Гарри Поттер и учёба на Слизерине.

      Класс Истории Магии был мрачен. Мрачен не из-за выставления чьих-то черепов, затенённого света или картин с пытками, а мрачен из-за своей неприятной атмосферы. Холод пробирался в самую душу, скребя когтями, но в остальном оставался фантомным. Пол тянул вниз, как тянут на дно заблудших моряков сирены, заставляя почти упасть на колени.       Но это было иллюзией, и в следующий миг всё вставало на свои места, и холод отступал, как будто не хотел украсть все твои мысли, всё представление о мире, как будто не было этой всепоглощающей тьмы, — зрение прояснялось.       И тогда, поправив очки, из угла выходил профессор Биннс, и шёпот его был скучен, так как рассказывал он не с начала, а с середины, но не было известно — с середины учебника пятого курса или первого, — но в то же время он был завораживающе холоден. Если закрыть глаза, то шёпот расскажет вам о истории менее лицеприятной, он расскажет о злобности мира, о завоеваниях ради земель, о власти ради власти, о войне, которую следовало бы называть Великой Жадностью. — Пурунтий Скрытный был известен тем, что нападал он с армией ночью в чёрных доспехах, и мечи свои они натирали углём, чтоб не блестели они в свете луны. Под прицел попадали особо богатые и знатные волшебники, которые насмехались над гоблинами и говорили, что не платят они налоги черни, низшей грязи. В каком-то смысле Пурунтий был ироничен, ведь исполнил он желание своих недругов: носил только чёрное и всем союзникам велел носить, а тогда только рабы (а эльфы ещё не служили волшебникам) не красовались пёстрыми цветами, то есть чернь, как называли и гоблинов. — Век сменялся другим, — шептал профессор Биннс, наклонившись к спящим ученикам, но шепча в их души, умоляя выслушать. — Пурунтий Скрытный избавился от множества богатых знатных волшебников, после чего был отдан приказ повысить налоги. Гоблины пировали, но остальной волшебный мир голодал. Пурунтий уже не облачался в рабские чёрные одежды, мечи его армии гордо сияли в лунном свете. Скоро его звали не Скрытным, а Высокомерным, и высокомерие стало его падением.       Я закрыл глаза, расплавляясь в этом пламенном шёпоте, в правде и лжи, в богатстве и голоде. Всё слилось в одно, и не смел я писать, не смел затаить дыхание. — Он убивал рабов, которые говорили, как несправедлив он стал, как жестоки и бесполезны атаки, а ведь в начале он сам облачался в чёрные одежды и нападал на знать, защищая обделённых. Говорили, что честолюбие его не знает границ, что он самонадеян и не может убивать за каждое оскорбление. «Могу, — вкрадчиво отрицал Пурунтий, и черты его лица дико заострялись, — могу, и никто не смеет меня остановить. Раса гоблинов подвергалась нападкам волшебников слишком долго».       Но не смел я никого жалеть, ибо никто не был неправ, но и никто также не был достоин ни малейшего сожаления. Кровь, так много крови на людских руках. Сражения, переходящие в войны, и никто не оставался невинен, но лишь горячая дрожь пробегала по рукам от этой мысли, лишённая страха. — И тогда, слыша эти заветные слова, выхватила женщина нож, не могла она более пользоваться магией из-за недоедания, колени её тряслись. Агнесса, так её звали, смело направила его гоблину в грудь со словами: «Если ты не остановишься, я убью тебя». Тот обвёл серыми, как сталь, глазами её дрожащее тело, слёзы в уголках глаз, а затем издевательски махнул армии: «Приказываю не двигаться с места», — и оскалил клыки в усмешке, ожидая, что женщина поймёт, что не способна сопротивляться. Отчаянные глаза её бегали, прыгали, и сквозь пелену слёз издала она вопль настолько сильный, что поразился Пурунтий и не заметил, как вонзился нож в его чёрствое сердце. Гоблины, видя окровавленного повелителя, не смели сделать и шага под страхом нарушения приказа, и умер Пурунтий Высокомерный, и следующей ночью умерла отчаянная Агнесса.       И вдруг вся таинственность разрушилась, разлетелась на куски, только прозвенел звонок, и профессор Биннс своим привычным скрипучим тоном, как мел на доске, продиктовал: — Домашнее задание: эссе на три свитка пергамента. Описать, как действовал и чем руководствовался Пурунтий Скрытный с восхода власти (частота нападений, на кого нападали, общая цель) и до его смерти. Срисовать постепенно менявшееся расположение войск с учебника. Урок окончен.       Но никто не говорил о волнующем шёпоте, о людском страхе и сражениях и лишь жаловались на домашнее задание. Я скривил губы в презрительной усмешке, но тем не менее позволил Нотту идти рядом со мной до теплиц, где проводился урок Гербологии. В конце концов, он не виноват, что, как и многие другие, не умеет слушать.

***

      В теплице был спёртый и влажный воздух, — такой, что иногда не удавалось сделать вдоха из-за боли, облаком проникающей в лёгкие, сдавливающей горло. Растения разлеглись по углам — зелёные и красные, длинные и короткие, чавкающие, кричащие или сохраняющие безмолвие, но все, все без исключения тянущиеся к женщине в центре.       Профессор Спраут, за неимением лучшего слова, была солнечным человеком. Чуть полноватая, в тёмных свободных одеждах, которые скрывали грязевые пятна и с неизменной улыбкой, а на голове — коричневая, чуть вытянутая шляпа с прорехами.       Она обладала тем неловким очарованием, — не зацикливалась на профессиональных терминах, говорила спокойно и отвечала на каждый вопрос, но если чувствовала, как шёпот учеников становится всё громче, то как-то драматично замолкала, и лицо её теряло улыбку.       Она презрительно относилась к фаворитизму и ненавидела несправедливость в любом её проявлении, — даже если она заслуженна. Пресекались ей и издевательства в любом виде и любой форме.       Сосредоточившись на уроке, я с замиранием сердца посмотрел на болезненного вида цветок. Он угрюмо поджал лепестки, которые, казалось, не имели определённого цвета, а просто мягко блестели, напевая о боли и тоске. Сам цветок повис на тонком и длинном стебле, и рядом так же висели его собратья. — Этот цветок был назван Нежной Смертью, — спокойно начала профессор Спраут. — Он крайне чувствителен к магии. Если он почувствует волшебника, которого ранее никогда не чувствовал, а значит его ауру, его другое единение с магией, то цветок начинает имитировать пение — на деле, он уговаривает человека подойти к нему. Слышите? Вы находитесь достаточно далеко, поэтому не можете попасть под его влияние, но кто слышит эти неясные зовы о помощи?.. — Только самые прогнившие души останутся безразличными к вою цветка, потому многие подходят, зачарованные, и гладят цветок. Он раскрывается и из-под лепестков показывается красная спираль, похожая на язык, и, казалось бы, в ответной ласке эта спираль начинает закручиваться вокруг запястья волшебника. — Таким образом проникает язык Нежной Смерти под кожу, и затем снова сворачивает лепестки, отращивая новый. — Человек не может почувствовать, что под кожу ему забралась спираль, только постоянную слабость, пока она забирает магию, но он никак не может провести параллель с цветком и его состоянием. Если сравнивать, это похоже на один из видов одержимости — вы слабеете, пока не отдаёте контроль. Кому интересно, виды одержимости описаны в «Продвинутой волшебной теории» — это дополнительный материал для четвёртого года. — Нежная Смерть часто охраняет какой-то объект — секретный настолько, что кроме смерти нет пощады грабителю. Или используется в Святом Мунго, когда пациенту не могут оказать никакой помощи, и он без всякого движения мучается, застыв между жизнью и смертью долгое время.

***

      Уроки шли свои чередом, в то время как все слизеринцы, кроме Нотта и Малфоя, относились ко мне безразлично, но я видел, как наполняются их глаза интересом и как склоняют они головы в раздумье, но также что-то едко шепчут. Шепчут так тихо, что расслышать мне не под силу, или громко, но слух мой помутился — искусственно или нет. Подводя итог, слизеринцы были далеко не безразличны, но не так глупы, чтобы это показать.       Профессора всё ещё недоумевали, как Гарри Поттер может попасть на факультет лицемерия. О нет, они не говорили так открыто, но подразумевали. Я старался успокоить их, но не делал этого навязчиво — или если нет, то, наверное, не понять мне значение этого слова. Я старался быть вежлив, но в меру шутлив, подстраиваясь — как лучше всего получалось у меня — под особенности каждого профессора, и они неохотно потеплели, но всё ещё относились настороженно.       Большинство учеников, конечно, боялись. Они жались друг к другу, только завидев меня, и дрожь их била. «Что такого извращённого и тёмного он прячет в своей душе, что это заставило его примерить змеиное обличье? Змей ли он искуситель или змей, с которым приходит конец света?..» — я видел эти мысли в их глазах, пусть и не столь витиеватые; слышал оскорбления в коридорах, выкрикиваемые во всю глотку, которые я не осмелюсь повторять если не из смущения, то из простого такта.       Я думал, как решить эту проблему. Это было не так сложно, как казалось. «Слухи», — подумал я. Если кто-то не разнесёт их из достоверного источника, то их придумают, а как далеко может зайти людская фантазия? Убью ли я кого-то в Запретном Лесу из их знакомых в каком-то ритуале, никому не ведомом, или просто обману, как всегда делают слизеринцы?.. Это, конечно, был вопрос времени, и как бы весело это ни было и какой бы триумф ни охватил меня, если бы я перевернул всё с ног на голову, риск был велик.       Достоверным источником, конечно, был почти любой человек. Я не был очень общителен из-за детства, где главным правилом было «Не надоедай и просто не задавай вопросов», но старался адаптироваться. Я всё ещё не мог вести разговоров ни о чём или поддержать любую тему (особенно в волшебном мире), поэтому особого выбора не было. «Помощь с эссе или лёгкий разговор об общих интересах, где так или иначе затрагивается, как я поступил на Слизерин», — решил я. — «Может, только небольшие отклонения».       В этом решительном настроении я, одёрнув галстук, вошёл в класс Защиты От Тёмных Искусств, но завидев красный и зелёный, каждый на своей стороне, решил не подвергаться лишний раз нападкам слизеринцев и сел рядом с Забини. Конечно, лучше было бы сразу установить контакт, но это не обязательно.       Привычно нервный, с тюрбаном на голове, профессор Квиринус Квирелл вошёл в класс за двадцать секунд до звонка, оставив после себя запах гнилого чеснока. Он трясущимися руками разложил какие-то бумаги перед собой, затем вздохнул изо всех сил, открыл рот и… очевидно, услышал звонок, как и все остальные, закрыв рот и нахмурившись. С задних парт послышались смешки. Профессор дождался окончания трели и начал с неловким покашливанием: — Меня зовут п-п-профессор К-квиринус К-квирелл, и я б-буду вести у вас Защиту От Т-т-тёмных Искусств.       И он рассказывал об оборотнях, гнавшихся за ним в полнолуния, о вампирах, только и жаждущих его крови, но как он сумел ото всех отбиться. Рассказал он и о том, как выручил африканского принца от зомби, за что тот подарил ему тюрбан и множество подобных рассказов, к которым следовало отнестись скептично.       Всё-таки подвергнувшись зловониям, я почувствовал сильнейшую головную боль, какой до этого никогда не чувствовал, но сжал зубы и продолжил писать, пусть и несколько кривым почерком. «Сначала ты работаешь на репутацию, а потом репутация работает на тебя, — напомнил я себе. — Я только выставлю себя дураком, если посреди урока выбегу из класса». К концу урока я полностью абстрагировался от боли.       Перечитав конспект и остановившись на странном моменте с африканским принцем, я подошёл к Квиреллу сразу после звонка, желая одновременно и получить ответ на вопрос, и показать, что мне небезразличен его урок, каким бы бесполезным он ни был. — Д-да, мистер П-п-потер? — удивлённо спросил он, явно не предполагая, что кто-то задержится. Я одарил его смущённой улыбкой: — Видите ли, сэр, мне непонятен один момент, не могли бы вы прояснить, пожалуйста? Теперь он выглядел ещё более удивлённым, но и странно заинтригованным — последнее читалось в глазах: — Я слушаю, м-мистер П-потер. — Про африканского принца, — уточнил я. — Вы сказали, что спасли его от зомби, а он в благодарность подарил вам этот чудесный тюрбан. Признаться, я прибываю в растерянности. Почему вы не потребовали Долга Жизни? Может, я и не знаю африканских обычаев, но дарить тюрбан за спасение — немного нелепо, вам не кажется, сэр? Профессор Квирелл нахмурился, но я не мог сказать, играет он или нет: — Я бы не п-п-посмел так стеснять самого п-принца. Я спас его т-только п-п-потому, что с-считал это необходимым. В-вы считаете, я к-корыстен, мистер П-поттер?       Сначала я растерялся и судорожно размышлял — намекать на нечто подобное было ужасной наглостью, как же мне выкрутиться? Решение танцевало на периферии, скользило и взмахивало полами, но… Но вскоре я понял, что профессор проверяет глубину моих знаний, и глаза мои чуть расширились. Как интересно… — Вы сказали, что сделали это только потому, что считали необходимым. Конечно я бы тоже не мог оставить человека умирать! — с горячностью уверил я. — Но сами подумайте, сэр, разве не оскорбили тем самым вы принца? Разве не обесценили вы его жизнь, приняв тюрбан за спасение?       В карих глазах профессора зажегся огонёк — странным образом похожий на тот, какой появлялся у меня в крайнем расстройстве, ярости или чрезмерном веселье, — но почти сразу исчез. Он чуть улыбнулся, отчего щёки его приподнялись, и сказал саркастичным тоном: — «Д-дорогой друг. Кое-кто ук-к-казал м-мне, знак-комый чуть более других незнакомцев, что м-мог ты обидеться при нашем п-поспешном расставании, ибо не взял я Д-долга Жизни, обесценив тем самым жизнь твою. Я могу приехать на ближайших к-каникулах — на рождественских — и отдать, если п-позволит твоя гордость забрать собственный п-подарок из рук получателя, тюрбан, в-ф-вместо этого взяв Д-долг Жизни». Т-так ли мне н-н-написать ему?.. — Если считаете нужным, — и губы мои дёрнулись в ответ, и вышел я из класса с небрежным «До свидания, сэр».