творческая жилка

      Антон и не заметил, как его жизнь стала делиться на «скучные дни» и «ура, сегодня занятия с Арсением Сергеевичем!». С Поповым было тепло, настолько, что находиться рядом друг с другом стало для них необходимостью. Им вместе даже дышать было легче. Мужчина неизменно предлагал ученику ароматный ягодный чай и увлекал своим повествованием, помимо математики просвещая парнишку и в областях физики. Их встречи приобрели характер своеобразной беседы, а порой даже и дискуссии. Немудрено, ведь в споре рождается истина! Они говорили обо всём, кроме самого главного — обоюдных чувств. Так или иначе, эти двое никогда не решались коснуться личных тем.       Больше всего Шастун ценил возможность любоваться любимым преподавателем в открытую и обниматься с ним на прощание. Ему казалось, что с каждым разом они стоят в объятиях всё дольше. Они больше не целовались, хотя порой так хотелось, что аж мурашки бегали по коже. Но Попов раз за разом с явным нежеланием отстранялся. Антон так и не понял, что произошло между ними. Всё ведь было хорошо?       Зато парень отчётливо запомнил ту среду, которая ознаменовала начало конца. И ещё отчётливей её запомнил сам Арсений.       На дворе стояла середина сентября. То было прохладное раннее утро. Желтизна уже тронула кроны деревьев, что нестройно покачивались на ветру и шумели редкой листвой за окном квартиры Арсения. В доме преподавателя математики было свежо от распахнутых створок, а сам хозяин беспечно шлёпал босыми ногами по полу и ерошил тёмные волосы. Попов только-только проснулся, разбуженный недовольным мявом голодного кота. — Да не ори ты, жопа волосатая, сейчас покормлю, — хмыкнул брюнет, присаживаясь на корточки возле Лапусика и наполняя его миску.       Мужчина опустился прямо на пол в коридоре, задумчиво глядя на то, как питомец достаёт крупинки корма из своей миски и ест их исключительно с пола. Но мысли его были о другом.       «После того, как Алёна ушла, я подумал, что больше никого к себе не подпущу. Ушёл в работу, всего себя посвятил своим ученикам, спрятал своё одиночество куда подальше. А встретив его, я вспомнил, что раньше и любить умел. Думал, что совсем зачерствел, но нет, этот юноша стал солнцем в моей жизни. Но если подумать хорошенько… зачем ему я?» — А ему ведь восемнадцать ещё даже не исполнилось, — Арсений продолжал рассуждать, но теперь уже вслух, — я для него не более, чем временное увлечение. Всё, что между нами произошло можно списать на юношеское любопытство, правда ведь, Лапусик?       Кот неопределённо муркнул в ответ, пошевелил пушистыми усами и принялся умываться. Зелёные, прямо как у Шастуна, кошачьи глаза смотрели искоса, как бы намекая: «хозяин, ты чё дурак?». Брюнет спрятал лицо в ладонях, отмахиваясь от мыслей о том, что его питомец напоминает Шастуна, и принимая очередную попытку разобраться в своих чувствах. Внутри буйствовали противоречия: к пацану тянуло невозможно сильно, но меж тем не хотелось навредить ему или огорчить. Что брюнет может дать ему? Как он может не наскучить подростку? Где гарантии того, что повзрослевший юноша не предпочтёт однополым отношениям «нормальную» традиционную семью? И как, чёрт возьми, всегда уверенный в себе Арсений докатился до такого состояния, когда хочется напиться до белой горячки?! — Может ещё не слишком поздно всё прекратить? Наверняка он не захочет обниматься в кровати по утрам на протяжении сорока лет, ждать, когда я поздно вернусь с работы, скучать по мне в командировках, как делала Алёна... Наверняка не захочет серьёзности, а я не желаю стать для него обузой, — голос мужчины сорвался на шёпот. — Чёрт, ему ведь школу в этом году заканчивать… Нужно лишь подождать до выпуска. А я стерплю. Всё стерплю ради тебя, Антоша.       «Пусть ты и не узнаешь об этом.»       Они оба ещё не знали, что «слишком поздно» настало уже давно.

***

      Отправной точкой стал момент, когда Арсений не улыбнулся Антону при встрече. Сперва уголки губ его привычно дёрнулись вверх, но мужчина тут же осёкся. И никаких больше «Антоша» не было, исключительно Шастун или, в крайнем случае, — староста. Занятия математикой учитель стал проводить в школьном кабинете, а на репетициях театрального кружка зачем-то дал роль главного героя Данте именно Антону, а роль спутницы героя Беатриче — его подруге Нике Артёмовой. Теперь старые друзья постоянно взаимодействовали на сцене, что не могло не раздражать Шастуна. Попов как нарочно сводил их, а сам всё больше отдалялся.       «У него кризис среднего возраста начался? Или проблемы с принятием собственной ориентации? Это я тут сомневаться должен. Да что ж с тобой случилось-то, Арсений?! Сколько можно играть со мной в кошки-мышки? Что за херовая схема такая: быть сначала добреньким, а затем, как проймёт, свалить в туман?»       Сначала юноша не терял надежды на нормальный разговор. Но с каждым холодным ответом, полным утаённой боли, отчаивался всё больше. В груди больно кололо от однообразных «Всё в порядке. Тебе пора, Шастун». Как-то раз он подгадал момент, когда Попов останется в кабинете за проверкой тетрадей, и решил выяснить всю правду любым способом. Потому что больше терпеть эту разлуку (а Антон именно так себя и чувствовал — отлучённым от любимого человека, хоть тот и был на расстоянии вытянутой руки) было невыносимо. — Арсений Сергеевич, — парень остановился прямо рядом с учительским столом, едва ли не нависая сверху. — Может вы, наконец, объясните, что происходит?       «Прости, прости меня, солнце моё. Это для твоего же блага. Тебе следует искать счастья с кем-нибудь другим, не со мной. Я принёс много боли своей бывшей жене, и меньше всего я хочу, чтобы эта участь постигла и тебя.» — Я занят, — сухо отозвался брюнет, поджимая губы. — Пять минут ничего не решат, — хмыкнул Шастун, присаживаясь на стол прямо на кучу тетрадей.       Это было нагло, но действенно. Попов отложил ручку, снял очки и уставился куда-то за спину юноши, не поднимая взгляда. Сказать парнишке подобные вещи, глядя в глаза, было выше его сил: — Шастун, будь добр, слезь с ученических тетрадей, не заставляй меня сомневаться в твоей адекватности, — мужчина сложил руки в замок. — И покинь мой кабинет. Нам не о чем разговаривать. Просто прими как данность эту дистанцию. — Но разве вам не было хорошо, когда всё было как раньше? — парень сказал это громче, чем следовало бы, и слез с учительского стола. — Вы улыбались, а сейчас нет. Вы отвечали мне, а теперь делаете вид, что меня не существует. Что, чёрт возьми, случилось? Арсений Сергеевич, я…       «Мне никогда ещё не было так хорошо, как с тобой, моё юное вспыльчивое солнце. Но тебе будет лучше без меня.» — Во-первых, не повышай на меня голос, а во-вторых, я всё уже сказал. Не заставляй повторять дважды, — механически отчеканил преподаватель, сжимая зубы до скрипоты — слова давались ему очень нелегко, и поведение юноши лишь усугубляло это. — Вы не тот Арсений Сергеевич, которого… — «я полюбил», — я знал. Вы какая-то копия подделки. Может у вас что-то случилось, но я не вижу ни одной объективной причины просто так взять и наплевать на всё. Может вам это не было важно, но мне — было! Как вы… как вы можете вообще так говорить?       «Ты самое важное в моей жизни. Именно поэтому я хочу тебя уберечь.»       Юношеское лицо залилось краской, а в уголках глаз блеснули слёзы. Антон не дал им пролиться, но голос его дрогнул, а к горлу подкатил ком. Видеть его таким было физически больно. Арсений проклинал самого себя, но он не успел собраться с мыслями, потому что парень уже ушёл. Его походка, напряжённая спина, резкий толчок в дверь — всё это свидетельствовало о сильных переживаниях.       Успокоился Антон уже на улице, когда меж длинных тонких пальцев оказалась зажата сигарета. Арсений с большим трудом заставил себя закончить проверку тетрадей. С каждым днём быть на расстоянии от пацана было всё тяжелее и тяжелее. И вот такие столкновения лишь подливали масла в огонь вины и сомнений, в котором Попов варился все эти дни. — Блядский Арсений Сергеевич со своими закидонами доведёт меня до никотиновой комы, — со вздохом заявил юноша самому себе.       Всё вокруг ему напоминало о тех днях, когда всё было нормально. Улицы, по которым он ходил, были частью маршрута к дому Арсения Сергеевича, кофе, что парень пил по утрам, очень любит Арсений Сергеевич, небо имеет такой же синий цвет, как у глаз Арсения Сергеевича. Одним словом, парень отчаянно скучал и замечал болезненные напоминания повсюду. Дошло даже до того, что он захотел завести кота и назвать того Арсением, но мама не согласилась. У женщины была аллергия на кошачью шерсть.       Тоска нашла единственный выход в творчестве. Творческая жилка заработала в юноше на полную мощность, хотя он со злостью перечёркивал всё, что бы ни сочинилось ему в порыве чувств. Возле подоконника, на котором парень сидел, валялось несколько скомканных бумажек.

Я верил вам, а вы как сука В игнор закинули меня. За что же мне такая мука, На кой я полюбил тебя?

      Парень с неудовольствием хмыкнул, замечая то, как в его мыслях перемешиваются обращение на «вы» и «ты». Ещё один лист отправился в небытие (на пол).

Твои синие глаза — В выси неба бирюза, Смоль твоих волос черна… Будто пьян я без вина. Я тебя повсюду вижу, Это уж сродни фетишу… А ты где-то проебался, И ни с чем вот я остался.

      «Нет, это хуета какая-то сопливая. Да и он не оценил бы матершину в таком контексте… Чёрт возьми, я как будто его тысячу лет знаю. Впрочем, ему на это, похоже, наплевать. А может нет? Может всё-таки с ним что-то случилось?»

Расскажите, в чем ваша печаль, Я пойму, как бы ни было больно! Жизнь без вас — нестерпимая хмарь, Духота, в ней не дышится вольно. Для меня вы как супергерой, Вам научные силы подвластны. Даже если у вас геморрой, Для меня вы все так же прекрасны.

      Парень скрипнул зубами, комкая кусок бумаги. В голове метались мысли, но никак не получалось собрать их воедино. Юноша сделал глубокий вдох и уставился на пустую страницу тетради. Он и сам не знал, зачем собирается написать это. Просто чтобы было?

Стреляйте! Я буду мишенью, Я за вас разлечусь на куски! И останусь в памяти тенью, Тенью той непомерной тоски, Что оставили вы напоследок. Вы ушли — и мой мир потускнел. Счастья миг и без этого редок, И без вас я за ним не поспел. Я прошу, умоляю, вернитесь, Я вам сердце своё отдаю! Ну скажите, чего вы стыдитесь? Я и душу отдам вам свою, Вам, Арсений, отсель и вовек. Вы тот самый, я знаю, я верю, Самый важный мне человек.

      Антон устало вздохнул и сложил бумажку несколько раз. Он сунул её в карман и забыл о её существовании на ближайшие несколько недель.

***

      Меж тем, подготовка ко Дню учителя шла полным ходом, а это значило, что репетиций стало вдвое больше. Все ребята старались изо всех сил, заучивали длиннющий текст, задерживались по пятницам допоздна. Вживаться в роли было нелегко, но те, кто не был лишён артистизма, справлялись на ура: Серёже дали роль чёртика с рогами и хвостом, и харизматичный парень отлично сошёлся с ней. Единственное, что ему не слишком удавалось, так это оказывать знаки внимания Веронике. Девушка тактично отклоняла все его резвые подкаты и лишь посмеивалась, за спиной называя хвостатым чудиком. Диме Позову досталась роль Вергилия, и она ему вполне подходила, ведь сам поэт Вергилий являл собой символ знаний и был проводником по кругам Ада.       Люцифера играл парень из «Б» класса, большинство девушек оказались в ролях ангелов, оставшиеся мальчики играли стражей кругов Ада. Стасу досталась роль Цербера. Костюмами занимались все в меру своих возможностей, а для Люцифера даже сделали рога на манер Малефисенты. — Шеминов, ну где твоя экспрессия?! — Арсений молнией метался возле сцены, пытаясь довести их интерпретацию до недостижимого идеала. — Ты огромная трёхмордая собака, а не щенок чихуахуа! — Так мне теперь лаять что ли? — парень опустился в коленно-локтевую, изображая собаку.       Ребята захохотали, переливаясь низкими нотами мужских басов и звонкими девчачьими голосами. Арсений тоже улыбнулся, но едва его взгляд встретился с шастуновским, преподаватель (хотя здесь он скорее был постановщиком) тут же помрачнел. Только слепой не заметил бы холода и недосказанности между этими двумя.       Постановка комедии пятого октября, в учительский праздник, удалась с большим успехом. Если исключить внезапную неисправность некоторых микрофонов, всё прошло гладко и по сценарию. Учителям, а особенно преподавателям литературы, очень понравилась свежая и энергичная интерпретация «Божественной комедии», а школьники не заскучали, увлекаемые яркими образами персонажей. Особенно всем полюбился Серёжа в костюме чёрта. Кто-то из младшеклассников даже подошёл к нему сзади и дёрнул за хвост, проверяя, как хорошо тот крепится. А уж сколько шуток было про то, куда именно вставляется этот хвост…       Попов же неотрывно следил за каждым шагом, словом и действием русоволосого парня. Данте в исполнении резвого Антона выглядел живо и колоритно. Сегодняшнее представление было единственной возможностью за долгое время полюбоваться прекрасным стройным юношей, услышать его голос и даже увидеть улыбку на его светлом лице. Мужчина ощущал заунывную тоску по тем дням, когда он мог не сдерживать себя в эмоциях рядом с ним. Когда он жил и дышал общением с ним.       Шастун перешёл в стадию «блять, да где ж я проебался-то?» после того, как Арсений Сергеевич не принял подарок Антона на День учителя (и не прочитал ни единой оставленной записки). Негодование и надежда перешли в отчаянное самокопание. Он снова стал задумчив, отвечал невпопад, а то и вовсе отмалчивался. Друзья беспокоились, но тот лишь отмахивался. На одной из репетиций к нему подошла Ника и поинтересовалась, не болен ли он, и парень всерьёз задумался о своём психическом здоровье. Арсений был катализатором его деятельности, и теперь руки у одиннадцатиклассника опускались. Это сказывалось и на его успеваемости.       Это сказалось и на преподавании Попова. На плечах учителя тяжкой ношей лежал груз принятого решения, а сверху ещё давили последствия в виде совсем потускневшего парнишки. Уроки Арсения Сергеевича в 11-Б классе стали заметно скучнее и суше. Не было блеска в синих глазах, прежнего озорства и веселья. Некоторые стали думать, что у Попова кто-то умер, но спросить не решились. Впрочем, в нём и правда умерла вера в то, что всё может быть хорошо. Без Антона было невозможно, а рядом с ним ещё трудней дышать. И сам парень задыхался, отчего вина мучила и душила Арсения. Но он не мог отступиться от своего упёртого желания поступать правильно. Хотя с каждым днём он был всё меньше в этом уверен. Притяжение было сильнее.       Когда Антон перестал приходить на их репетиторские занятия, Арсений был готов уже сдаться. Его захлестнула всепоглощающа боль, саднящее чувство вины. Мужчина ушёл с работы раньше и взял отгул на следующий же день. Ему необходимо было забыться. Однако даже в нетрезвом состоянии в мыслях был лишь парнишка, грустно смотрящий на него со сцены и ищущий разговора с ним и не находящий ответа.       «Я без вашего тепла тут помираю, и вы сам ходите мрачнее тучи. Зачем же мучать нас обоих? Это вот так взрослые решают проблемы — отодвигают их как можно дальше? Может со мной что-то не так? Чёрт, ну раз я больше не нужен, значит, я навязываться не буду», — теперь уже сдался и Антон.       Юноша стал курить вдвое больше, всё чаще предпочитая пару сигарет нормальному обеду. Мама переживала, ведь худощавый парнишка стал ещё больше похож на измученного скелета. Но Шастуну было плевать, как он выглядит. Пусть Арсений Сергеевич сам увидит, что он сделал.

***

      И он видел. Чёрт, конечно же он видел, как страдает дорогой ему человек! И этот поникший взгляд зелёных глаз преследовал его, сколько бы Попов не убеждал себя в правильности своих действий и не пытался глушить боль. Наутро после очередного вечера, проведённого в алкогольном полузабытье, Попов проснулся с жуткой головной болью и мыслью о том, что так жить больше нельзя.       Всё, хватит. Нужно, чёрт возьми, что-то сделать с этим всем. Антон имеет право хотя бы знать, в чем дело. А меж тем, время близилось к осенним каникулам, и нужно было как можно скорее починить этот затянувшийся сбой в их системе учитель-ученик.       В этот же день брюнет нагнал его в коридоре, следуя за высокой русой макушкой. На окрик Антон не ответил, хотя и сбавил шаг на пару секунд. Арсений схватил парнишку за запястье, тот обернулся, и во взгляде зелёных глаз промелькнула злость. — Да постой же ты, Антон!       «Ого, вспомнил, что у меня имя есть, надо же.»       Шастун резко выдернул руку из хватки учителя и отстранился на шаг, засовывая обе руки в карман. Вдруг он нащупал какой-то бумажный свёрток и вспомнил. Сейчас это казалось до боли ироничным — обнаружить у себя когда-то выстраданное стихотворение. Парень невольно сжал бумажку в ладони и мрачно уставился на мужчину. — Что вам нужно? — юноша процедил слова сквозь плотно сжатые зубы. — Разговор, — виновато ответил брюнет, собираясь ещё что-то сказать, но вдруг осёкся.       Весь вид одиннадцатиклассника являл собой колкость и отторжение. Казалось, что ещё немного, и Антон просто взорвётся от переполняющих его эмоций. — Вы… Вы меня динамили целый месяц, шарахались, как от огня, игнорировали все мои попытки с вами поговорить, перестали заниматься со мной дома и вообще чёрт знает где шароёбились всё это время, а теперь хотите поговорить?! — юноша просто закипал, с огромным трудом не срываясь на крик. — Я, значит, чуть с катушек не съехал, скучая по вам, а вы… Я от вас ничего, кроме «Шастун, сделай то, принеси это» не слышал, как будто… Как будто ничего не было! Знаете, что Арсений Сергеевич? Да идите вы нахуй! И вот это заберите!       «И подавитесь», — хотел было прибавить парень, всовывая бумажку в руки опешившему Попову, но смолчал.       Антон молча развернулся и ушёл. Умом он понимал, что не стоило так срываться, но он слишком много перетерпел, чтобы сдержаться. Гормоны били в кровь, эмоции, переполнявшие его многие дни, наконец нашли выход, а кулаки буквально чесались кому-нибудь врезать. Попадись ему сейчас кто-нибудь — живым бы не ушёл. В частности, это касалось Попова. Потому что нехер разбивать сердечки всяких одиннадцатиклассников.       «Ну в целом, я предполагал, что так будет. Я заслужил. Нельзя было молчать, нельзя было решать за двоих, нельзя было… Прости меня, Антоша. Я тоже очень по тебе скучаю.»       Мужчина растерянно смотрел юноше в след, держа в руках бумажку. Наконец, он отмер и развернул листок, пробегаясь глазами по знакомому кругловатому почерку.       «…Самый важный мне человек.»       Сердце болезненно ёкнуло, как только мужчина дочитал до последней строчки. Вмиг весь окружающий мир померк, обесцветел, и осталось лишь всепоглощающее ощущение, что он почти потерял самое главное в своей жизни. Осталась вина за причинённую боль, остались муки совести за недоверие к солнечному юноше и робкая надежда на то, что ещё не всё потеряно. Кулаки мужчины сжались до побелевших костяшек.       «Если ещё есть за что, я буду бороться. Если ещё не поздно, я всё сделаю, лишь бы ты больше не смотрел с такой тоской. Я душу выверну наизнанку, лишь бы ты поверил мне.»       Брюнет потянулся за телефоном. Он вполне осознавал, что этот шаг — исключителен, но иного выхода уже не было. — Алло, Юлия Владимировна? Здравствуйте. Это классный руководитель Антона. Ваш сын не посещает дополнительные занятия по математике. Проконтролируйте, пожалуйста, чтобы в следующий вторник он явился в шесть. Да, спасибо. Извините за беспокойство.

***

      «Арсений, блять, Попов. Это был абсолютно нечестный ход — позвонить моей маме, чтобы заставить меня прийти. Вот приду, покажу ему фак и свалю.»       Высокий юноша потирал замерзающие руки и кутался в воротник осенней куртки. Он прекрасно знал, что заглянув снова в эти синие глаза, уже не сможет уйти. На улице было холодно, и от его горячего дыхания постоянно шли клубы пара. Листва постепенно облетала, так что под ногами парня постоянно хрустело. Шапку он принципиально снял как только вышел из дома.       Он пришёл ровно в назначенное время, минута в минуту. Подъём до седьмого этажа занял ещё семь, и каждая ступенька давалась так, будто это был последний шаг перед виселицей. Морально Шастун был абсолютно не готов к этой встрече. Зародившиееся меж ними чувство было подавлено длительным отталкиванием друг друга, но в душе предательски рдела надежда на то, что всё наладится. Ведь это чувство никуда не делось. Антон лишь сильнее убедился в правдивости рассказом о несчастной первой (и последней) любви.       Самым сложным оказалось нажать на кнопку дверного звонка. Замёрзшие пальцы юноши и без того дрожали от холода, так теперь ещё и от переживаний. В животе узлом скрутился комок волнений. — Привет, — как-то скованно поздоровался хозяин квартиры и впустил парня внутрь. — Здрасьте, — хмуро отозвался Шастун, принимая свой самый недружелюбный вид.       Морщинка на лбу ему не шла. Попов знал, что это напускное, но парень имел полное право злиться на него, посылать в пешее эротическое и вообще не приходить. Но пришёл же.       «Я всё стерплю, Антоша. Лишь бы тебе стало легче. Выскажи всё, что думаешь.» — Замёрз? Может, чаю? — Давайте без вот этой херни обойдёмся. Вы уже ясно дали понять, что вам нет дела до меня, моей личности и всего, что касается парня по имени Антон, — парень сложил руки на груди и уставился на преподавателя.       Брюнет глубоко вдохнул, приводя мысли в порядок. Им предстоял долгий разговор. — Приму это за «нет», — сдержанно ответил Попов. — Садись.       Одиннадцатиклассник сел на предложенный стул, с удивлением замечая, что никаких учебных пособий не было приготовлено.       «Так значит, я был прав. Он меня не учиться сюда позвал.» — Я представляю, как ты зол. И ты имеешь полное право делать это сколько вздумается. Но, прошу, Антоша, пожалуйста, выслушай меня, прежде чем сделать окончательные выводы.       «Ну давай, синеглазка, вещай.»