творческая жилка

      Антон не выспался. Впрочем, что такое «высыпаться», парень забыл класса с седьмого. И это утро не стало исключением: он собирался поспешно (потому что с вечера, точнее с ночи, было лень), пропустил завтрак и едва успел впихнуть свою двухметровую тушу в переполненный автобус. Где-то из-под его локтя возмущённо ворчала пожилая женщина, а за его рюкзак ухватился неловкий первоклассник.       В школу парень вошёл минуты за три до звонка. На его счастье, на улице было довольно тепло, и во всю гуляло бабье лето, так что ему не пришлось тратить время на закидывание куртки в раздевалку и переобувание. Шастун вообще довольно редко переобувался в школе, потому что, а нафига?       В класс ненавистной химии Антон впорхнул вместе со звонком. Если честно, этот предмет был для него самым неприятным и самым тёмным. Юноша негодовал, почему в физ-мат классе вообще существуют такие предметы, как биология, химия и география. Урологом, варщиком мета или землекопом он становиться не собирался, так что со спокойной совестью забивал на эти предметы. Иногда, правда, ему становилось интересно на биологии, но в одиннадцатом классе, когда началась скучная теория о теориях, Шаст не стеснялся даже спать на уроках.       Если уж совсем на чистоту, Антон любит черчение, астрономию и математику. По его неловкости и неаккуратности так не скажешь, но парнишка обожает делать чертежи. Пусть процесс вычерчивания аксонометрий и доведения линий до идеала был очень долгим (а у него он занимал не меньше трёх часов и семи попыток), но он не сдавался. Было в этом что-то медитативное для него. Астрономия, в свою очередь, завораживала юношу своими масштабами, и Шастуну нравилось делать проекты по некоторым темам. Если убрать скучные расчёты расстояний, ему было очень любопытно узнать о мегаскопическом мире, частью которого является и наша Земля; хотелось разобраться в гравитационных радиусах, сингулярностях, жизненных циклах звёзд… В общем, Антон был довольно трудолюбивым парнем, если был заинтересован в теме.       Но вот с математикой у него были крайне неоднозначные отношения. Иногда Шастун выбивался в фавориты, поражая всех моментальным — и, что главное, правильным — решением, то тащился среди троечников, не желая понимать элементарной формулы. Ему нравилась однозначность и рационализм математики, но он терпеть не мог сложные расчёты и работу с формулами. Особенно, чёрт её дери, тригонометрию. Ну не мог он никак осознать тупых тригонометрических правил: видишь сумму — делай произведение, видишь произведение — делай сумму. Как он сам поговаривал, уравнение через три пизды как-то преобразуется и получается конфетка, остаётся только отсосать. Что он, образно говоря, и сделал, когда получил в четверти тройбан по алгебре. С геометрией лучше — пространственное мышление у парнишки было хорошо развито, да и работа с чертежами была его страстью.

***

      Полгода назад, во время одного из уроков стереометрии, в кабинете 3.6. — Ну всё, тушите свет… Кошкин, это что такое? Это апофема? Это палка! Всё, садись, с такими рисунками далеко не уедем. — под тихие смешки смущённый юноша сел на своё место.  — Ну-ка, Антон, начерти нам октаэдр.       Пожилая преподавательница протянула высокому юноше мел. Чуть склонив голову вбок, как заправской художник, Шастун принялся чертить от руки. Линия слегка дрожала, но все равно шла достаточно правильно. Объемная фигура чётко и ясно вырисовывалась из-под его руки, и, проставив имена вершин, Антон провёл в грани несчастную апофему. Восьмигранник был чуть вытянутым в вертикаль и отдалённо напоминал пламбоб из игры Sims. — Вот это другое дело! А теперь давай построим сечение…       Шастун чувствовал себя в своей стихии. Чуть прищурив правый глаз, он мысленно прикинул, где пройдет сечение, а затем взялся за цветной мел. На нескольких рёбрах он отметил точки, а затем соединил их. Его изящная точёная кисть скользила по зелени школьной доски с завидной скоростью и чёткостью. Класс молчал, едва поспевая срисовывать за шустрым Шастуном, который, тем временем, уже штриховал плоскость сечения. Даже Дима Позов выглядел озадаченным. — Это ты, конечно, хорошо намазюкал, но обосновывать-то кто будет? Пушкин? — заметила математичка, критически оглядывая рисунок.       А вот с этого момента начиналась не самая приятная для Антона часть геометрии…

***

      Шастун первые четыре урока находился в состоянии овоща, но осознание того, что следующий урок — это математика, словно перезагрузило его. Парень с друзьями сгонял в столовую и, дожёвывая булочку, отшутился импотенцией по поводу своего внезапного ухода с вечеринки. Затем Серёжа с Димой вкратце пересказали ему события вечера: Юля ушла почти сразу же после Антона, а оставшаяся компания сыграла в настолку, затем они выпили и легли спать. Правда, Серёжа обещал потом поподробнее рассказать о том, как им с Катей «спалось». А ещё парни активно поучаствовали в споре о том, что же лучше: приставка или компьютер. — ПКашники сосут! — заявил его одноклассник Илья. — Обоснуй, — вызывающе зыркнул Шастун с высоты своего роста.  — С такими ценами проще почку продать, чем собрать нормальное железо! — Чё, больше нечего сказать? Даже ёжику понятно, что ПК универсальнее, а если уж тебе очень хочется в руках что-то наяривать, купи себе геймпад. Хотя в твоём случае гейпад, раз ты плойщик… — вступился Матвиенко. — Для типичного школяра всё равно годится только мамкин компьютер, — вставил свои пять копеек Славик, — а PS дороговато выйдет, да ещё и игры не спиратишь. — Но на плойке нет читеров, а ещё нет ёбли с драйверами…       Жаркий спор прервался громким звонком на урок. Арсений Сергеевич, как и всегда, лучезарно улыбнулся ребятам и поприветствовал своих подопечных. Антон всячески избегал его взгляда. Почему? Парень и сам не понимал. Его иррациональное непонимание преподавателя росло в геометрической прогрессии. Из размышлений его вывел вкрадчивый баритон голубоглазого дьявола: — Шастун, иди-ка ты к доске, а то совсем в голубые облака улетишь, — Попов невозможно весело улыбнулся, а Антон с видом обречённого висельника прошаркал к доске. — Ну что ты смотришь на меня, как мышь на кота? Рисуй тригонометрическую окружность. Сейчас будем развлекаться.       «А хуй тебе на лбу не нарисовать? Из нас двоих в голубые облака ты явно чаще летаешь развлекаться. Блять, прямо как я в тот бар вчера…»       Одним изящным росчерком юноша изобразил окружность, а затем координатную плоскость. Попов одобрительно кивнул, а затем дал указание отметить на окружности точку с определёнными координатами. — Антош, ты что, уснул? Приём, это Земля, — Арсений Сергеевич повернулся к нему на крутящемся стуле и, закинув ногу на ногу, выжидающе уставился. — Мы все дружно ждём, когда же ты нам найдёшь семнадцать пи, делённое на восемь.       Шастун ощутил, как его щёки залились румянцем. Парень тупо смотрел на доску, пытаясь вспомнить десятый класс, но ничего дельного на ум не приходило. Кто-то с первой парты подсказывал ему, где эта точка находится, но смысл подсказки до него не дошёл. Попов вздохнул и поднялся с места, а затем подошёл к ученику. Разница в их росте сейчас почему-то ощущалась слабо — Антон посмотрел на преподавателя из-под пушистых ресниц, и взгляд зелёных глаз парнишки выражал мольбу о пощаде. — Антош, без окружности мы уравнение не решим. Ох, ну что мне с тобой делать… Скажи мне, что такое два пи? — Один оборот… — тихо отозвался одиннадцатиклассник. — В нашей точке таких сколько умещается?       «Ну уж если он и дробь не додумается сократить, я в нём совсем разочаруюсь», — подумал Попов, делая шаг в сторону Антона. — М-м… две? — Вот именно, выкинь их обе к чёрту! Что тогда у нас останется? Пи на восемь! — брюнет подошёл к Антону сзади и взялся за его кисть, делая два условных оборота по окружности и вырисовывая искомую точку.       Шастуну пришлось нервно сглотнуть, когда он ощутил мягкое прикосновение на своей руке и неожиданное тёплое дыхание где-то в области своей шеи. Горячая и слегка мозолистая ладонь накрыла его собственные пальцы и уверенным движением направила их. Тепло его руки успокаивало и одновременно выбивало из головы все мысли. Всё. Вакуум. И только сердце Антона, сделав кульбит, помахало ручкой на прощание и ушло куда-то в пятки.       «Блять. Блять. Блять, отойди, пожалуйста. Пожалуйста!»       Но учитель не только не отстранился, но и продолжил рукой ученика отмечать ещё несколько нужных им точек окружности. — Если мы пойдем в обратную сторону, это будет отрицательное направление. Так ведь? — он обратился к классу и получил положительный ответ. — Да, мы идём в минус и получаем диаметрально противоположную точку. Она тоже войдёт в число корней.       Наконец-то. Наконец-то Арсений Сергеевич отпустил замершего Антона и сел обратно на учительское место. У Шастуна внутренности сжались в комок, а сам он, кажется, прирос к полу. Странное ощущение не покидало его и, о боже, совершенно неуместные ассоциации лезли в голову. Юноша на секунду зажмурился, пытаясь избавиться от них, а затем, наконец, до него дошло, что от него требуется. — Я тебя ещё немножко помучаю, Антош, ты не против? Вот и славно. Записывай следующее уравнение, — брюнет начал диктовать, периодически делая паузы.       «Как будто, блять, у меня есть выбор. Почему он такой… такой тёплый?»       До конца урока оставалось долгих двадцать минут. Это знание никак не помогало Антону выбрать способ решения, так что он интуитивно начал вводить новые переменные. Внимательный взгляд голубых глаз ни на секунду не отрывался от Шастуна. Парню казалось, что учитель следит не за его решением, а просто пялится на него. На самом же деле, Попов просто умудрялся видеть всё и сразу. Наконец, Шастун вывел в самом низу кривоватую запись — это был ответ к уравнению. — Антош, вот всё у тебя шло хорошо… Ровно до тех пор, пока ты не забыл минус вот здесь, — мужчина указал рукой на одну из строчек в записи ученика. — Ты правильно сделал, что ввёл переменную, но, знаешь, математика не прощает забытых минусов. Ладно, балда, садись.       Антон все ещё ощущал странное тепло на тыльной стороне ладони и непроизвольно касался её. Это было странно. Ещё одна странность в копилочку загадок, связанных с Чёрт-его-дери-в-жопу Арсением. Парень откинулся на спинку стула и позволил себе ответное прожигание взглядом в сторону учителя. Строгий костюм, так чертовски идеально сидящий на мужчине, не мог не привлекать взглядов. Даже Серёжа Матвиенко проникся уважением и каким-то своеобразным благоговением к этому человеку, а Антон… Антон только что понял всё, что ему не смогли растолковать за целый год обучения в десятом классе. А ещё он невольно осознал, что ему понравилось это тепло. Хотелось ещё. — Думаю, я вас не удивлю, если скажу, что скоро начнутся осенние олимпиады. От вашего класса я выбрал Нику Шевцову, Голованову Дашу, Диму Позова и… Антона Шастуна, — с улыбкой сообщил мужчина. — Это принудительные участники. Кто-нибудь ещё желает? Что думаешь, Стас? — Ну… Можно попробовать, наверное, — Шеминов покосился в сторону Шастуна, который сидел с глазами по пять копеек.       Антона никогда не отправляли на олимпиады по математике. Его нестабильная успеваемость была достаточно значимым предлогом, чтобы не делать этого, так что сейчас парень пребывал в полнейшем шоке — ровно как и все остальные. Меж тем, урок математики закончился.

***

      В последние дни Арсению Сергеевичу не хотелось возвращаться домой на автомобиле. Однажды он засиделся в школе допоздна, проверяя тетради в кабинете, а потом осознал, что оставил машину в автосервисе – пришлось топать на своих двоих. С того дня ему полюбилось возвращаться домой пешком прохладными тенистыми вечерами. В толпе прохожих он все ещё чувствовал себя одиноко, но живость города притупляла это чувство. Тупой болью одиночество вколачивалось в его душу, вытачивая там ещё большую дыру, но Арсений продолжал улыбаться и браться за любую работу, что ему предлагала администрация. Игнат Игнатьевич, школьный завуч, быстро смекнул, что новый преподаватель охоч до бумажной работы, да и вообще до любой, так что любезно спихнул на Попова добрую половину этой самой макулатуры. Это помогало отвлечься.       Арсений вполне отдавал себе отчёт в том, что он лишь убивает симптомы своей проблемы, но игнорирует её суть. Ему отчаянно хотелось любить.       Этот вечер четверга не стал исключением в череде вечерних прогулок преподавателя. Мужчина не спеша шёл по широкому тротуару, позволяя прохожим себя обгонять. Внезапно он вспомнил, что должен был купить коту корма, ибо живоглот-Лапусик в короткие сроки управился с прошлой упаковкой. Чертыхнувшись, брюнет резко повернул назад, чем вызвал неодобрительные взгляды со стороны, а затем поспешил пересечь перекрёсток. Ближайший зоомагазин был в паре остановок отсюда.

***

      Шастун возвращался домой, не поднимая головы. В последнее время он постоянно был погружен в свои мысли, так что ничего не замечал вокруг себя даже без наушников. По привычному домашнему маршруту он шёл абсолютно механически.       Антону хотелось почувствовать любовь. Но он знал, что его матери сейчас совсем не до него, а искать поддержку среди друзей или одноклассниц… не то. Ему мало чем могли помочь взбалмошные подростки, в голове у которых бушуют гормоны, а мозги находятся где-то между ног. Он и сам был таким по большей части, но когда накатывало — аж всё сжималось внутри от тоски. Похожее ощущение настигло Антона, когда его учитель математики вдруг так естественно и легко оказался рядом, предложив ему помощь, направив его, озарив его жизнь своей улыбкой.       «Если Арсений Сергеевич не гей, то он абсолютный пидорас. Ну нельзя же так вероломно подкрадываться сзади к своим ученикам и так эротично дышать прямо в шею. Блять. Ладно, чёрт бы с его добренькими откровенными разговорчиками и предложениями помочь. Но зачем так на меня смотреть? Я что — картина в ёбаном Лувре? А ещё это его «Антоша». Ох, Всемогущий, дай мне сил. Моё сердечко не выдержит этого Арсения…»       Поток сбивчивых мыслей юноши был прерван. Раздался громкий крик, сигнал автомобиля и надрывный свист шин. Антон ощутил резкую и острую боль в области бедра. Затем он мельком увидел небо — и снова боль, теперь уже в позвоночнике. После юноша провалился в непроглядную тревожную темноту.       Арсений Сергеевич резко обернулся, когда услышал крик и громкий сигнал позади себя. А затем он взмолился всем существующим богам, чтобы зрение его подвело. Но нет. Он отчетливо видел, что на асфальте широкого перекрёста в неестественной позе и луже собственной крови лежал Антон.