Реверсия

— Если этого не сделаешь ты, то это сделаю я, — ровным голосом говорит Тэхён, пытаясь заварить себе чай. Дело непростое в нынешней ситуации. — А потом ты об этом пожалеешь. — Отравишь меня? — бурчит Чонгук, пытаясь нарезать огурцы для будущего рагу. — Конечно. Ты крысиный яд купил? — Тэхён спрашивает серьёзно. — Своего яда тебе жалко, змеюка? — бубнит Чонгук себе под нос. А Тэхён слышит, но упорно делает вид, что не. Чонгук на кухне – то, чего Ким никому бы не пожелал, но у них нет выбора. Тэхён калечиться не хочет, его максимум – почистить овощи, что-нибудь нарезать, а в остальном пока что приходится полагаться на Чонгука. Тот на самом деле только больше ворчит о том, что ничего не умеет. Умеет выводить Тэхёна из себя, значит, и готовить научится. Точка. И так Чонгука пытают уже почти неделю. Чимин до сих пор не появлялся, только звонит, беспокоится, поливает цветы Тэхёна, дрожащим голосом рассказывает о том, как ему страшно подниматься в его квартиру. Поэтому Чонгук был вынужден сам ехать в супермаркет, который находится от них в часе езды. Тэхён оставаться в одиночестве напрочь отказался, попёрся с ним. Чонгук понимает и принимает его состояние, но его, честно признаться, порядком подзадолбало носиться с Тэхёном как с ребёнком. Он стал больше требовать, он как будто специально ссылается на то, что этот дом новый, ему незнаком, а потому Чонгук должен сам, должен помочь, обязан. Чонгук может, ему не сложно. Но в чём у Тэхёна проблема взять и нарезать эти сраные овощи, он не понимает! Он ненавидит готовить, ненавидит кухню и еду в сыром виде. И он скучает по прежнему Тэхёну, который выносил ему мозги чуточку меньше, чем сейчас. Чонгук старается, Чонгук пытается, подстраивается, делает всё, о чём его просят, а после ненавистной готовки делает то, о чём не просят никогда: выгуливает Тэхёна, даже если тот сопротивляется. А сопротивляется он всегда. У Чонгука тоже стресс от пережитого, неисчерпаемое чувство вины и беспокойство. С одной стороны мистер Ким, который шлёт ему сообщения каждый день, звонит, какого-то чёрта благодарит за то, что Чонгук спас его драгоценного сына, с другой стороны – понимание, что никакой благодарности он не заслужил, потому что никого не спас. Но мистер Ким пытается платить ему деньги за работу сиделки, прощает такую глупость, как проникновение в его дом, полагается на Чонгука, лишь бы с Тэхёном всё было хорошо. Лишь бы Тэхёну было хорошо. А Тэхёну, как Чонгуку кажется, просто зашибись мучить его день ото дня. Тэхён считает так же. Чонгук наглый, заносчивый и неуправляемый с тех самых пор, как он дал ему капельку воли. Он внаглую врывается в спальню Тэхёна по утрам, потому что научился вставать в то же самое время, кормит Пича, постоянно ворчит о том, что животному не место в постели Тэхёна. Как будто Тэхёна это волнует, ей-Богу! А потом, как будто назло, помогает одеться. Одевает на Тэхёна рубашку, сам застёгивает, пока Ким смирно стоит и думает. Много думает, доводит себя до мигрени. Понимает, что сам позволяет, что своими отказами даёт больше поводов для лишних разговоров и действий. Поэтому пока Тэхён позволяет себя одевать, Чонгук держит рот на замке. Зачем ему это нужно, неизвестно, да и не то чтобы Тэхён горит желанием узнать. А с Чонгуком всё просто: готовить ненавидит, одевать Тэхёна ему, как оказалось, очень нравится. Он выбирает любимые рубашки и штаны, сам справляется со всеми застёжками. В этот момент он может трогать, может касаться. Ненавязчиво, незаметно, может просто находиться к Тэхёну очень близко, наблюдать за ним, иногда осторожно целовать. Без напора, не наседая, ничего не требуя взамен, даже ответной реакции. Чаще всего это просто его губы на мягкой щеке Тэхёна, может быть, на скуле, единожды – чуть ниже, на шее. В тот день ему всё-таки досталось. Может быть, поэтому Тэхён его и мучает. Наверное, он надеется, что Чонгук осознает свои ошибки, перестанет. Но если так, то почему каждое утро стоит, опустив взгляд? Не удивляется, не злится, совсем никак не реагирует, только медленно моргает и даже прикрывает глаза, когда утренний ритуальный поцелуй случайно приходится в губы? Это его ни к чему не обязывает, он выше по статусу, даже мог бы не терпеть подобное отношение к себе, но терпит. Зачем, почему? Нравится?.. Чонгук не видит черты, которую ему нельзя переступать, он ходит вокруг да около, а потом топчется на месте, боясь выйти из их общей зоны комфорта. Ему бывает очень страшно. И если страх за жизнь Тэхёна отошел на второй план, пока они в безопасности, то страх за то, что будет с ними дальше, только усиливается. Растёт и сжирает Чонгука изнутри день ото дня, и только присутствие Тэхёна дарит покой. Пока он рядом, они есть, даже вот так: неоднозначно, неозвученно и скромно. Они держатся друг за друга, боятся отпустить, и представить страшно, что будет, когда их пути разойдутся. Если разойдутся. Чонгук всегда надеется на лучшее. Однако это всё по-прежнему не отменяет того факта, что капризы Тэхёна раздражают его просто смерть как. Очень. Иногда до трясучки. Иногда Чонгук очень хочет спросить, какого это хрена кулинарные навыки Тэхёна вот так взяли и атрофировались? Иногда просто хочет пойти покричать на опушке леса. От настроения зависит. А Тэхёну на самом деле совсем невесело, вернулась паранойя. И пока Чонгук утром рядом с ним, пока донимает его своими телячьими нежностями, у Кима не возникает вопросов. Он знает, кто находится рядом с ним. Когда Чонгук на кухне и ворчит как старая бабка, Тэхёну спокойно. Когда его тащат на прогулку по лесу или у озера, когда Чонгук не молчит, когда болтает без умолку, потому что злится, – Тэхёну спокойно тоже. А потом неизбежно наступает ночь. Тэхён чувствует её, слышит. Птицы замолкают, вода успокаивается, зато ветер начинает выть колыбельные. Чонгук говорил, что штор в спальне нет, что Тэхён у всех белок на виду, будет портить им психику, шутил. И тогда это действительно было смешно, но теперь чувство, как будто за Тэхёном кто-то наблюдает, не покидает его. Он лежит по полночи без сна, из-за этого начал вставать позже, из-за этого у него нет сил на злость. Он со спокойной душой сносит чужое недовольство, много молчит, очень много слушает. Он проверяет время, стальной женский голос сообщает ему, что уже за полночь. Чонгук наверняка спит, а Тэхён дышит тяжело, шумно, вслушиваясь в звуки ветра. Ветки скребут по окну так громко, невозможно уснуть. Вокруг темнота хоть глаз выколи, сколько Тэхён не пытался, он не может... не может видеть. И спать он тоже не может, потому что страшно. Потому что где-то там его, возможно, ищут, где-то там человек сходит с ума из-за мыслей о нём. Там умер парень, которого Тэхён сбил, он даже как будто слышал его облегчённый выдох, когда аппарат жизнеобеспечения утих. Он оплатит похороны, возьмет на себя все расходы, хоть и понимает, что Дживону уже ничем не помочь. Ему прописана смерть. Что-то громко бьётся об окно, и Тэхён распахивает глаза по инерции. Он садится на постели, прислушивается, но не слышит ничего, а затем ещё один глухой стук, как будто кто-то ходит там. Прямо перед ним, но Тэхён не видит. Рука сама тянется к телефону, он делает дозвон Чонгуку, слышит его телефон в гостиной, сбрасывает и ждёт. Ждёт, ждёт и ждёт. Тэхён старается не паниковать, снова набирая чужой номер, а потом дверь в его комнату открывается, и он так и замирает с телефоном в руке. Слушает. Из динамика льются гудки, в гостиной трезвонит телефон Чонгука, и только когда сам Чонгук сонно хрипит: — Я не буду тебя развлекать только потому, что ты не можешь уснуть. Тэхёну становится легче. Он сбрасывает звонок, почти не шевелится, когда кладёт телефон на место и молчит. Чонгук терпеливо ждёт, стоя на пороге спальни, и Тэхён наконец говорит: — В окно что-то ударило. Чонгук, вопреки его ожиданиям, не вздыхает тяжело, не ворчит, что это всего лишь ветер, что его необязательно было будить ради такого. Он щёлкает замком, открывает дверь на террасу, впуская в комнату прохладу, проверяет обстановку и возвращается. — Шишка, ветка, может быть, заблудшая птица прилетела тобой полюбоваться, — немного лениво объясняет он. — Птицы ночью спят. — А шишки нет. Ставлю на них. Мне посидеть с тобой? Могу укачать, спеть колыбельную. Чонгук трёт заспанные глаза и зевает, а Тэхён, даже если и хотел бы, чтобы с ним посидели, никогда об этом не скажет, поэтому упёрто молчит. Его молчание никаких вопросов не вызывает, но Чонгук почти не верит своим глазам, когда Тэхён... выглядит виноватым? Он сидит неподвижно, взгляд опущен, испугался, переживает за свою жизнь. Чонгук тоже очень переживает, понимает, что Тэхён для таких громких просьб слишком гордый, либо просто не умеет говорить о подобных вещах. Чонгук от него вообще мало чего личного слышит, только лишь поверхностное и сплошные указы. Он забирается под одеяло, укладывается рядом с отвернувшимся от него Тэхёном, и пытается уснуть. А Тэхёну хорошо, паранойя его отпустила, потому что рядом есть зрячий. У него на душе очень спокойно, когда Чонгук поблизости. Почти не страшно, можно спать, и Тэхёна даже клонит в сон, а потом он чувствует руку на спине, горячее дыхание в шею и прикусывает язык. Он не подумал... Но и Чонгук ведь должен понять его, должен оставить... не должен трогать, наглеть ещё больше и... Ему и так многое дозволено. Наверное, это уже перебор. Но Тэхён не шевелится, когда Чонгук просто двигается ближе. Его ладонь всего лишь скользит через талию на живот, как будто Чонгук обнимает, и спорить глупо, это очень успокаивает. Он устраивается удобнее, согревает своим теплом, рука у него горячая, Тэхён чувствует даже через пижаму. А Чонгук не видит границ не потому, что наглый, а потому что их ему не обозначили. Он не знает, где черта, что можно, а что – нет. Он пробует наугад, интересуется, как будто ему не может быть страшно. Страшно, конечно. Очень. Но человека себе хочется больше, поэтому рискует, хоть и боится быть отвергнутым. Любовно целует в косточки на шее, вкладывая в это не своё желание, а заботу. Если бы Тэхён и правда попросил, Чонгук и укачал бы, и спел, и сплясал для красоты картины. А пока он не знает, чего конкретно от него хотят. Очень сомневается, что его желания и желания Тэхёна совпадают, но всё равно скользит рукой по его животу всё ниже. Не удивляется, когда его запястье сжимают пальцами, останавливают, разве что немного расстраивается и говорит негромко: — Мне хотя бы знать: ты ведь терпишь меня не потому, что боишься, будто я брошу тебя здесь одного, если получу отказ? Может, тебе всё-таки неприятно. Вдруг ты совсем не хочешь, — его голос звучит спокойно, обжигает нежную кожу. Тэхёну приятно очень. — Я ведь не понимаю, почему ты меня не отталкиваешь, но и не подпускаешь к себе. Хотя бы знать: не зря ли я тебя для себя берегу? — Если зря, то перестанешь беречь? — хрипит Тэхён, поджимая пальцы на ногах. Неприятно. — Для себя – перестану. Для кого-то другого – сберегу. Одного не оставлю, не волнуйся. — Чимина на помощь позовёшь? — Сам с тобой справлюсь. А потом уйду, когда попросишь. Не стану возражать. — Сбежать хочешь? — хмурится Тэхён, а Чонгук вздыхает: — Ты не понимаешь. Никуда я от тебя не хочу, не захочу, даже если попросишь, но мои желания с твоими требованиями редко переплетаются. Никогда, точнее, — Чонгук тычется носом ему в затылок, Тэхён до сих пор крепко держит его руку. — Привязался, понимаю, что очень виноват в первую очередь перед тобой, уже потом перед остальными. Я хочу как лучше, но получается как всегда – хреново. Это моя жизнь, по-другому не умею. Поэтому сейчас я не понимаю: я с тобой зря пытаюсь или из этого всё-таки что-то выйдет? Может, я нас обоих мучаю? И тебя своим вниманием, и себя. Тобой. А Тэхёну от его слов очень печально: его отпустят, если он прикажет, потому что главный, потому что его голос решающий. Может, он наоборот не хочет, чтобы его слушались? Чонгук с этим, кстати, замечательно справляется, когда не надо. А когда надо, чтобы пошёл против, – глупо следует указам. Как будто Тэхён всегда принимает правильные решения, как будто знает, что делает, и умеет держать ситуацию под контролем. Не умеет он ничего, но никогда в этом не признается. По статусу не положено. — Если я сейчас скажу оставить меня в покое, ты оставишь? — задумчиво интересуется он, а Чонгук утыкается лбом между его лопаток и выдыхает: — Оставлю. — И ты этого хочешь? — Очень не хочу, так что не говори. Тэхён и не говорит. Он не хочет, чтобы его оставляли. Если сейчас идёт речь о его желаниях, о том, что Чонгук просто хочет знать, что Тэхён не так уж против его заботы, то должен ли он... Что он должен? Оттолкнуть или поддаться? Он не готов отдавать что-то в ответ, он не умеет, но Чонгук, вроде, не требует? Только разрешения просит, да так проникновенно: у Тэхёна мурашки повсюду от его слов. Искренних. Поражает. Так он сам тоже не умеет, невольно проникается уважением к тому, что Чонгук всегда решает проблему на месте, не тянет с ней до победного, а просто говорит, что чувствует и что думает по этому поводу. Тэхён в такие моменты теряется, задумывается, многое переосмысливает. Он дышит тихо, прикрывает глаза, они ему даже зрячему ничем сейчас не помогли бы в такой темени. Лицо не выражает никаких эмоций, когда его хватка на руке Чонгука ослабевает, когда он сам чужой ладонью задирает свою рубашку. Чувствует, как Чонгук весь активизируется, нежно гуляет пальцами по его голому животу, а потом ныряет рукой под резинку штанов. Не церемонится. Тэхёну и так жарко и стыдно, ещё и Чонгук горячий как печка. Жмётся ближе, как щенок радуется брошенной косточке, целует в шею, кусает, лижет. Тэхёна прошибает дрожь, когда он чувствует грубые пальцы на своём члене. Его так никто не трогал, совсем не по-девичьи, далеко не робко, Чонгук знает и не боится сделать что-то не так. У него большие, сухие ладони, что тоже очень непривычно, пальцы двигаются рвано, резко, собирают чувствительную кожу в складки, а Тэхён чувствует его всего позади себя. Чувствует губы вокруг мочки и язык на ней. Крепкие бёдра, в которые упирается своими, даже стояк Чонгука, твёрдый, рядом со своей задницей. Тэхён с этим разбираться не станет, с него достаточно того, что он всё-таки подпустил и поддался. Это уже стресс, это уже плюс одна бессонная ночь. Он очень давно не снимал напряжения, поэтому ощущает всё острее. Это ещё и чужие руки, это первый раз не с кем-то там, а с мужчиной. С таким же, как он сам, и это дико, и возбуждает. Тэхён горячо выдыхает, чувствуя, как его толкают носом под скулу. Задирает шею, позволяет себя целовать, разрешает себе наслаждаться чужими прикосновениями. Прямо сейчас не стыдится этого, не жалеет, потому что приятно, потому что очень хорошо. Удовольствие впивается в кожу иглами, Тэхёну очень хочется уткнуться лицом в подушку и застонать. И стонать, и стонать, пока не охрипнет, но Чонгук гуляет губами по его шее, по кадыку, скуле и всему, до чего может дотянуться, не даёт от него закрыться. Ему и правда можно. Ему дали шанс, и нет больше смысла мучить себя неизвестностью. Ему хорошо уже оттого, что Тэхён отдаётся, разрешает. Шея того покрылась испариной, и лоб, и виски, и Чонгук доводит его до грани, до головокружения своим горячим дыханием, близостью, хриплыми речами в самое ухо о том, что всё-таки для себя... Сбережёт для себя, не для кого-то. Тэхён не слышит, у него звенит в ушах из-за истомы, губы сами подставляются под чужие, немного безучастно принимают ленивые поцелуи и тут, и там, как будто так быть и должно. Может, и должно. Да и чёрт с ним, с этим Чонгуком, пускай бережёт для себя, если так уж хочется. Сам напросился, Тэхён возражать не станет. В особо хорошие дни, может быть, и сам не побоится снизойти до взаимности. Быть может... Он не против повторения.

*****

— Мальчики, буду третьим! — орёт Пак. Тэхён не сразу понимает, кто издаёт эти громкие и раздражающие звуки, а потом чувствует шевеление Чонгука, который обнимает его, а потом Чимин бьёт по кровати рукой, гремя цацками. — Вы чё, совсем охренели?! На новом постельном! — он делает страдальческое лицо, тыча пальцем с огромным кольцом в виде цветка в Чонгука. Высокая мода. — Я по доброте душевной вас пустил, вы чего тут устроили, ироды?! Сам будешь отстирывать! — Отстираю, — бубнит Чонгук, а Тэхён сидит на краю кровати и соображает. А когда понимает, о чём те говорят, раздражённо вздыхает. — Нечего здесь отстирывать, — недовольно ворчит он, причёсывая волосы пальцами. — Есть, но совсем чуть-чуть, — сонно отзывается Чонгук. Тэхён бы его удушил, за то, что он такой тупой. — Нечего, я сказал. — Нет, я уверен, что убрал не всё, — хрипит самоубийца. Тэхён его своей подушкой добивает, припечатывая, как он думал, по голове. Но Чонгук ту спрятал подальше от криков сумасшедшего друга Кима, поэтому притягивает подушку Тэхёна к себе и обнимает её, даже не думая вылезать из постели. — Тяжёлая ночка? — вскидывает брови Чимин, на что Чонгук согласно мычит из-под подушки. — Я там, значит, по психотерапевтам бегаю, в себя прихожу, цветочки его поливаю, переживаю, чтобы не подохли, чтобы дом стоял на месте, а он здесь... — Дом-то куда денется? — Тэхён полусонный и понимает только половину сказанного. — Твоя бетонная натуральность куда-то же делась, — разводит руками Чимин, а Ким замирает у шкафа. Хмурится, пытается понять. Понимает, скрипит зубами, злится! Его и натуралом уже не считают! — Никуда она не делась. — Ты сказки эти отцу своему рассказывать будешь, когда он с тебя наследника потребует, — Чимин не привык нежничать и выбирать выражения. Он находит Тэхёну одежду, пихает в руки, а тот стоит истуканом. — Тебя ещё одеть, может? — язвит Чимин, на что Чонгук кряхтит, выбираясь из постели: — Я сам. Пак звенит браслетами, указывая на него пальцем, тараторит о том, что Тэхён ещё и врать умудряется, что он совсем разнежился и покладистым стал. И на полном серьёзе просит их не трахаться в этой кровати, а то постельное придётся везти в химчистку. — Может, вам чего купить надо было для этих дел? — тут же искренне беспокоится, а Тэхён так и стоит с тряпками в руках. — Мне никто ничего не говорил, хотя я купил всё, что может пригодиться. — Пак Чимин, — грозно звучит голос Тэхёна. Он не даёт Чонгуку забрать у себя одежду. Принципиально одевается сам, отмахивается от его рук, потому что это утро слишком... Просто слишком. Тэхён ни с кем не спал и не собирается, не будет ни вставлять, ни подставляться. С него потрясений достаточно. Ещё и перед Чимином почему-то стыдно. Наверное, потому что рот свой на замке держать не умеет. — Никто ни с кем не спал, угомони свой гей-радар, — цедит Тэхён. — Раз сработал, значит, есть на что, — снова лезет не в своё дело. — Ты кого обмануть пытаешься? Меня? Этот вот всё подтвердил. — У этого вот просто чувство юмора дурацкое. Чонгук смотрит очень недовольно, хоть и понимает, что Тэхёну до принятия их какой-либо близости, как до луны. Его отрицание предсказуемо, но всё ещё неприятно. Как будто его желания и то, что происходит между ними – заранее мимолётно; как будто это невсерьёз и ничего не значит. Чонгук не знает, что для Тэхёна это значит очень и ещё как, просто не надо вот так на него наседать. Не надо давить и заставлять признаться в том, чего он не делал. Было и было, дальше-то что? А если бы Чонгук его ещё и одел при Чимине? А если бы потом поцеловал? Не ему потом отвечать на вопросы Пака, к тому же у Чонгука, в принципе, с откровениями проблем не наблюдается. Тэхён – не Чонгук, и у него проблем много. Очень. Откровения – это всё-таки личное, это то, что глубоко, бережно хранимое; то, что страшное, наружу никогда не просится. У Тэхёна правда таких желаний не возникает, открывать перед кем-то душу – не для него. Он боится пожалеть. А Чимин видит его резкую смену настроения, понимает, что опять, кажется, перегнул. У него язык как помело, не умеет он его за зубами держать. Кому высказываться-то, кроме как Тэхёну и личной маникюрщице? — Разберись-ка с пакетами, — Чимин кидает полуголому Чонгуку ключи от своей машины и втягивает слюни обратно. — И футболочку свою прибери. Не пялится, не пялится. Мальчик не его, у Тэхёна, вроде как, к нему какие-то позывы. Не рвотные, уже хорошо. Тэхён на словах о футболке очень хочет выйти в окно. Подышать. Чонгук ей вчера вытирал, убирал... Он шарит руками по окнам, нащупывает замок, толкает створку и выходит босиком на террасу, вдыхая холодный воздух полной грудью. — Ты нормальный по такой холодрыге босиком шариться?! — Чимин чуть ли не за шкирку тащит его в дом. Сам застилает постель, даже не поморщившись, складывает пижаму Тэхёна, а тот сидит и ждёт. Чуда, наверное. Чимин – это всегда очень много шума и нескончаемая суматоха. Тэхён уже устал. Он бы не выжил здесь с ним. — Я твоему зверю тоже еды купил, — говорит Чимин, присаживаясь рядом. Ну да, Чонгука ведь тоже надо чем-то кормить, но с другой стороны... — Не надо было, — ровным голосом, тихо говорит Тэхён. — Я бы его в лес за кабанами отправил. — Так он ведь маленький ещё совсем, — сюсюкает Чимин. Чонгук-то маленький? Тэхён до сих пор чувствует его руки, его грудь позади себя и бёдра. Его дыхание. Дрожь пробирает... Приятная. — Правда, маленький? — хмурится Ким. Может, у него с ощущениями что-то не так. — Ну конечно! — Чимин гремит кроличьей клеткой, сажает животное Тэхёну на колени, а сам сидит перед ним на корточках. — Я тебе за этого милашку любую твою кислую мину прощу. За второго милашку тире альфа-самца – тоже. Он и слова не сказал, что я его одного за пакетами отправил. Совсем парня загонял. — Ты сам сказал: он своё место знает, — Тэхён осторожно гладит кролика. Понимает, что Чонгук опять будет ругаться, если тот нагадит на постель. — Знает. Но я не думаю, что ему надо об этом постоянно напоминать. Вдруг обидится? — пальчики Чимина проскальзывают между пальцев Кима, он расслабленно дёргает его за руку, гремит железками и улыбается. Он-то знает на что давить, Чимин умеет найти подход к своему якобы бессердечному другу. — Он грустным ушёл, — продолжает давить на какую-то совесть Пак. — Ну, не прям грустным, но супернедовольным точно. У вас правда ничего не было? Если в «ничего» Чимина входит секс, то нет, у них ничего не было. Зато было кое-что, но Тэхён по натуре своей не в силах выдавить из себя подобное признание. — Нет, — неоднозначно звучит в ответ. — Нет или было? — Нет, — выпаливает Тэхён и пихает животное Чимину. Тот хмурится, окидывая Кима взглядом с ног до головы, который мигом исчезает в коридоре, кажется, натыкаясь на Чонгука. Чимин-то понимает, что Тэхёну непросто принять нового человека в свою жизнь, дело даже не в Чонгуке. Дело в том, что Тэхён никому не доверяет до конца, даже Пак Чимину. Тэхён самому себе до конца не верит, постоянно пытается запихать правду поглубже, отказывается принимать очевидное. То, что видно всем. У Тэхёна политика простая: что было, то прошло, а что не прошло, того просто для него не было. С Чонгуком так не получается. Он есть здесь и сейчас, между ними ещё ничего не прошло, только началось, продолжается? Тэхён не знает, как это назвать, он отвык от отношений, от близости, от того же интима. Он и забыл, насколько огромным спектром чувств располагает. И с Чонгуком всегда по-разному: неделю назад они как кошка с собакой – это злость, это ярость и негодование, а уже вчера – они в одной постели. И это забота, желание, страсть. Нежность?.. Тэхёну очень тяжело. Он никогда не чувствовал себя настолько виноватым за ложь Чимину, который и так всё понимает. И помимо вины, он чувствует себя идиотом. Как будто за влечение к мужчине его пустят под трибунал, как будто за желание быть важным для кого-то его расстреляют на месте. Он молчит, сидя за кухонным столом, пока Чимин помогает разбирать Чонгуку пакеты, не слушает, о чём те говорят, не обращает внимания, что фразы Чона сухие и колкие. Он слышал. Слышал их разговор и злится на Тэхёна за это ребячество, за несерьёзность и наплевательское отношение. Ну не было, так не было, хорошо. Чимину, может, и правда об этом знать необязательно, всё-таки это личное. Но Чонгука вот прям бесит, раздражает и вообще нервирует. Он понадеялся, что они вчера всё решили, что ему шанс дали, но Тэхён принимать случившееся отказывается. Просто отказывается признавать Чонгука, но тот обещал не давить. Не станет, раз дал слово, но такого отношения к их ситуации он не разделяет. Им не надо пользоваться, не нужны ему интимные поблажки, ему Тэхён нужен со своими глупыми заморочками и дебильными цветами в горшках. Вот так просто. У Чонгука вообще редко бывает сложно, они и в этом с Тэхёном очень отличаются. Он настолько раздражённо вздыхает, что Чимин легонько бьёт его по плечу, машет пальчиками, обращая на себя внимание. — Окей? Что там окей? О чём он вообще говорил? Чонгук кивает, мол окей, согласен, хотя понятия не имеет, о чём речь, и Чимин это видит. Тот о его состоянии интересовался, потому что чувствует, что обстановка стала напряжённой. Но это не его дело, не его отношения, не будет больше лезть. И так, кажется, нахеровертил своими вопросами. Обстановку у него сгладить не получается, а у Тэхёна звонит телефон. Номер неизвестен. На кухне все вмиг под напряжением, когда он берёт трубку, а потом машет рукой замершим, обращаясь к офицеру полиции. Чонгук успокаивается ненадолго, пока Тэхён не говорит, что им нужно в город. Ничего серьёзного, формальности, но съездить надо, как только появится время. А у них этого времени завались, только вот Тэхён почти сразу забывает о разговоре. Настроение в ноль, и он плетётся до ванной, чтобы смыть с себя утреннюю усталость. И вчерашнюю ночь, и Чонгука, и его прикосновения, и поцелуи, которые до сих пор огнём горят на коже. От них очень жарко. Воспоминания душат, чужой шёпот из них выбивает Тэхёна из колеи, заставляет теряться, потому что нравилось. Нравилось, чёрт побери. Он пытается найти вентиль, шарит руками по раковине, находит кран, по неосторожности сбивает что-то на пол. Не видит, не знает, но в ушах звенит, а в ноге внезапная боль – наступил. На стекло. Чимин прибегает на шум первым, также первым впадает в панику, когда видит кровь и осколок стекла, торчащий из стопы. — Нет, нет, нет, — шепчет Пак, размахивая руками. — Скорую... скорую! Чонгук, звони в скорую! — Он не умирает, — спокойно объясняет тот, осторожно усаживая Тэхёна на край ванны, но Чимин, вообще-то, ему не верит. — Тэхён, ты как? Тэхён? — Пока жив, но чувствую, что силы на исходе, — и правда почти из последних сил шутит Ким. Чонгуку сегодня как-то не смеётся. Он просит аптечку, говорит о том, что придется зашивать, что на какое-то время стоит забыть о прогулках, а Чимин воет белугой. Он крови боится, а потому смотрит, как та капает на бежевый кафель, во все глаза, и вздрагивает, когда Чонгук рявкает, требуя принести аптечку. Даже Тэхён вздрагивает. Испугался. Неужели всё настолько серьёзно, что Чонгук так рычит?.. — Всё настолько плохо? — интересуется он, но Чонгук не отвечает, забирая аптечку у Пака, и шарится в ней. Находит белые нитки и иглу, просит что-нибудь спиртовое, а Чимину очень жалко тратить на такое дело купленный им лично виски. Чонгук поднимает на него взгляд, тяжёлый и недовольный, и Пак вспоминает, что ему и вина, в принципе, хватит. А может, он вообще пить не будет. Для здоровья ведь очень вредно, поэтому виски он от сердца почти совсем не отрывает. И ни разу не вздыхает тяжело. Почти ни разу. Однако он обо всём забывает, когда Чонгук надевает перчатки и осторожно вынимает стекло из стопы. У Тэхёна льётся кровь, капает на ногу Чонгуку, бежит по голени на пол, а Чимин чувствует, что вот-вот и сам стечёт. Он в последний тысячный раз спрашивает у Чонгука, знает ли тот, что делает, получает в ответ ещё один грозный взгляд, фразу: «Я грёбаный врач», — и убегает. И правда грёбаный... Раньше сказать не мог, а то Чимин уже весь извёлся. Он прячется на кухне, занимает руки продуктами, пытается не нервничать, а Тэхён в ванной снова спрашивает: — Что-то серьёзное? — Ничего, — равнодушно звучит в ответ. Чонгук как-то совсем безжалостно обрабатывает кожу вокруг раны, избавляется от крови, а Тэхён терпит. Терпит, вцепившись в его плечо пальцами, крепко сжимает, потому что всё-таки больно. Дело не в том, что Чонгук ведёт себя с ним грубо, а в том, что обезболивающим они не располагают и зашивать приходится на живую. Тэхён стискивает челюсти, и его почти совсем не беспокоит хладнокровие Чонгука. Его лучше не отвлекать. Однако он чувствует, что что-то не так, что Чонгук не просто отключил эмоции, помогая ему, а что он вообще отключился от Тэхёна. Молчит, не язвит, даже не ругает за неосторожность. Зашивает рану, снова обрабатывает, лепит пластырь и снимает перчатки. Как какой-то робот. Стопа Тэхёна всё ещё у него на бедре, сам он сидит на полу, оценивает ущерб, нанесенный ванной комнате, а Тэхён спрашивает: — Всё? — Всё, — также равнодушно. И теперь Тэхёна бы перетащить в гостиную, чтобы убраться здесь и отмыться самому, но Чонгук весь замирает, чувствуя, как рука с плеча поднялась до скулы. Как пальцы касаются его щеки, подбородка, осторожно ищут. Находят. А потом Тэхён наклоняется и целует застывшего Чонгука. Совсем легко, всего лишь коснувшись его губ своими. Благодарит за помощь, хоть и никогда в жизни этого не делал. Сейчас ему действительно очень помогли. — Я и правда почти умер, — будничным тоном говорит он. — Повтори, — просит Чонгук. — Я и правда... — Ты же понял, — перебивает он. Тэхён на самом деле понял далеко не сразу, не надо его переоценивать. Но он целует снова, как просили, только уже серьёзней, с языком между чужих губ, даже брови нахмурил. И он на самом деле не собирался, не сейчас, скорее всего вообще никогда, потому что вряд ли бы решился. — Я могу решить, что нужен тебе, — бубнит Чонгук ему в самые губы. В исцелованные только что им же. — Спиртовые пары плохо на меня влияют, — Тэхён облизывается и, как ему кажется, очень вовремя отстраняется, зачем-то чмокнув Чонгука напоследок. Пускай будет вместо пропущенного утреннего ритуала. Сойдёт же? — Готовы? — боязно морщится Чимин, заглядывая в ванную. — В смысле закончили с процедурами? Тэхён, ты как? — Чуть не погиб, — вздыхает он, а Чимин скулит как побитый пёс. Как обычно очень волнуется и переживает. — Больно? — Едва держусь. Чонгук прячет смех за кашлем, собирает осколки стаканчика для щёток, а Чимин паникует. — Может, таблеточку какую? Доктор, пропишите, видите же, что человек мучается, — он присаживается рядом с Тэхёном и гладит его по ноге. А потом взгляд падает на пол, а там – капли крови, а потом Чонгук с полуголыми ногами перед ним. Окровавленными ногами, и Чимину снова так дурно... Он бубнит что-то об аптеке, обезболивающих, гремит браслетами, наверное, духов от Тэхёна отгоняет, и быстренько ретируется из ванной. Предупреждает, что в неё больше ни ногой, пока не будет чистоты, чтобы пол отдраили и постельное отстирали после своих страстных игрищ. Тэхён больше даже не пытается отрицать, хватается за шею Чонгука, принимая помощь, но чувствует, как нос того упирается в щёку, а там и мягкие губы. И снова всё горит. Снова дрожь, снова очень приятно. — Ты уж не умирай, — горячо советует Чонгук. — А то кто мне будет названивать посреди ночи, пока мы находимся в соседних комнатах? — Кто-нибудь, кто не я. — Очень печально звучит, — вздыхает он. — Может, это всё-таки будешь ты? — А звонить постоянно – обязательно? — хмурится Тэхён, а Чонгук чуть отстраняется, чтобы взглянуть на его лицо. Не верит. — Мне можно без звонка приходить? — Посмотрим на твоё поведение, — Тэхён звучит равнодушно. — Алкогольные пары и правда странно на тебя влияют, — рука Чонгука спокойно ложится на его талию, притягивает ближе. Тэхён даже не злится. — Ты поэтому не пьёшь? — Кто знает?.. — Мне узнать можно? Чонгуку и правда очень хотелось бы. Может быть, он просто надеется на ужин. И очень надеется, что ему не придётся его готовить. — Дай мне время, — уже серьёзно и тихо просит Тэхён, почти выдавливает из себя. Зато впервые искренне. — Мне нужно освоиться. Чонгук понимает, принимает. Соглашается без лишних слов, он Тэхёну это однажды уже пообещал, так что ему дважды повторять не надо, больше не лезет, просто помогает. Тэхён своё мнение только что выразил: хочется, но непривычно. Хочется, но Чонгук должен подождать. Хочется, — Чонгуку большего и не надо. Он уже получил то, что так хотелось ему.