Гарри Поттер и учёба на Слизерине.

      Я проснулся, щурясь от солнца. Серый, как пыльное зеркало, и тёмно-зелёный мутно заплясали в глазах. Ладони вспотели, и лицо скривилось в панической гримасе, — где я нахожусь?..«Слизерин. Спальная комната первокурсников», — перед глазами пронеслись воспоминания. Большой Зал, сортировка, префекты и правила… Я смущённо выдохнул.       Взяв очки с прикроватной тумбочки, я тихо, отбрасывая синие холодные тени, пошёл в ванную. Белое лицо застыло восковой маской, и сонные глаза яркой зеленью пылали на нём. Умывшись, я заправил постель.       «Чистокровный этикет», «Расширенный курс по зельеварению», «Законы трансфигурации», — гласили некоторые из книг, стоявшие в шкафу в гостиной. Все они были в изысканных кожаных обложках, золотые буквы витиевато переплетались между собой. Взяв первую книгу, я с интересом посмотрел на иллюстрации — мужчину и женщину в парадных синих мантиях встречала красивая дама преклонных лет, и вдалеке в танце кружились пары — «Лорд и леди Розьё на балу в Благородном и Древнем доме Блэков».       «Чистокровки, входящие в Священные двадцать восемь, никогда не вступали в браки с маглами и грязнокровками, а опозоривших род вычёркивали с гобелена. Спрашивать корни Священных Двадцати Восьми означает насмехаться над чистокровным родом, намекая на магловское происхождение предков. Если чистокровные, такие как Малфои или Лестрейнджи, протягивают вам руку, не брать её означало бы оборвать связь с Благородным родом в одном поколении; взять её — значит принять поддержку рода и стать выше по социальному статусу. Если предатель крови протягивает вам руку, не брать её означало бы доказать своё место среди Древних и Благородных родов (если ранее было не меньше трёх предложений о поддержке); взять её — стать ниже по социальному статусу. Интересно, что грязнокровки и предатели крови, несмотря на явный низких статус обоих, не находятся на одном уровне. Статус предателя крови не переходит к наследнику, если он обрывает связи с магловским миром и поддерживает волшебные традиции. В раннем возрасте наследник находится в шатком положении, так как является сыном/дочерью предателя крови в любом случае, но при соблюдении чистокровных обычаев полностью очищает своё имя».       Книга, конечно, была написана пафосным и ленивым языком, каким иногда писали философы, которые точно знали, что правильно, а что нет, наподобие Канта, и можно было распознать тонкую насмешку в словах «грязнокровка» и «магловский». Чернила резко обрывались на последней букве, как будто писатель хотел дописать, но потом задумывался, зачем тратить время на подобные термины; а в ином, начиная с первой буквы, слово насмешливо-покровительственно обвивала закорючка, но как и любая змея, была готова сжать добычу до смерти на первой букве (назовём это горлом) или на пятой (назовём это рёбрами).       Я также отметил, что книга выглядела самой потрёпанной из всех, — и лишь золотые буквы, столь же запутанные и переплетённые между собой, как лозы, гордо блестели, — но пыли на ней не было, а на корешке чувствовалась любовная ласка чужой магии. Возможно, её читали чистокровки, которые уделяли меньше внимания урокам в детстве, или редкие полукровки, не знающие обычаев (что, к прискорбию, не было далеко от моей ситуации). — Читаешь «чистокровный этикет»? Мой отец тоже любит её, хотя мать говорит, что текст слишком сух и расплывчат, чтобы из него можно было извлечь какую-то пользу, — послышался чей-то ленивый голос. Я медленно повернулся, и в глаза сразу бросились неестественно белые волосы Малфоя, аккуратно зачёсанные назад.       Рядом с ним стояли два безучастных сопровождающих, которые только невыразительно переглянулись, прежде чем покровительственно положить руки на плечи мальчика. Оба они были очень похожи, но у одного были глаза-угли, которые слипались под жиром, тонкие брови-нитки и тёмные остриженные волосы; у другого — широко раскрытые медные глаза и коричневые волосы. «Уберите руки, дураки», — только и услышал я, прежде чем два мальчика синхронно отступили, зачем-то дёргая за свои галстуки.       Любопытство и лёгкий скептицизм тут же стёрлись с лица, — так же легко, как ластик стирает простой карандаш, и я изобразил правдоподобную вежливую улыбку. Я часто делал так с людьми, которым не доверял. А доверял я только самому себе и, может быть, Тенебре, хотя мои гримасы всё равно никогда не производили на неё впечатления. — Я думаю, что и твой отец, и мать правы в своих суждениях, но может, последняя думала, что книги об обычаях в общей комнате не должны быть такими же полезными, как и в семейной библиотеке. В конце концов, что будет с нами, хранящими ценности предков, если недостойный узнает лишнее, — лукаво, но в то же время льстиво сказал я, лихорадочно соображая, получится ли выудить больше информации или даже получить доступ к библиотеке Малфоев, если начать изображать «высокомерное дружелюбие», как назывался план льстить людям и унижать «низших и недостойных».       Конечно, план варьировался от человека к человеку, но смысл оставался тем же «унижай и почитай, а потом срывай плоды». Этот план особенно хорошо работал с библиотекарями, которые не были уверены, давать ли мне старые книги, боясь, что смогу ещё больше потрепать их, чем уже сделало время. Я не был высокомерен, — по крайней мере, не сильно высокомерен, — думая, что я лучше другого, когда тот не проявил себя достаточно, но это был оправданный риск. Вполне возможно, что «отец так говорит, у меня нет своего мнения» был качественным фасадом, но я также не сказал ничего такого, что потом можно было использовать против меня. — Так и есть, — кивнул тот, прищурив глаза, но через мгновение искренне улыбнулся ему, видимо, решив что-то для себя. — Наша библиотека славится своей обширностью, соперничая лишь с Блэками. Малфои, конечно, всегда были особенно хороши в зельеварении, поэтому большинство текстов о них, но некоторые увлекались магией крови. Не то чтобы новые поколения практиковали что-то подобное, это было сто лет назад.       Бледный мальчик отмахнулся от этого, как от мелочи, но глаза его блестели. Я пришёл сразу к двух фактам. В книгах никогда не упоминалось о чём-то с названием «магия крови», а это звучало достаточно хорошо, чтобы запомнить, так что это была незаконная магия, а значит тёмная. И Малфой поддержал мою игру, но он не знал её обширности, то есть хода мыслей, иначе он бы этого не сделал. Или сделал бы, чтобы попросить что-то взамен. Не то чтобы я это дал. — Я никогда раньше не слышал о такой практике, — довольно сказал я, но не был настолько доволен наедине с собой, так как не слишком любил признаваться в своём невежестве (что было ещё одним признаком высокомерия, что он также признавал неохотно). Он часто называл высокомерие «убеждённостью в своей ценности». — Но, по твоему рассказу, министерство явно не одобряет её. Конечно, такие законопослушные граждане, как Малфои, сразу остановятся, как только узнают, что она вне закона. — Конечно, — подтвердил тот. Его губы дрогнули, и он протянул руку. — Я уверен, что мы знаем друг друга, но никогда не представлялись как надо, как подобает нашему положению. Меня зовут Драко. Драко Малфой, наследник Благородного рода Малфой. — Гарри Поттер, наследник Благородного и Древнего дома Поттеров, — и я пробежал пальцами по его руке, прежде чем пожать её, знакомясь с холодной нежной кожей, на которой не было ни единой мозоли или царапины.       Конечно, я не знал точно, наследник ли я, но противоположный ответ был маловероятен. Что бы могло сделать обратное? Родители отреклись от меня ещё до сознательного возраста, учитывая, что я был единственным ребёнком? Это было до смешного нелепо.       Моя улыбка стала искренней, как только я понял, что мальчик оказал поддержку роду. Интересно, что в неё входит? Или говоря грубо — где искать книги на подобную тему, чтобы получить из неё всё?..

***

      Тенебра, сверкнув глазами, быстрой полосой проскользнула под мою мантию, кольцами свернувшись на руке. Стуча начищенными ботинками, я вышел из общей комнаты, стараясь не затеряться в мрачных подземельях.       Шаг-шаг — дверь, на ручке горят топазы. Шаг-шаг, за дверью прячется змей. Большой и сердитый змей. Успей убежать, проказник!       Шаг-шаг, кто забрёл сюда, не зная выхода и входа? Шаг-шаг — умри, заблудший наследник рода! Шаг-шаг, кто самый глупый из детей?..       Шаг-поворот, за этой стеной — стена. Шаг-поворот, напейся яду до дна — того, что у окна, в том золотом кувшине. Шаг-поворот, змея свернётся калачиком у твоей серой могилы! Шаг-поворот, а за твоей могилой яма для твоего врага! Шаг-поворот, ложь и обман, ложись на спину, спи-засыпай!       Большой зал ослепил множеством огней, в нос ударил запах еды. В отличие от подземелий, где опасно было заблудиться даже слизеринцу, здесь, казалось, не было и намёка на опасность. Или опасность была лучше спрятана.       В этот ранний час за столом преподавателей сидели только два человека. Первый — весь закутанный в чёрное и чрезвычайно угрюмый, второй — одетый в просторные сине-зелёные одежды с нелепым тюрбаном на голове и с нервным выражением лица. Директора тоже не было на его законном месте.       Можно было заметить, что больше всего за столами пуффендуйцев и слизеринцев, только несколько когтевранцев и редкие макушки гриффиндорцев.       Равнодушно осмотрев враждебные лица и высокомерного Малфоя, который был в своей стезе, хваля отца, я решил сесть с высоким мальчиком Ноттом, который лишь задумчиво кривил губы, глядя в книгу. Скрипнул стул, и тот поднял глаза. — Поттер, — мальчик склонил голову в знак признательности. — Меня зовут Теодор Нотт. — Очень приятно, — я склонил голову в ответ, накладывая фрукты в тарелку. — Какая книга тебя так увлекла? — Астрономия, — выдохнул Нотт. — Звёзды, созвездия. Но, на самом деле, я думал не столько о них, сколько об именах в роде Блэков.       Я задумчиво постучал вилкой по губам, ничем не выдавая своего невежества (конечно, это не было высокомерием!) и жестом попросил продолжать — Как известно, Древнейший и Благородный род Блэков несколько веков назад был подвержен проклятию безумия, — начал Теодор. — Считается, что чем ярче звезда, тем меньше шансов, что ребёнок попадёт под проклятие. Имя к родителям всегда приходило во сне и изменить его не получалось — Не получалось? — заинтересованно спросил я, следя за каждым слизеринцем в Большом Зале. — Не получалось в том смысле, что родители думали что сон — это их выбор, или если они выбирали другое имя, магия его не засвидетельствовала? — Не знаю, — взволнованно сказал Нотт. — Возможно, в большинстве случаев это первое, но, может, особенно могущественные волшебники могли бороться с этим и перехитрить древнюю магию. Например, Финеаса Блэка назвали так только потому, что его матери, Элле, пришёл сон (и она, что странно, различила, что это сон) о такой тусклой звезде, что было страшно назвать так своего ребёнка. Боясь за здравомыслие сына, хитрая Элла не стала называть его другой звездой, зная, что это не исправит положения, а нарушила традицию и дала ему имя Финеас. — Значит, эта древняя магия работает как проклятие Империус? — размышлял я. — Только, может, более сильное? — Я тоже думал об этом, — он кивнул.       Увидев, что к ним направлялся этот чрезмерно хмурый человек, я воздержался от дальнейшего разговора и откинулся на спинку стула. — Ваше расписание, — ровным тоном произнёс профессор. Передав его, он резко развернулся и взмахнул полами мантии, как будто хотел быть где угодно, но только не здесь. — Он драматичен, — сухо сказал я — Особенно по утрам, — согласился тот.       Трансфигурация была первым уроком, затем История Магии и Гербология. В книге, которую подарил мне Эрнмас, действительно содержался текст о каждом из этих предметов и даже больше, но автор всё время перескакивал с темы на тему, как будто ему было скучно писать о чём-то одном, и его мнение тоже всё время менялось. Он мог похвалить какое-то открытие, а потом сказать, что оно совершенно бесполезно, приведя разумные аргументы. Автор писал, как хороши усовершенствованные любовные зелья, потому что уровни привязанности, которые можно привить человеку с ним, безграничны: абсолютное доверие, родительская любовь (или любая другая платоническая), романтическая и т.д. и т.п.; но он также мог насмехаться, что спустя шестнадцать часов, если человек не получит ещё одну дозу усовершенствованного зелья, всё оцепенение спадёт. «Вас убьют во сне, невежественные дураки, — издевался он — или зальют в глотку собственное зелье, оставшееся в котле».       Конечно, я также практиковался в самых простых заклинаниях и читал несколько глав из учебников первого курса, но всё равно не мог быть уверен в собственной успеваемости. Со мной на факультете учились чистокровки, которые с самого рождения находились в этом мире, а значит обучались раньше; а я был полукровкой из магловского мира, которому приходилось занижать оценки в пользу кузена. — Идёшь, Поттер? — голос вывел меня из праздных мыслей. — Иду, — вздохнул я.

***

      Класс трансфигурации был светел и чист. На стенах висели картины людей, совершивших грандиозные открытия в этой области магии. В воздухе витал запах старого пергамента и цветочные духи профессора Макгонагалл. Слизеринцы, как и гриффиндорцы, заняли свою половину, и в море красных мантий нельзя было заметить зелёных — и наоборот. — Трансфигурация — это сложнейшая из магий, — начала она, — Кто может сказать, что она изучает?       Я медленно поднял руку, наблюдая, как нетерпеливо подрыгивает гриффиндорская девочка. После ухода Малфоя я смог позаимствовать «Законы трансфигурации». Книга была четвёртого года, но так как написали её лёгким языком, я уловил суть. — Да, мисс?.. — Грейнджер, профессор, — взволнованно улыбнулась та, заправляя волосы за уши. — Трансфигурация изучает превращение одного объекта в другой. Чтобы совершить превращение, волшебник должен представить себе конечный результат и взмахнуть палочкой. Считается, что трансфигурация схожих объектов считается самой лёгкой.  — Верно, мисс Грейнджер, десять баллов Гриффиндору. И как и многие другие, она имеет свои законы. На первом курсе вам будут известны два основных, — профессор Макгонагал взмахнула палочкой и на доске появились ровные схемы. Из неживого в живое Из живого в неживое — Как и сказала мисс Грейнджер, трансфигурация схожих объектов считается самой лёгкой, поэтому на первом уроке, как и каждый взрослый до вас, вы превращаете спичку в иглу. Вспомните, как выглядит игла: серебряная и заострённая, с маленьким ушком — и взмахните палочкой. Тем, кто до конца урока сможет выполнить превращение, домашнее задание не предоставляется.       Намочив перо тёмными, как смерть, чернилами, я аккуратным витиеватым почерком записал два закона с доски, а затем с любопытством посмотрел на спичку, дотронувшись до неё кончиками пальцев. Спичка сделана из серы, светлая, с тупым концом. Достаточно легко представить, как кончик заостряется, а вся она блестит серебром. Представить, как я настойчивее надавливаю пальцем, и алые капли крови катятся по бледной коже, причиняя тупую боль.       Я резким движением взмахнул палочкой, почувствовав приятное тепло во всём теле, и передо мной появилась идеальная, пусть и окровавленная игла. Я задумчиво усмехнулся. Даже так? Значит, трансфигурация проецирует любое намерение, даже если результат иной? Как интересно. — … если вы попробуете вложить больше магии. — … да, превосходно, мисс Грейнджер! Два очка Гриффиндору, я рекомендую вам только сильнее сосредоточиться.       Выдохнув, я закрыл глаза и представил, как салфетка мягко вытирает иглу, убирая всю кровь. Сначала она размазалась по всей игле, и та стала оранжевой, потом тускло-розовой и затем блестела чистотой. Я снова взмахнул палочкой. — … удивительно, мистер Поттер! Кажется вы унаследовали талант вашего отца, — я распахнул глаза, когда рядом со мной раздался звонкий голос профессора, и растянул губы в знакомой вежливой улыбке. — Благодарю вас, мэм. — Три очка С-слизерину, — с похожей, но не такой уверенной улыбкой, ответила она, запнувшись на названии факультета, как будто сам факт, что я там, причинял ей боль. — Попробуете превратить её обратно? — С удовольствием, — приятно ответил я, стараясь сосредоточиться и не отвлекаться на настойчивое присутствие профессора.       Обратная трансфигурация была и легче, и сложнее одновременно. Сложнее — потому что к ней требовался другой подход, а легче — потому что, как только вы его поняли, превращение происходило без палочки.       Перебрав несколько образов спички и даже свою реакцию на прикосновение с ней, я взмахнул палочкой, но ничего не произошло. Сузив глаза, я постарался вспомнить мысли, которые приходили ко мне во множество практик беспалочковой магии.       «Это было чем-то похоже на литанию», — с усмешкой вспомнил я. — «Как взывание к некому божеству». «Пожалуйста, пусть ему будет больно, ну пожалуйста, мне же так больно, почему ему нет?» или «Как бы мне хотелось, чтобы дверь открылась, я так хочу выйти, пожалуйста, я заперт уже два дня, пусть она откроется!»       Разумные аргументы. Всё всегда случалось после них. «Мне же так больно, почему ему нет?» или «Я хочу выйти, почему бы ей не открыться?». Я хочу. Мне нужно. Потому что это справедливо.       «Зачем ей быть иглой?» — подумал я. — «Конечно, я не нуждаюсь в игле сейчас. Она бесполезна. Она мне не нужна. Она ничем не сможет мне помочь. Спичка бы мне помогла. Как бы мне хотелось получить спичку!», — и я представил её с большей настойчивостью, запоздало взмахивая палочкой. — Ну и ну, прелестно, мистер Поттер! Пять баллов Слизерину за демонстрацию! — худое старческое лицо озарилось морщинами, как только улыбка стала ласковой. К концу урока только мне и Грейнджер удалась трансфигурация туда и обратно.