Глава VI. А не гей ли я?
11 апреля 2020 г., 21:49
Седьмое сентября, понедельник, 8:49. Полицейский участок.
— Назовите ваше ФИО, марку и номер автомобиля, — механически отчеканил мужчина в форме, даже не поднимая головы на водителя.
— Добровольский Павел Алексеевич, — худощавый и скуластый владелец иномарки назвал требуемый номер.
— Будьте добры повторить ваши показания для протокола.
Добровольский глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Ему было жарко в пиджаке, у него горели сроки, и он торчал в участке уже второй час. Мужчина в третий раз воспроизводил события очень некстати случившейся аварии с каким-то пацанёнком. Сам он, вообще-то, ехал на жёлтый, и успел бы совершить манёвр, если бы не тот «слеподырый подросток» оказавшийся под колёсами. Именно об этом мужчина и сообщил следователю.
Напряжение и усталость витали в воздухе — и допрашиваемый, и полицейский совершенно не хотели возиться с этим делом. Обоим поскорее бы вернуться к более срочным вопросам, но бюрократия и закон требовали своё. Длинным изящным росчерком Павел Алексеевич оставил свою подпись на бумаге. Подписывать чертову гору макулатуры было его работой, но там ему хотя бы платили за это, здесь же просто тратили его время. Штраф мужчина и так выплатил, так что дело оставалось за малым.
— На данный момент вы можете быть свободны, — со вздохом сообщил мужчина в погонах.
***
Спокойная больничная жизнь Шастуна казалась ему бесконечно долгой. Его обещали выписать уже через три дня, как только хромота полностью пройдёт, и Антон совершенно не мог понять, почему он не может провести их дома. После перевода в общую палату стало чуть веселей, потому что можно было поболтать хотя бы с детьми. Ребятишки разных возрастов обожали «Антошку» за его нескончаемые дурацкие истории (на которые мамочки неодобрительно качали головой), а так же за звонкий и лучезарный смех. Антошка же радовался возможности использовать своё обаяние хоть где-то. Хиханьки да хаханьки кончились, когда в палату №6 (номер крайне забавлял Шастуна) вошла высокая женщина-следователь в тёмно-синей форме. За её спиной стояла другая, чуть ниже ростом, в белом докторском халате и с собранными в пучок волосами. Не медля, они попросили «юношу по имени Антон Шастун» выйти из палаты. У Антона был такой испуганно-удивлённый вид, как будто его с койки собрались отправлять сразу на шконку. — Меня зовут Инна, я психолог. Присядь-ка на это кресло, — голос женщины-врача звучал мягко и располагал к себе, впрочем, это были уже издержки профессии. — Нам придётся задать тебе несколько вопросов, прежде чем тебя смогут выписать. Ты не против? «Как будто у меня есть выбор». — Нет, — пожал плечами Антон и уселся на предложенное место. Полицейская, меж тем, достала ручку и с помощью планшетницы собралась записывать то, что им скажет Шастун. Серьёзность её вида всё ещё напрягала. Антон прекрасно знал, что за его душой достаточно грешков, чтобы побаиваться людей в такой форме. — Скажи мне, Антон, ты специально попал под автомобиль? — Эм, конечно нет, — без тени сомнений выпалил парень, искоса поглядывая на полицейскую. — Я просто в наушниках был. Я даже не сломал ничего, к чему вы это спрашиваете? — Успокойтесь, молодой человек, — подала голос молчавшая до этого момента следователь. — Мы имеем дело с самоубийствами едва ли не каждую неделю. Отвечайте честно и не мешайте работе госслужащих структур. Официальный тон тут же привёл в чувство нервничающего парня. Впрочем, любой на его месте задёргался бы — уж слишком грозным был вид у женщины в форме. Но в общем-то ей так и положено. Блюсти порядок и внушать закон с милой улыбочкой мог разве что только милиционер дядя Стёпа. — Извините… Нет, я не помышлял о суициде, это произошло случайно. — Из-за таких «случайно» люди с перекрёстков уезжают в морг. Частями, — хмыкнула женщина, продолжая записывать. Допрос продолжался недолго: ещё пара банальных вопросов о психическом и психологическом состоянии юноши, о его успехах в школе и семейном климате, и Шастуна отпустили. Как только полицейская услышала о разводе его родителей, она вновь неодобрительно хмыкнула, и Антон укусил себя за язык. Не сказать этого он не мог, но и сам факт неблагополучной ситуации в семье не прибавлял ему убедительности. Наконец, его отпустили.***
10 сентября, четверг, 11:50. Где-то на шумной московской улице. Антона ожидаемо отпустили только с сопровождением мамы. Ей пришлось взять отгул, чтобы встретить сына, и весь вид её являл собой бесконечную усталость. Ввалившиеся щёки, тёмные круги под глазами и отрешённо-тихий голос — всё это убивало Шастуна. Ему невыносимо было видеть такое состояние самого близкого человека, но он прекрасно понимал, что не может ей помочь. Лучшее, что он мог сделать, так это не беспокоить лишний раз мать своими проблемами. А долгов по учёбе у него уже накопилось немало. Несмотря на принесённые ему конспекты, Шастун всё равно слабо улавливал связь между новыми определениями, более того, он абсолютно не представлял, как ему готовиться к предстоящей олимпиаде по математике. — Мам, — вдруг позвал юноша, и немолодая родительница едва ли не вздрогнула, — представляешь, меня записали на олимпиаду по математике. Впервые за долгое время Антон увидел её искреннюю улыбку. И вновь он ощутил это тепло в груди. Почти такое же, какое вызывало у него появление Арсения Сергеевича. «Чёрт, я увижу его совсем скоро». *** Минул третий час с тех пор, как Шастун начал вгрызаться в гранит науки. Ну, ещё он вгрызался в свой карандаш, который уже грозился развалиться на щепки. Антон всеми существующими проклятиями материл Арсения, в жопу ему штык, Сергеевича за это непосильное задание. Нереально было разобраться во всём, что он в своё время прогулял, проспал или просто не понял, но Антон Шастун слишком воронежский и слишком пацан, чтобы сдаться на полпути. Поэтому он просидел за книжками и ноутбуком действительно весь вечер. Ближе к полуночи Антон всё-таки сдался. За плечами у него была гора перелопаченных сайтов с прошлогодними олимпиадами, а также воз и маленькая тележка перерешенных дилемм с Всероса. Мозг юноши расплавился, спина уже затекла, а из ушей, кажется, вот-вот пойдет дым от перегрузок. Но во всём это была одна приятная особенность — ему не хотелось думать, ни о чём и ни о ком. Даже о своём учителе математики. Приняв решение, что пора всё-таки прерваться, потому что буквы расплываются, Антон отправился в душ, а после обессиленно повалился на кровать. Вокруг него было тепло и мягко. Как будто тело парня окутали облака и унесли куда-то ввысь. Он парил. Но вдруг белёсая пелена отступила, и Антон обнаружил под ногами твёрдую землю. Крылья за его спиной сложились и исчезли. Итак, теперь парень стоял на пороге смутно знакомого дома. Впрочем, здание представляло собой обыкновенный многоэтажный дом, такой, коих полно в спальных районах Москвы. Ноги будто бы сами ввели его внутрь, и следующее помещение, в котором он очутился, напоминало ресепшн гостиницы. Почему-то свернув вправо, чуть позже Антон очутился на лестнице, а затем начался долгий, бесконечный подъём по пролётам. На сто пятом этаже Шастун сбился, затем пошатнулся и услышал громкий окрик. Юноша обернулся и ощутил, что его шатает. Крик повторился. — Антоша! Солнце моё, ты слышишь меня? — голос был очень знакомым. — Иди ко мне! И он пошёл, чёрт возьми. Пошёл на этот неясный зов куда-то в темноту очередного лестничного пролёта, ничем не отличающегося от других — и оказался за дверью. Громкий хлопок отрезал его от бесконечного подъёма по лестнице, и теперь Шастун был в какой-то квартире. Здесь было уютно и дышалось почему-то так легко, хотя после стольких ступенек его прокуренные легкие должны были сдаться. Но он ощущал себя по-настоящему дома. — Антоша, — ох, эти потрясающе синие глаза. — Ты можешь мне доверять. Ох, эта непозволительно очаровательная улыбка. Антон ощутил, как его тело подалось вперёд, а потом он оказался в тёплых объятиях. По его спине блуждали нежные ладони, и от одних прикосновений юноша ощутил, как внизу живота приятно заныло. За объятием последовал поцелуй, и целовался Арсений Сергеевич (Антон вдруг осознал, что это был именно он) так же прекрасно, как и делал всё остальное. Например, через несколько мгновений он прекрасно прижимал Антона к стене. Шастун плавился, подставлялся под его руки и губы, таял, словно пломбир на жарком солнце. И когда чертовски ловкие пальцы преподавателя справились с его ширинкой и обхватили твёрдую плоть, он напряженно ахнул. Дальнейшее он уже не видел, только чувствовал, превратившись в одно сплошное возбуждение. Поцелуи опустились куда-то на его шею, заставляя нервно дышать. Рука на его члене двигалась методично, и крышесносный оргазм не заставил себя ждать. И если бы не опора в виде стены, Шастун бы упал. А затем он снова ощутил ту мягкую пелену. Тягучая нега захлестнула его без остатка. Утро наступило непозволительно быстро, а будильник закричал убийственно громко. Русоволосый юноша, сонно зевая, пошарил рукой по прикроватной тумбе в поисках трезвонящего мобильника… и вспомнил. Он его разбил. И трезвонил так громко самый обыкновенный будильник старых часов. Пришлось открыть глаза и даже немножко проснуться, чтобы унять эту адскую трель. А после в его памяти начали оживать события только что пережитого сна и… О боже. Простыня под ним оказалась влажной. То ли долгое отсутствие разрядки дало о себе знать (он всё-таки жил в больнице, а там, знаете ли, не комильфо), то ли сознание Антона сыграло с ним злую шутку — он в этом разбираться не хотел. Юноша зарделся, припоминая, насколько реалистичны были ощущения во сне, после чего поспешно сорвал постельное бельё на пол, запихнул в стиральную машинку, а себя самого — в ванную. «Вот теперь я, похоже, окончательно ёбнулся. Сначала стихи, теперь эротические сны, а завтра что? Гейское порно?» Шастун невольно вспомнил гулявший по интернету мем: «Считаю дискриминант, учу деепричастие, а в голове лишь порно с твоим участием». Нервно хихикнув, он принялся натягивать штаны, забавно прыгая на одной ноге. Нужно было не опоздать в школу, потому что первый урок — математика, и, кажется, Шастун даже успевает позавтракать. Сегодня он надел свою любимую рубашку — синюю. Почему именно её? Потому что под цвет глаз любимого преподавателя. Шастун уже не мог отрицать то, что Арсений Сергеевич ему нравится и, кажется, даже смирился. В школу он сегодня успел, и даже раньше, чем обычно. Одноклассники встретили его тепло: Дима по-братски хлопнул парня по костлявому плечу, а Даша даже обняла его. Всё-таки харизматичный Антоха был любимчиком среди своих. За время его полуторанедельного отсутствия произошло не так уж много интересных событий. И, как назло, именно в тот момент, когда Шастуна не было, учительница русского и литературы 11-Б, достопочтенная Марья Павловна, отъехала на больничный. Сейчас же немолодая учительница вышла на работу, и их ждал занимательный разбор глав романа «Война и Мир», который Шастун даже не открывал. — Эх, сейчас бы каточку в Доте сыграть, — мечтательно протянул одноклассник Артём, — а не вот это вот всё. — А что у нас сейчас? — моментально напрягся Антон. — А, так у нас самостоятельная сейчас, — будничным тоном сообщила Дарья, поправляя очки. — Серьёзно? Пиздец, — констатировал Шаст. — Я абсолютно не готов. Вот нихуяшеньки. — Очень досадно, Антош. «Ну конечно, блять. У тебя же фетиш вылезать из самой тёмной жопы именно тогда, когда я говорю какую-нибудь херню. Или это уже можно считать традицией?» Урок начался. Ребята зашелестели тетрадями, готовясь к предстоящей самостоялке. На экране интерактивной доски появилось два столбика примеров — для первого и второго варианта. «И вот надо было поставить работу именно тогда, когда я выйду. Спасибо, Арсений Сергеевич. В следующий раз лучше просто оставьте меня под машиной.» Антон отчаянно напрягал извилины, и сам был похож на натянутую струну. Парень неосознанно лизнул кончик ручки, а потом его лицо так прояснилось, как будто он только что изобрёл вечный двигатель или решил какую-нибудь из проблем Ландау. «О, нифига, это ж та хитровыебанная формула! Я вчера такую видел. Так, сейчас я тут такое нарешаю, Сенька, ты охуеешь.» Сам «Сенька» в этот момент бегло наблюдал за учениками, что старательно выводили что-то в тетрадях. Списывать ребята больше не пробовали — с Поповым это не прокатывает. У мужчины была чуйка на это дело, да и большинство подростков не умели держать себя стойко во время такого незаконного дела, как списывание. Весь их нервный и смущённый вид сдавал их с потрохами, и Арсению Сергеевичу даже не приходилось им ничего говорить: преподаватель просто подходил к ученику, протягивал руку и, спустя несколько секунд, шпаргалка уже лежала в его ладони. Просто и изящно, как теорема синусов. Однако Попов всё же позволил себе полюбопытствовать и прошёлся по классу, наблюдая за процессом сосредоточенной работы. Особенно сильно его интересовал ученик, что сидел на предпоследней парте возле стены. Со спины юноша выглядел как-то даже мило. Оттопыренные уши и вьющиеся волосы на загривке придавали его склонённой фигуре своеобразное очарование. Парнишка выводил строку за строкой, а Арсений Сергеевич замер, вглядываясь в тетрадь Шастуна из-за его плеча. Вдруг парнишка остановился, бросил робкий взгляд снизу вверх, и кончики его ушей покраснели. Арсений Сергеевич не позволил себе задержаться более возле парты Антона, но ему правда очень хотелось. Наконец, время самостоятельной вышло, и урок пошёл своим чередом. Шастун слушал взахлёб, ловил каждое его слово и чувствовал, как сердце предательски начинает биться сильнее, когда внимательный взгляд синих глаз встречался с его. В его дневнике, между первыми страницами лежал аккуратно сложенный листок. На первый взгляд — обычная шпаргалка, но в ней кривоватым почерком были выведены отнюдь не формулы. Это было стихотворение, что он сочинил. Юноша сам не знал, зачем он взял его с собой, но, как он любил говорить, жопа плакала по приключениям. И сегодня Антон собирался совершить маленькую шалость. Как только урок закончился, на столе преподавателя (который очень удачно сорвался на совещание прямо сейчас) осталась маленькая записка. Для чужого глаза она неприметна, но от цепкого взгляда Попова она бы не укрылась. Антон знал это. Следующей по расписанию была физкультура.***
— Да это просто нечестно! Этот длинноногий ишак вне конкуренции, — возмутился кто-то из парней, пытаясь отдышаться после стометровки. Антон довольно улыбнулся. Его воистину футбольные точёные ноги были созданы для таких забегов, и, конечно же, в этот раз он тоже победил с большим отрывом. Если уж совсем начистоту, будь это бег на выносливость, дыхательная система юноши сказала бы пока-пока, и он сдулся бы уже на втором круге. Однако сейчас дистанция была короткой, так что Шастун шустро уделал всех. — Скорострел, — выпалил подбежавший Серёжа, который ввиду своих коротких ног пришёл четвёртым. — Шастун — пять, Кошкин — пять, кто там у вас третий? Семечкин — пять! — бодро отрапортовала учительница физкультуры. — Матвиенко, слабовато, четыре. Шеминов, тебя это тоже касается. Остальным могу поставить только три. Вымахали-то уже выше меня, а тащитесь, как пятиклассники. С некоторых пор Антон не любил общие раздевалки. Тесно, потно и очень шумно. Но главная причина заключалась в том, что именно в полумраке исписанных раздевалок обсуждались самые грязные сплетни. И чем старше становились ребята, тем похабнее были темы для разговоров. — Я просто на сиськи Шевцовой засмотрелся, поэтому тормознул, — оправдывался Семечкин, пришедший одним из последних. — Да у тебя самого они не меньше, — лишний вес братьев Семечкиных всегда был поводом для насмешек. — А тебе что, мужские нравятся? — пытался парировать оскорблённый Илья, застёгивая рубашку. — Нет, придурок, я натурал, — фыркнул Кирилл Климентьев, которого, в общем-то, довольно трудно было причислить к «голубой» лиге. — У меня есть девушка, а у нее есть женские сиськи. — Может она у тебя для прикрытия, — встрял в интригующий разговор Матвиенко. — Или с подвохом. Одноклассники одобрительно заржали. Тут вдруг Антон получил тычок прямо в голый бок. — Слыш, Шаст, а у тебя тёлка есть? Ох, школьные раздевалки — это точно не то место, которое Шастун любит. — Да, вот она, знакомься, это Ар… Аргентина, — парень красноречиво помахал правой рукой однокласснику. — А чё такое? — Да я всё думал, а не гей ли ты? — риторически отозвался одноклассник, но его прервал звонок на следующий урок. Ребята засуетились, собирая манатки, а потом всей гурьбой засеменили на черчение. «И правда. А не гей ли я?» — задумался Шастун и, сунув руки в карманы, бодро зашагал по коридору, — «Да нет, мне просто снятся гомогейские сны с моим преподом. Ох, блять. Семнадцать лет жил, пуская слюни на девочек, но тут откуда ни возьмись Арсений, мать его, Сергеевич, которому я пишу хреновые стишки.» С такими философскими размышлениями Антон добрался до любимого предмета. Черчение ему давалось так же хорошо, как и юмор, и иногда парню удавалось даже совмещать два эти дела. Например, вычерчивая иногда крайне неприличные вещи. Но самое важное для него было то, что некоторые одноклассники и даже другие ребята из школы просили его сделать чертежи за символическую сумму. В прошлом году на сигареты удавалось заработать именно этим способом, и в этом учебном году Антон не прекращал свой маленький бизнес. Кстати, о сигаретах Шастун мечтал все прошедшие дни, но ему так и не удавалось заскочить в старый-добрый ларёк, где их ему продавали. Но сегодняшний вечер пророчил долгожданное никотиновое забытье.
