Мир глазами слепого

Не знаю, сколько длился этот мрак. Я очнулся. Слышу какие-то приближающиеся шаги. Сам лежу на чём-то мягком и слегка пружинистом, наверное, на кровати. Только вот запах странный. Как в больнице. Воздух такой прохладный с примесью хлорки и плотной антисептической мерзости. Больницы я люблю. Но я любил бы здесь работать, нежели лежать пластом в качестве пациента. Захотелось повернуть голову, но она была строго зафиксирована. Попробовал открыть глаза, но они были принуждённо закрыты, словно их забинтовали. Что же случилось? — Рэй, миленький, ты меня слышишь? — тревожный голос принадлежал какой-то женщине. Откуда она знает моё имя? — Кто вы? — металлическим голосом задал я вопрос. — Сыночек, миленький, я твоя мама. — Ма-ма? Эмми, нет Элли. Вас,... тебя зовут Элли, — в голове всё кувырком, но самое страшное то, что темно. — Мисс, пройдёмТЕ со мной, — какой-то довольно приятный голос с низким тембром позвал женщину, которая является мне мамой. — Хорошо, доктор, — значит обладатель приятного баса — врач. Шаг за шагом. Звуки шаркающей обуви потихоньку приглушались, но я еле-еле слышал, о чём они говорят. — Элли, боюсь, услышанная информация тебя сильно расстроит, — почему он обращается к ней на «ты»? В знак уважения к даме мужчина должен обращаться только на «вы». Странно, откуда во мне заиграла интеллигенция? — Что с моим сыном? — сейчас мне показалось, что голос я знаю. Он такой родной и такой тёплый. Знать то, знаю, но откуда? — У него небольшая трещина одного из ребер, слегка повреждена перегородка носа, трещина второго грудного позвонка. Но самое ужасное, у него сотрясение мозга. Защемлён зрительный нерв, боюсь, твой сын никогда не сможет видеть, и к тому же повреждена память. Пока, мы не знаем сколько процентов памяти повреждено. Не исключено, что 70%. Элли, это очень плохо. — Боже, кто мог такое сделать? — голос мамы был совсем подавлен, было ощущение, что она вот-вот заплачет. — Я не знаю. Но врачи сделали небольшое заключение после обследования - его изнасиловали и избили. Кто-то, кто был главным, наверное, не рассчитал силы и ударил по голове. «Никогда не сможет видеть. Никогда... не... сможет... видеть. Не... сможет... видеть». Эхом звенели в подсознании три проклятых слова. Что значит не смогу видеть? Повреждена память? Меня изнасиловали? О боже, столько вопросов, но вряд ли смогут ответить те люди, которые не проявляют друг к другу уважения. И одна из этих людей моя мать. *** Сегодня меня выписали. И теперь я буду сидеть дома. Мне сказали, сколько я был в поликлинике — один месяц две недели и три дня. За этот промежуток времени я полностью ощутил, что значит быть совершенно слепым. Самое странное, у всех людей представление о слепоте такое — ничего не видишь, перед глазами сплошная чернота. Но это не так. Я не знаю, как выглядит чёрный, синий, красный, жёлтый; я не знаю, как выглядят цвета, о которых мне рассказывали в больнице, но перед глазами у меня точно не один нудный цвет. У меня калейдоскоп образов, клякс, и теперь это мой мир. Мне сказали, что я потерял память, однако со мной проводили какие-то процедуры, и я смог вспомнить только маму. Но мне до сих пор не верится, что каких-то моментов своей жизни не помню, мне кажется, что это не правда. Меня обманывают. Я, наверное, буду так думать всегда, до конца жизни. Меня отвели в какую-то комнату и оставили одного. Как мне кажется, я ходил час и ощупывал стены, какие-то картины на них, стол, кровать, стул, фортепиано. Фортепиано? Что оно здесь делает? Почему оно здесь стоит? Наверное, мама хочет, чтобы я занимался музыкой. Нащупав стул, я сел, также на ощупь открыл крышку и коснулся клавиш. По телу пробежалась искромётная волна, такое знакомое прикосновение, но в то же время новое. Так странно. Я слегка приложил силу и в уши врезались шесть нот. До, ре, ля, ми, си, до. Откуда я знаю их названия? Всё так странно. Руки сами стали наигрывать мелодию, а перед глазами у меня появился просто фейерверк. Искры разбрызгивались в разные стороны, на глазах наворачивались слёзы. Тук, тук, тук — в дверь кто-то стучит. Это не может быть мама. Она бы сразу зашла без стука. Кто же это? — Войдите, — тяжёлые шаги. После того, как я ослеп, я стал больше доверять другим чувствам, больше всего - слуху. Я лежал в больнице довольно долгое время, и ни у кого не было таких громких и тяжёлых шагов. Значит, обувь представляла собой что-то на подобии грубых ботинок. Звук шагов мне был довольно знаком. И снова вопросы. — Привет, Рэй. Меня зовут Билл. Я буду у вас..., — он резко остановился, будто чего-то испугался. В комнате воцарилось напряжённое молчание. — Продолжайте Билл, кем вы у нас будете? — Я буду твоим надсмотрщиком. — Нянькой? — Д-да, — его голос был очень приятный и слегка звонкий. Только вот он чего-то боялся, и это отражалось дрожанием его голоса. Наверное, я выгляжу пугающе. — А можно мне вас потрогать? Просто я всегда так узнаю, как выглядит человек. — К-конечно, — может он заика, но в самом начале голос был уверенней. Что случилось? Ладно, я протянул руку. — Пожалуйста, подведите меня поближе к вам, — он ничего не ответил, я просто почувствовал, как тёплая рука схватила меня и аккуратно притянула к себе. Без стеснения я шагнул на встречу и уткнулся лицом в грудь. От Билла пахнет очень приятно. Интересно, что это? Ваниль? Я сделал полшага назад, а он все стоял, как столб. Протянув руки, я нащупал воротник кожаной куртки. Очень мягкий и приятный материал. Затем я решил слегка раздвинуть руки и положил их на плечи. Были шипы, но не острые. Я спускался ниже. Лёгкая майка и твёрдый пресс. Ещё ниже. Ремень череп. Я остановился, чтобы не очень смущать парня и не трогать его гениталии. Теперь мне хотелось узнать его лицо. Руки сами собой его нашли. Билл был выше меня где-то на 10 сантиметров, может чуть больше. Кожа была такая нежная, шёлковая. Я добрался до висков и заметил, как напряжены его вены, они так пульсировали. А прическа была забавная. Приподнятая чёлка. Такая колючая. На голове был бардак. В ушах гладкие гвоздики. Не знал, что мужчины носят серьги. Правая рука случайно оказалась на его губах. Они такие тёплые и слегка влажные. Я слегка провёл по ним большим пальцем и ощутил всю их мягкость и пухлость. — Спасибо, теперь я знаю, как вы выглядите. — Я очень рад. Надеюсь, мы сдружимся. И, пожалуйста, обращайся ко мне на «ты». Не хочу чувствовать себя стариком, — его голос прибодрился, но стоя рядом с ним, я всё ещё чувствовал, как бьётся его сердце. — Хорошо. Стариком? Почему же? Сколько тебе лет? — по голосу я бы дал от двадцати до двадцати пяти лет. — Двадцать четыре. — Ого, а мне шестнадцать. Ты, возможно, где-то учишься? А таким способом будешь подрабатывать? — Нет, я не учусь. Я уже работаю — пою, хочу открыть группу, но нет музыкантов. Поэтому прохлаждаюсь на всяких посиделках, пою на праздниках. Как-то раз был ведущим дня рождения. А теперь денег совсем не хватает, вот буду подрабатывать. — А чем мы займемся? Ты знай, я до потери зрения был мальчик любопытный. Придется тебе удовлетворять моё любопытство. — Постараюсь. Чем займемся, спрашиваешь? Я тут слышал, как ты играл. Может, мне ещё что-нибудь сыграешь? Я бы не отказался послушать. — Конечно, — он взял меня за руку и отвёл к стулу, который был ещё тёплый. Я положил пальцы на клавиатуру и начал рисовать себе картину образов. Все переливалось. Было так красиво. Я понимал, что разукрашиваю своё полотно звуками музыки, которые исходят от сердца. Голова закружилась. Перед глазами встало какое-то лицо парня с невероятными глазами, как у хамелеона. В ушах были чёрные гвоздики. Я не удержался, и чуть было не рухнул со стула, меня подхватили руки Билла. На своем лице я чувствовал его тёплое дыхание. Не успел я поблагодарить его, как его губы прильнули к моим. Странно, но я не нашёл в себе возмущения, агрессии, ярости. Но в то же время, не отвечал взаимностью. Он просто целовал меня в губы, а потом резко отстранился. Лёгкий холодок пробежался по моему лицу. — Прости, Рэй.