка, а лицо в зеркале раздражало своей бледностью и нездоровыми тенями под глазами. Гермиона смотрела на себя так, словно хотела найти хоть один знакомый штрих, который вернул бы её к себе прежней. Не находила. Когда она вышла, Джинни действительно ждала её, прислонившись плечом к стене и рассматривая старую картину, на которой не было ничего, кроме серого, чуть выцветшего от времени пейзажа. — Долго же ты, — с улыбкой сказала Джинни, не упрекая, а скорее облегчённо, будто уже сомневалась, что подруга появится. — Нужно было убедиться, что я ещё способна выходить к людям, — Гермиона постаралась улыбнуться, но получилось не очень убедительно. Они двинулись по коридору, шаги звучали непривычно громко в этой пустоте. Тишина в Хогвартсе была особенная, вязкая, как старый мёд. Гермиона слушала её и думала, сколько раз уже проходила этим путём, и почему именно сегодня он казался таким чужим. Из-за угла вышел Малфой. Они встретились взглядами на секунду, и он замер, приподняв бровь, оценивая ситуацию. — Грейнджер, — протянул он, слегка наклонив голову в приветствии. — Не ожидал увидеть тебя вне библиотеки или твоей комнаты. Что-то случилось? Выблевала все до остатка, пошла поживиться чем-то? — Отвали, — сухо бросила Гермиона, не замедляя шага. Он чуть улыбнулся, едва заметно, не сводя с неё внимательного взгляда. — Береги себя, Грейнджер, — сказал он нараспев, нарочито громко, и прошёл мимо, не оглядываясь. Придурок. Гермиона замерла на секунду, чувствуя, как сердце пропустило удар. Почему его слова сейчас звучали важнее и тяжелее, чем забота друзей? Почему взгляд Малфоя зацепил её сильнее, чем тревога Джинни или Гарри? — Всё нормально? — тихо спросила Джинни, не сводя взгляда с её лица, заметившего эту краткую заминку. — Да, просто… не ожидала его здесь встретить, — пробормотала Гермиона и ускорила шаг. Впереди была гостиная Гриффиндора, уже слышались голоса, смех и звон посуды. Гермиона поднималась по лестнице и лихорадочно перебирала варианты в голове, прокручивала каждую возможную фразу, каждое движение: если спросят, почему она такая бледная — скажет, что не выспалась если кто-то захочет спросить, почему она так редко с ними — улыбнётся и ответит, что была занята если ей станет плохо — уйдёт сразу, без объяснений Она словно репетировала это, повторяя как мантру, чувствуя, что в груди сжимается что-то тяжёлое и острое. Каждый шаг давался с трудом. Гермиона понимала, что ей нельзя останавливаться, потому что иначе она просто развернётся и сбежит обратно в комнату, спрячется под одеялом и больше не выйдет. А ей нельзя было сбежать. Хотя бы не сейчас, не сегодня. Она должна была попытаться — хотя бы ради тех, кто всё ещё верил, что прежняя Гермиона где-то внутри неё. Только она сама уже не была в этом уверена. Гостиная встретила её мягким, приглушённым гулом разговоров и смеха. Первым, кого увидела Гермиона, был Гарри — он сидел у камина и тихо что-то обсуждал с Роном, наклонившись чуть ближе, чем обычно, будто боясь, что их кто-то услышит. Лаванда и Парвати сидели в креслах и разглядывали какой-то журнал, время от времени переглядываясь и смеясь. Невилл стоял у окна, рассеянно смотря куда-то вглубь парка, пока Симус что-то оживлённо рассказывал ему, размахивая руками. Гермиона на мгновение застыла у порога, чувствуя, как тело вновь сковывает тревога. Сейчас ей казалось, что каждый взгляд, каждое слово, каждый вопрос может быть ударом — мягким, не злым, но от этого только больнее. Она не была готова выдерживать взгляды, которые будут говорить, что они беспокоятся, что они скучают, что они ждут, когда она снова станет прежней. Но прежней Гермионы больше не было. Она осталась где-то там, либо потерянная на войне, либо за дверьми собственной спальни, которую она битком набивала едой. Джинни мягко взяла её за локоть и потянула к дивану. Гермиона подчинилась, стараясь не замечать, как постепенно стихают голоса. Она понимала, что это неизбежно, но от этого стало только хуже. Она села на край дивана, чувствуя себя неловко и чуждо, будто она здесь впервые, будто это место больше не принадлежит ей. Слишком давно она не была частью чего-то общего. — Герм, наконец-то ты пришла! — первым нарушил молчание Гарри, быстро подходя и садясь рядом. В его голосе было облегчение, смешанное с лёгкой тревогой, которую он даже не пытался скрывать. — Мы уже начали думать, что тебя утащили в Рейвенкло, — вставил Рон с натянутой улыбкой, пытаясь как-то облегчить обстановку, но вышло неловко. — Или Малфой в какое-нибудь подземелье. Все присутствующие ребята отреагировали на легкую колкость, однако главной посетительнице она не показалось смешной. — Нет, я ещё здесь, — спокойно ответила Гермиона, стараясь придать голосу хоть немного уверенности. — Просто была занята. — Чем? Уроками? — спросил Невилл с искренним любопытством, отходя от окна и подходя ближе. В его глазах не было ни осуждения, ни настороженности — только дружелюбный интерес, и это было ещё тяжелее. В руках он держал круглую тарелку с узорчатыми краями. На ней красивым акцентом выделился вишневый пирог, который привлекал взгляд Гермионы. Слегка ущипнув себя за бедро, Гермиона попыталась отвлечься на кого-нибудь другого, но взгляд иногда возвращался обратно к Невиллу. И чертовому пирогу. — Чем-то вроде того, — она чуть пожала плечами, избегая прямого ответа. — Точно уроками, — вдруг протянула Лаванда, чуть громче, чем стоило, и тут же осеклась, поймав неодобрительный взгляд Джинни. Гермиона почувствовала, как сжимаются кулаки, ногти впились в ладони, больно и резко, возвращая её к реальности. Все снова замолчали на секунду — неловко, напряжённо. Каждый понимал, что фраза Лаванды была не просто шуткой. Это был укол, случайный или нет — теперь уже не имело значения. — Не нужно, — тихо сказал Гарри, бросив быстрый взгляд на Лаванду, прежде чем снова повернуться к Гермионе. — Мы просто рады, что ты здесь — Я тоже рада, — автоматически ответила она, хотя это была неправда, и Гарри, казалось, тоже это понял. Он замолчал, и Гермиона почувствовала себя виноватой за эту ложь, даже такую незначительную. Она огляделась. Казалось, все напряжённо ждали продолжения — словно сама её реакция должна была дать какой-то сигнал. Гермиона заставила себя улыбнуться. Она знала, что выглядит неестественно, но это было лучше, чем тишина. — Невилл, ты говорил что-то про новый тепличный проект, — сказала Джинни, мягко переводя тему, и Гермиона мысленно поблагодарила её. Она почти не слушала разговоры, пока её резко не вырвал из мыслей голос Лаванды: — Посмотрите на неё! — громко воскликнула Браун, вскакивая с кресла так резко, что журнал упал на пол. — Неужели мы и дальше будем делать вид, что это нормально? Гермиона, да ты выглядишь так, будто только что сбежала из плена Пожирателей Смерти! Повисла тяжёлая, оглушительная тишина. Лаванда стояла, тяжело дыша, и не отводила взгляда от Гермионы, словно ожидая, что та сейчас же ответит, оправдается или хотя бы что-то скажет. Гермиона ощутила, как сердце больно ударило о рёбра, будто её действительно задели физически, и слова Лаванды эхом повторялись в голове: плен, Пожиратели Смерти, ненормально. Каждое слово — удар. — Лаванда, прекрати! — Джинни встала почти сразу же, заслоняя собой Гермиону. Её голос был твёрдым и холодным, но было ясно, что удержать вспыхнувшую Лаванду уже невозможно. — Нет, хватит уже! — продолжала та, раздражённо отмахнувшись от Джинни и сделав шаг вперёд, будто стараясь оказаться ближе к Гермионе, чтобы её слова были ещё ощутимее. — Мы все молчим, ходим вокруг да около, но это не помогает, понимаете? Посмотрите на неё — вы думаете, ей это поможет? Мы должны хоть что-то сказать, а не просто делать вид, что всё хорошо! Гермиона почувствовала, как краска медленно поднимается к щекам, дыхание стало прерывистым и поверхностным. Она понимала, что все взгляды прикованы к ней, и не могла даже пошевелиться, будто парализованная словами, которые озвучили её собственные худшие мысли и страхи. — Лаванда, ты перегибаешь, — жёстко сказал Гарри, вставая и подходя ближе, чтобы как-то утихомирить нарастающую бурю, но даже в его взгляде была тревога. Гермиона почувствовала, что он тоже думает так же, просто никогда не сказал бы этого вслух. — Нет, не перегибаю! Вы посмотрите на её лицо, на руки! — Лаванда не успокаивалась. — Разве это нормально? Почему мы молчим, когда ясно, что она не в порядке? Браун все-таки подошла к ней, несмотря на отпор Джин, и взяла ту за руку. Во взгляде сразу начала сочиться эта никому ненужная жалость. Гермиона нахмурилась, позволяя дальше касаться себя, но когда рука кудрявой девушки потянулась к ее лицу, пытаясь дотронуться до впалой щеки, жестко отпрянула. Словно места были мечеными, Гермиона начала тереть кожу и с ненавистью смотреть на Лаванду. — Какое тебе дело, черт побери? — Гермиона оглянулась на толпу. — Какое вам всем дело? Займитесь своими делами, вместо того, чтобы лезть и пытаться научить меня есть, общаться и остальному дерьму. Гермиона почувствовала, как что-то внутри сломалось, хрупкое и важное. Она, чувствуя, как комната покачнулась вокруг, постаралась ровно дышать. Голос её был холодным и ровным, но казался чужим даже ей самой. — Я… мне нужно выйти. Она не стала ждать реакции, не смотрела на лица, не видела, как Джинни потянулась к ней рукой, но остановилась, не зная, что сказать. Гермиона просто ушла — быстро, почти бегом, чувствуя, как за спиной комната взрывается голосами: Гарри резко что-то говорит Лаванде, Джинни пытается остановить спор, Рон что-то пробормотал — всё это стало размытым, неважным фоном. В коридоре она прижалась к стене, тяжело дыша и пытаясь восстановить контроль. Тело сотрясала мелкая дрожь. Слова Лаванды повторялись в голове снова и снова, как неисправная пластинка: плен, ненормально, молчим. Она шла почти на ощупь, и каждый шаг давался тяжело, будто в ботинки набился песок. Добравшись до комнаты, она захлопнула дверь и опустилась на пол, прислонившись к ней спиной и обхватив руками колени. Внутри словно что-то треснуло, разошлось на сотню мелких осколков, и теперь она не могла собрать себя обратно. Она подняла голову, пытаясь глубже вдохнуть, и вдруг поняла, что кто-то тихо постучал в дверь. Очень осторожно, будто боясь, что она может разбиться окончательно от любого резкого звука. — Уходи, Джинни, — сказала она негромко, но за дверью было тихо. — Это не Джинни, — голос Малфоя прозвучал чуть тише обычного, почти неузнаваемо осторожно. — Я войду? Она застыла, закрывая глаза и пытаясь понять, почему из всех людей в этом замке сейчас именно его голос показался ей самым безопасным. Почему именно его присутствие она была готова вынести сейчас — после всего. Наверное, потому что ему было действительно все равно, что с ней происходит. И Гермиона не боялась чувствовать давление, которое будет сжимать ее в смертельных тисках. Дверь приоткрылась медленно, осторожно, будто он хотел дать ей последнюю возможность передумать. Гермиона не пошевелилась, не подняла взгляда, продолжая смотреть куда-то в пол перед собой. Она слышала его тихие шаги, осторожные и почти нерешительные, но от этого только легче было дышать. Он не сел рядом, не подошёл слишком близко, просто остановился, прислонившись плечом к стене чуть в стороне от неё, словно не хотел нарушить её личное пространство. Какое-то время они молчали. Тишина была странной, но не тяжёлой — наоборот, Гермиона вдруг ощутила, что впервые за долгое время не чувствует себя обязанной говорить, что-то объяснять или оправдываться. Он просто был рядом, не нарушая её состояния. — Ты, наверное, хочешь спросить, в порядке ли я, — тихо сказала она наконец, всё так же глядя в пол. Малфой ответил не сразу. Она почти слышала, как он тщательно подбирает слова. — Нет, не хочу, — наконец сказал он. Голос был спокойным, почти безэмоциональным, но Гермиона знала, что это не равнодушие, а его способ быть осторожным. — Потому что я уже знаю ответ. Гермиона медленно подняла голову, и их взгляды встретились. Он смотрел на неё спокойно, но с той глубокой, едва заметной тревогой, которую она замечала в его глазах в последнее время всё чаще. Он не смотрел на неё так, будто она сломана, но смотрел так, словно видел в ней отражение своих собственных трещин и ран. — Тогда зачем ты здесь, Малфой? — тихо спросила она, голос её чуть дрожал, выдавая внутреннюю слабость. — Если хочешь помериться яйцами и унижать, то уйди. Пожалуйста. Он слегка пожал плечами, опустив взгляд на пол, словно ему было легче говорить, не глядя ей в глаза. — Ты выглядела так, будто случится что-то плохое, когда мы пересеклись в коридоре, — сказал он осторожно. — И когда ты сейчас пробежала мимо меня в гостиной, понял, что не ошибся. Она сглотнула, с трудом переведя дыхание. — Почему именно ты это заметил? — спросила она ещё тише, едва шевеля губами. — Почему никто из них не понял, а ты понял сразу? Он медленно оторвался от стены и осторожно шагнул чуть ближе. Совсем немного, чтобы не напугать её, но достаточно, чтобы она ощутила его присутствие. — Потому что я сам так выгляжу, когда пытаюсь скрыть, что со мной что-то не так, — ответил он, и голос его звучал тихо и горько, без иронии и насмешки, которые она привыкла слышать от него всегда раньше. — Я знаю, что такое пытаться держаться, когда уже не держишься. Ну и я твой сосед, не забывай. Тяжело не заметить твои метаморфозы. От его слов не стало легче. Наверное, стало даже хуже, осознавая, что она стоит в ряд с таким как Малфой и они как в песочнице делятся друг с другом детскими травмами. Хотя он сам был тем, кто нанес ни один глубокий шрам по ее сердцу, со скрежетом и садистским извращением. От этого становилось еще противнее. Принимать поддержку от него? — Мы с тобой не равны. Ясно? — Гермиона встала на ноги, но из-за резкого подъема опять потемнело в глазах. Пришлось согнуть ноги в коленях и опрокинуть голову вниз, высчитывая до десяти. Чертова анемия. — Мы с тобой не равны, — снова процедила она. — Ты убивал людей, ты убивал моих друзей, ты надменный и эгоистичный ублюдок. Поэтому последний, от кого бы я хотела услышать слова поддержки, это — ты! Драко улыбнулся и громко усмехнулся. Какая ирония. — Да ты ни от кого не хочешь слышать ничего, Грейнджер. Признай, — он подошел чуть ближе и смотрел ей в глаза. — Закрылась в комнате, закрылась от друзей, сидишь и пережевываешь свои мысли по тысячи раз в день. Тебе надо к чертовому мозгоправу, не думаешь? Их взгляды вперились друг друга в полной тишине и почти ощущаемом напряжении. Ей и сказать было нечего, да и не хотелось. Какое ей дело до слов Малфоя? Гермиона сегодня уже успела выслушать, какого мнения ее друзья. Малфой не изменит положение упадочного душевного состояния. — Ну и раз, часть с твоими соплями мы закончили, то я перейду к делу, — Драко отступил, делая пару шагов назад и открывая дверь в гостиную пошире. Вернувшись обратно спустя пару минут, которые Грейнджер провела в поиске сигарет, а после попыток поджечь ее трясущимися руками, Малфой передал ей какой-то конверт. Гермиона громко выдохнула сигаретный дым и уставилась на плотную бумагу, которая была подписана. «Героине Войны, Старосте Хогвартса, мисс Гермионе Грейнджер». Она снова затянулась, на этот раз глубже. слова на конверте будто обжигали: «героиня войны». От них тянуло тошнотой. Будто кто-то решил, что несколько медалей и должность старосты — достойная компенсация за все потерянное. Порядок слов убивал. Сначала она оружие, далее кнут, и лишь в самом конце личность. Чертова система. — И что это? — Теперь мы точно в одной лодке. Алан Мюррей передал нам обязательную стажировку в Государственном Департаменте во время зимних каникул.