творческая жилка

      На лакированной тёмной двери слабо поблёскивала табличка «№24А». Антон замер, пытаясь игнорировать волнение и то, как уныло тянет под рёбрами. Страшно не было, но внутрь закралось странное щекочущее чувство. На нерешительный стук никакого ответа не последовало. Ручка двери была потёртой, и Антон ощутил ладонью её прохладу и шероховатость. Это отрезвило его. Дверь оказалась незапертой.       Внутри одиночный номер был отделан почти полностью так же, как и трёхместный. Сама комната была меньше по площади, но из-за небольшого количества мебели казалась просторной. По центру стояла кровать, застеленная тем же постельным бельём, что и во всех остальных номерах гостиницы. Даже шторы точно такие же: плотные и простые, светло-коричневого цвета. Напротив спального места — шкаф, а по обеим сторонам кровати имелись простецкие столики. Справа от входной двери была ещё одна комната, вероятно, душевая. Последним предметом интерьера оказался деревянный стол, возле которого сейчас находился единоличный жилец номера. Арсений Сергеевич стоял к вошедшему юноше боком, чуть присев на поверхность стола, и его изящный профиль был омрачен нахмуренными бровями. — Садись, — мужчина кивком указал на кровать.       Парень послушно опустился на край кровати. Он хотел было поздороваться, но встретиться взглядами не решался, так что принялся с интересом изучать собственные шнурки. — Посмотри на меня, Антон.       «Антон. Не Антоша. Не солнышко. Антон. Как грубо», — возмутился внутренний голос юноши, но он повиновался и поднял голову. — А теперь объясни мне, почему ты не отвечал на телефон, когда я пытался до тебя дозвониться, — брюнет цедил слова неспешно, с хорошо скрываемой злостью. — Какого чёрта ты, самый безответственный староста в мире, вдруг геройствовать понёсся?!       Антону пока ещё было неведомо, что преподаватель сердится исключительно на себя. Не смог, не доглядел, не успел — это всецело его вина. И это самовнушение лишь подкреплялось шёпотом кипучей и иррациональной ревности. — Телефон без звука был. Слушайте, Арсений Сергеевич… — Я не закончил, — это прозвучало жёстче, чем предполагалось, и на несколько секунд в воздухе повисла тишина. — А теперь пообещай мне. Обещай, что больше не побежишь очертя голову, чтобы потом не пришлось находить тебя в какой-то подворотне с кровью на руках. И на мобильник реагируй.       Шастун кивнул, как загнанный кролик, согласный на любую сделку с волком. Попов все ещё полусидел на своём столе, сложив руки на груди, и с каждым словом выражение его лица становилось всё менее хмурым и более обеспокоенным. Мужчина замолчал и отвёл взгляд в сторону. — Чёрт, Антоша, ты хоть понимаешь, насколько сильно я за тебя переживаю? — тихо сказал брюнет. — Мог бы прямо сказать, что тебе… не требуется мое попечительство. — Это не то, о чём вы подумали! — Антон подпрыгнул на пружинистом матраце и невольно сделал шаг в сторону математика. — Она сама ко мне полезла, честное слово. Блин, Арсений Сергеевич, я же вас люблю, как вы могли подумать, что я, да ещё и с ней… Эм, Арсений Сергеевич?       В синеве глубоких, уставших глаз отразился весь спектр эмоций — от отчаяния до облегчения. Кончики пальцев мужчины подрагивали от напряжения, а воспалённое сознание ловило каждый звук с удвоенным усердием.       «Я же вас люблю», — фраза сорвалась с языка юноши в порыве эмоций, как самая искренняя, исчерпывающая правда. Большего Попову и не нужно было. Рухнула стена переживаний и домыслов, осталось лишь одно — влечение, тяга, необходимость стереть, сцеловать чужие прикосновения с его губ. Потому что Антон теперь его — и брюнет ясно дал понять это, рывком покрывая расстояние между ними и прижимая стройного юношу к себе. Это не было похоже на объятия, действия Арсения скорее напоминали хищнический захват. Дорвался наконец.       Кровать оказалась рядом очень кстати, потому в следующую секунду Антон обнаружил себя поваленным на неё. Они не прекращали целоваться и с трудом поспевали дышать. Мало, слишком мало им было друг друга. Это был ненасыщаемый голод и, естественно, не физический. Позже Арсений решит, что был слишком напорист, но сейчас его разум застлало желание сделать парня всецело своим. Мужчина, оседлав худые бёдра пацана, с упоением наслаждался видом смущённого и раскрасневшегося юноши под ним.       Приоткрытые губы, алеющие от укусов и несдержанной страсти. Взгляд, исполненный похоти и доверия. Всё в нем было прекрасно: от полумесяцев ресниц до кончиков изящных длинных пальцев. Им можно было бы найти интересное применение. Попов мог бы вечность целовать его точёные ключицы, кусать гибкую шею и оставлять багряные пятна, потому что эта восхитительная картина только его. И плевать на метки, пусть они будут неловко скрыты тканью шарфа, да хоть пусть выглядывают из-под неё — мир должен узнать, что Антон теперь несвободен.       Ученик подавался навстречу ласкам, цеплялся руками в ответ и был невозможно красив. Парнишка плавился, пытаясь прижаться ближе и нетерпеливо потираясь бёдрами. Хотелось всего, сразу и желательно без разделяющих их слоёв одежды. Толстовка Шастуна задралась, соблазнительно оголяя светлую кожу, и Арсений прильнул к ней, осыпая мокрыми поцелуями. Спускался всё ниже, с упоением наблюдая за реакцией. Юноше плохо удавалось скрывать степень своего желания; острые колени призывно раздвигались, а бёдра и пресс напрягались в несдержанных порывах. Антону было щекотно от поцелуев, жарко от горячего дыхания на своей коже и очень хотелось деятельности. Он сжал покрывало, приподнимаясь в изящном прогибе, и вдруг ощутил, как ему под поясницу подсовывают подушку — и как его ягодицу бесцеремонно сминают в ладони. Так вот как себя чувствуют девушки? — Антош, — рвано выдохнул Арсений, явно с трудом держа себя в руках и скользя руками к паху парнишки, — ты полностью доверяешь мне? — Да, — на выдохе произнёс Шастун, а затем прикусил губу и охнул, отчётливо ощутив хватку цепких пальцев на своём члене, даже сквозь плотные джинсы. — Я… готовился.       Попов удивлённо изогнул одну бровь, а затем уголки его губ поползли вверх. Он не один здесь сходил с ума от желания. Мужчина стянул с себя футболку, с удовольствием отмечая, как от этого загорелись глаза у Антона, а затем вдруг слез с его бёдер. — Эй, вы куда? — сокрушённо спросил Шастун, которому стало вдруг холодно и одиноко без настойчивых ласк. — За смазкой, — Попов закопался в своей дорожной сумке, сидя к парню спиной, и смотреть на его голые плечи и поясницу было одно удовольствие. — Оу, — понимающе отозвался парень, разом припоминая всё то, что вычитал когда-то на гейских форумах.       «Я, конечно, знал, что мне надерут задницу, но чтобы в прямом смысле… Чёрт, нужно расслабиться. Нет ничего, чего не умел бы Арсений Сергеевич. И это делать он наверняка умеет. Или нет?»       Шастун приподнялся на локтях, а затем сел, чтобы снять с себя толстовку. Пока Арсений разбирался со всякими штуками, Антон судорожно пытался вспомнить, что нужно делать пассиву. Расслабиться. Не зажиматься. Получать удовольствие. Вроде бы всё просто, но разве можно не переживать за свою задницу? — Арсений Сергеевич, а вы уже делали такое… Ну, с кем-нибудь? — Ты имеешь в виду, занимался ли я сексом в свои тридцать пять? — мужчина улыбнулся и зашуршал упаковкой, по-видимому, презервативов. — Я тебя, наверное, огорчу, но да. — И с мужчинами? — И с мужчинами. Я буду осторожен, обещаю, — вкрадчивый голос и заботливый взгляд обнадёживали.       Брюнет присел рядом с Антоном и потянул ширинку парня вниз, а затем и его джинсы вместе с бельём. Обнажённый, юноша чувствовал себя неловко. Всё-таки это был их первый раз, а он сегодня посещал душ с посредственным усердием. Однако спустя всего секунду это уже не волновало Антона. Когда влажные смазанные пальцы коснулись тугого колечка мышц, а головка его члена оказалась в горячем рту, парень забыл, как его зовут. Контролировать собственную реакцию тоже не удавалось. Юноша издал низкий, гортанный стон и попытался расслабиться. Не сказать, что ощущения от одного пальца были необычными, но всё-таки это был не его собственный палец, и ему никогда ещё не делали минет во время такого…       Арсений мысленно повторял все цифры после запятой числа пи, какие только знал. Его собственная эрекция болезненно натягивала ткань одежды, и он позволил себе расстегнуть свою ширинку и приспустить их. Стало легче, но не слишком. Ему казалось, что он кончит от одного только вида охваченного страстью Антона, нетерпеливо ёрзающего и издающего такие восхитительные звуки. Это непозволительно горячо.       «Запомнить. Всё, до мельчайших деталей. Навсегда сохранить в памяти. И беречь до скончания лет, как самое сокровенное.»       За первым пальцем последовал второй. Мужчина растягивал неподатливый вход медленно, будто бы у него было бесконечное терпение. На деле же — нихрена. Разум туманился желанием войти рывком, тело требовало ощутить собственным стояком, как у юноши внутри узко и тепло, подмять его под себя и сделать их единым целым. До скрипа в зубах хотелось взять его, но здравый смысл подсказывал, что стоит повременить. Не хотелось бы, чтобы пацан потом сесть не мог и бросал на него недовольные взгляды. Чёрт, у него даже взгляд возбуждающий!       Мужчина был уже на пределе. Не жалея смазки, он ввёл уже третий палец, старательно нащупывая простату. Судя по резко прогнувшейся спине и громкому, рваному стону, он попал. Кто бы мог подумать, что геометрия пригодится ему именно в таких аспектах жизни? Парень едва ли не насаживался на его пальцы, поскуливая от жажды разрядки, но Попов медлил. Ему нужно было убедиться в том, что он не навредит.       Антон задыхался, вскидывал бёдра навстречу, напрочь забыв все рекомендации, какие только знал. Он хотел большего. Быстрее, сильнее, ближе. Всего Арсения целиком, без остатка, внутри, в самую жаркую узость. Мышцы безостановочно напрягались, очерчивая приятный рельеф, виски блестели от пота, а чёлка съехала куда-то вбок. — Ты такой красивый, — тихо произнёс Арсений Сергеевич, судорожно сглатывая слюну.       Он прильнул с поцелуями к бедру парнишки, укусил, провёл языком выше, утыкаясь носом в промежность, одаривая лаской и вынуждая ахнуть сильней. Лубрикант был резким на вкус, но это не имело значения. Важны были лишь потрясающие звуки и податливое прекрасное тело. Юноша был красив, и молодость цвела в нём сакурой. Его запах и вкус дурманил до одури, и хотелось ласкать, сжимать, гладить, шлёпать и, чёрт, как же Арсению хотелось взять его. — Арсений Сергеевич, — голос юноши исказился от возбуждения, — я хочу вас.       И Арсений Сергеевич сорвался. Он навис сверху, одной рукой упираясь в матрас возле плеча Антона, а второй направляя себя внутрь. Толкнувшись на пробу, он начал медленно входить. Синие глаза внимательно наблюдали за выражением лица юноши, но тот лишь прикрыл глаза, дрожа пушистыми ресницами, и подался навстречу. Брюнет вошёл в него до конца, замер на несколько мучительных секунд. Тишину нарушало их сбитое дыхание. А затем зазвучали стоны, полные чистого желания, разбавляемые шлепками нагой разгоряченной кожи.       Как же восхитительно — чувствовать Антона изнутри. Ощущать, как сжимают узкие стенки его самого, от головки до основания. Сливаться с ним воедино, целовать, куда попало, выбивать из него завораживающие стоны. С каждым движением приближать и его, и себя к пику удовольствия, что жаром отдавалось внизу живота и в каждой клеточке тела. Получать и отдавать во сто крат больше чувства. Касаться. Кусаться. Связывать друг друга единой нитью.       Наверное, стоило закрыть дверь на замок. Вероятно, нужно было вести себя потише. Быть может, любить своего ученика — это вовсе непрофессионально. Однако обоим было плевать. Это было не слепое желание, это было единство душ и тел.       Оргазм не заставил себя ждать — Арсений обессиленно уткнулся в плечо юноши, рукой вцепляясь в его бедро и оставляя на нём царапины. В отместку за те, что Антон оставил ему на спине, или просто от переизбытка ощущений. Кипучая волна удовольствия захлестнула его, и он ощутил сладость долгожданной разрядки. Несколькими движениями ладонью по напряженному члену мужчина довёл до конца и юношу. Тот искусал себе губы в кровь (дурачина, на ветру потрескаются же!), и с протяжным, бесстыжим стоном кончил, изливаясь в кулак. Кто бы мог подумать, что он такой шумный.       Сколько они лежали, соприкасаясь обнаженной и горячей кожей, Антон не представлял. Ему было спокойно и хорошо, тело сковывала приятная нега. Впереди была целая ночь, и он наслаждался этими минутами близости. Как бы обоим того не хотелось, проводить ночь в одном номере было бы крайне неосмотрительно. — Арсений Сергеич, — вдруг позвал Шастун, — а мы с вами встречаемся, да? — Ты дурак что ли? А как ещё это по-твоему называется? — мужчина хохотнул и любовно провёл рукой по спине юноши, любуясь. — Ну, может, это такая педагогическая техника, — солнечно улыбнулся Антон и прикрыл глаза. — Просто приятно это знать. — Ага, — Попов был абсолютно уверен в том, что в прошлой жизни его возлюбленный был котом — глупым и рыжим. — Блин, значит, вы всё купили заранее не просто так? И предполагали, что мы с вами будем, ну, это самое делать? — зеленые глаза загорелись так, будто бы пацан только что раскрыл тайну зарождения Вселенной. — Ты всегда такой разговорчивый после секса? — отмахнулся брюнет, прижимая парнишку к себе. — Я в душ. — А присоединиться можно? — парнишка игриво вскинул брови, улыбаясь ещё шире и очаровательней, а затем потянулся за своей одеждой. — О боже, Антон, — Попов устало простонал, откидываясь на подушки, — мне не пятнадцать лет! После беготни за тобой по подворотням я дико хочу спать.       Мужчина сел на кровати, приближаясь к юноше, а затем поцеловал того в висок. — Спокойной ночи, Антон. Чтоб пошёл к себе в номер, усёк? — брюнет сдвинул брови, с подозрением глядя на ученика. — Конечно! Спокойной ночи.

***

      К себе Антон, конечно же, не пошёл. Он тут же зарулил на этаж ниже, где находились почти все комнаты учеников 11-Б, а затем толкнул незапертую дверь. Парень знал, что именно здесь сейчас тусовались и технари, и гуманитарии, а где Артёмова, там и Матвиенко. Если с математиком вопрос решился как-то сам собой, то с Серёгой нужно было срочно восстанавливать перемирие. В шастуновской голове зародился интересный план, а любопытство так и подстёгивало реализовать задуманное. Терять-то уже нечего. — Никуль, на пару слов, — парень цепко ухватил брюнетку за плечо, увлекая за собой.       Девушка была навеселе, и взгляд её больших, глубоких глаз затуманивался. Казалось, она была готова пойти за Шастуном хоть в крестовый поход. Тем лучше для его коварного плана. — Не ожидал от тебя такого. Между прочим, тебе стоит поблагодарить Серёжу хотя бы из вежливости, — Антон говорил вкрадчиво и с лёгким укором, выворачивая всю свою харизму наизнанку. — Хвостатого? Зачем это? — с сомнением уставилась на него девушка, косясь в сторону шумного армянина — тот собрал вокруг себя нескольких «ашек» и явно был в пылу рассказа какой-то увлекательной истории. — Так это он тебя спасать бросился, — пацан произнёс это таким будничным тоном, будто это было самой очевидной вещью в мире. — Не ожидал от тебя такой халатности. Парень знал, что девушка была совестливой. Наверняка небольшое давление на её обострённое чувство справедливости сработает — ставка была невелика, но попробовать стоило. В детстве она всегда ругала его, если он таскал ветки из чужого шалаша или не заносил обещанные «в долг» рубли в палатку с мороженым. — Правда? — пушистые тёмные ресницы захлопали часто-часто, и девушка глянула в сторону Серёжи уже с плохо скрываемым интересом: вот это чудило — её спаситель? — Но это ведь ты зубы пересчитал тому придурку… — И что? Побежал-то за тобой не я, а он. Я вообще самого Серёгу искать пошёл. Короче, не знаю, что у вас там за тёрки, но я в тебе разочарован. Ладно, Ник, не моё дело. Бывай.       Шастун тактично удалился и примкнул к компании своих одноклассников. Он встал полубоком к подруге детства, мельком наблюдая за реакцией девушки. Артёмова потопталась на месте в нерешительности, после чего с лёгкой скованностью обратилась к Серёже. Тот будто бы засветился, удивлённый и обрадованный внезапным вниманием.       «Разговаривают — уже хорошо», — подумалось Антону, но тут его лицо вытянулось от неожиданности.       Ника привстала на носочки и потянулась к щетинистой щеке Матвиенко. Тот выглядел абсолютно обескураженным и счастливым. После лёгкого благодарственного поцелуя они с Артёмовой ещё о чём-то говорили и, судя по активной жестикуляции Серёги, тот был воодушевлён. Затем эти двое куда-то свалили, и с души Антона будто бы свалилась гора.       План сработал! Дело оставалось за малым: подождать до утра, пихнуть братана в бок, отшутиться, и всё вернется на круги своя. Матвиенко был отходчивым, и за это Антон его очень ценил.       «Ну вот, теперь одной проблемой меньше.»       В дверь раздался резкий стук. Разговоры внезапно смолкли, бутылки попрятались по углам, а сигареты потухли. Все присутствующие «ашки» заметно напряглись, когда дёрнулась дверная ручка. Кто там? Учитель? Охранник? Полтергейст? И тут же разом выдохнули — это был всего-навсего Шеминов. — Чё зырите? Слушайте, сейчас че расскажу, — вид у Стаса был крайне самодовольный. — Минут тридцать назад был у Еленки, а у неё же номер рядом с Поповским. И что вы думаете, я слышал? — Что же? — нетерпеливо спросил Кирилл, плюхаясь на чью-то кровать рядом с Шеминовым. — У Арсюхи из номера были слышны стоны! Как пить дать, стоны! Кстати, налейте эссы по-братски. Да ещё и странные такие.       Шастун ощутил, как в его венах сперва вскипела кровь, а потом заледенела. Его лицо побледнело, а плотно сжатые челюсти скрипнули. От позорного обнаружения спас полумрак комнаты и сигаретный дым в воздухе. Ладно, ёжику понятно, что стены гостиницы не имеют шумоизоляции, но… Неужели он был таким громким? Может кто-то его видел? И хули Шеминов так лыбится? Видел?! — Какие? — как можно более непринужденно спросил Антон. — Мужские, — заговорщически подмигнул ему Стас и запрокинул голову, отпивая из начатой бутылки. — Ты-то откуда знаешь, как звучат мужские стоны? — фыркнула Даша из 11-Б. — Блять, Голованова, ну ты порно не смотришь что ли? — отмахнулся парень. — О таком не спрашивают у девочек! — пискнула в ответ девушка, поправляя очки и смущённо отводя глаза.       Она была самой яркой иллюстрацией омута с чертями. Местами её прямолинейность и надежность восхищали, да и смущалась она часто и крайне мило. Стас порой даже думал о том, что мог бы подружиться с заучкой поближе. Не только ради списывания.  — Короче, видать наш препод реально заднеприводный. И мне кажется, он занимается утехами с кем-то из учеников. — А сам ты чё делал у Еленки? — спросил Шеминова один из «ашек».       Антон молился, чтобы нервная мимика его не выдала. Чтобы метки засосов не показились из-под ворота кофты. Пытался смеяться над ситуацией вместе с остальными. Игнорировал дрожь в пальцах от напряжения. И чувствовал, как кто-то прожигает его затылок взглядом. Чёрт дёрнул его обернуться. Возле окна, опираясь плечом на стену, молчаливо стоял Дима. И смотрел так, будто бы знал всё. Шастун тут же отвернулся, вливаясь в обсуждение прочих слухов. Кто-то предложил сыграть в правду или действие, но тут вдруг обнаружились карты, и Шастун не стал отказываться от участия.       И зря.       Из шести партий Антон с треском проиграл в трёх, оставшись с половиной колоды в руках (а карт, на минуточку, было 54), после чего выяснилось, что игра была на желания. Каждый из присутствующих подкидывал всё более жуткие идеи для наказания. Самым страшным исходом было раздевание, потому что тогда абсолютно все увидят багровые следы от поцелуев и укусов на его коже. И не трудно будет сложить два и два. — Отдай нам свой аккаунт в Стиме, — Илья хлопнул в ладоши и хохотнул собственной гениальности, — давно хотел поиграть в третьего Ведьмака. — Ни за что! Задротство — это свято! — возмутился Шастун. — Могу только семейный доступ сделать. — Ну-у, мальчики, это скучно. Пускай Антоша шлёпнет по попе нашу руссичку, — предложила какая-то девушка с каре из числа «ашек». — Боюсь, меня снесёт волной целлюлита, — фыркнул юноша в ответ. — Эй, повежливей. Еленка — великая женщина! Чего стоит только тот факт, что она свято верит, что мы спим. — Настолько великая, что ты её зовёшь Еленкой? — Пускай без портков к девочкам зайдёт, — с гаденькой ухмылочкой предложил Климентьев, потирая руки аки истинный злодей.       Антон готов был уже плюнуть и согласиться, но потом с ужасом вспомнил, что алые засосы у него даже на бёдрах, да ещё и царапины. Пиздец. — Да не, их такой мелочью, как у него между ног, не смутишь, — махнул рукой на его предложение один из гуманитариев с выбритыми висками и крашеными в блонд волосами. — Может пусть напишет вашему преподу с фейка? Заодно проверим, правда ли ваш хлыщ такой геюга. — А чё, это мысль! — А где я левую страничку возьму? — резонно спросил Антон, заметно расслабившийся, когда посягательства на его голое тело окончились столь невинно. — Создадим. Хотя, лучше я сам ему напишу, — покачал головой пацан, тряхнув длинной чёлкой (ей-богу, будто застрял в две тысячи седьмом). — Бля, Шастун, ну ты непутёвый какой-то, ничего с тобой не придумаешь. — Ну, такой уж я, хули сделать? — развёл руками в стороны староста 11-Б. — Ну, раз никаких идей нет, я спать. — Есть, — внезапно подал голос Дима Позов, — следующие сутки ты отвечаешь на вопросы только правду. Учитывая, что врать ты умеешь плохо, сразу будет ясно, где истина, а где ложь.       Это был удар под дых, нет, это был выстрел в упор. Взгляд одноклассника был непроницаем, но шестым чувством Антон чуял, что ему не миновать неприятных вопросов. И, что самое ужасное, ребята, отчаявшиеся придумать хоть что-то весёлое, согласились. На этом большинство разошлись под аккомпанемент звякнувших бутылок. Шастун примкнул к их числу и потопал в свой номер, отчаянно надеясь не обнаружить там кувыркающихся Артёмову и Матвиенко. Ему в веки будто песка насыпали, и глаза сами собой уже закрывались.       Спал Антон как убитый. Усталость, скопившаяся за целый день, подкосила его тут же: он бревном упал на кровать и задрых, не накрываясь. Сновидений не было, но зато сам сон был на редкость ровный, спокойный, восстанавливающий. Всё-таки с чистой совестью живётся легче и спится глубже. Недосказанность и Позова с его хер пойми какими догадками Антон решил оставить на утро, тем более, что сам Дима столь же стремительно провалился в царство Морфея.       За окном барабанил дождь, укрывая замёрзшую Тулу пасмурными облаками. Ливень накрыл едва ли не всю Центральную Россию, проникая в сны мирного населения. Тяжёлые, свинцовые клубья медленно ползли по небу, нависая низко-низко, будто бы сейчас совсем упадут, а стена дождя упруго била в асфальт (по крайней мере в те места, где он вообще был). Где-то далеко, километров за двести отсюда, на одинокой московской кухне сидела женщина. Женщина, чей сын сейчас мирно спал в гостинице провинциального городка. Женщина, чей сын крутил роман с собственным преподавателем. Женщина, которая искренне хотела, чтобы сын был счастлив, и отдала бы голову на отсечение ради этого. Она плакала, грудь её сотрясалась от несдержанных рыданий и всхлипов. Порой она замолкала, пытаясь совладать с собой, вслушивалась в дробь дождя. Слёзы её были жгучи, и она ненавидела себя за эту слабость. Сколько не держи эмоции в себе, они всё равно прорвутся наружу, раскрошив тебе рёбра в пыль. Именно это она и ощущала сейчас — боль, тоску глубоко внутри, там, где обреченно бьётся сердце, все ещё любящее.       Она хотела быть хорошей — матерью, супругой и просто человеком. Старалась изо всех сил поступать правильно, пыталась отпустить прежнюю любовь. И не понимала, чем заслужила ещё один удар. Новость о том, что старый друг её детства находится в больнице, ломала, скручивала пополам от боли. Человек, любовь к которому она пронесла сквозь всю свою жизнь, сейчас страдал. И она страдала за него. Он обещал ей приехать, и она была готова даже сделать это сама, сорвавшись на другой конец страны, в далёкий Хабаровск. Но он всегда находил причины для отказа и избегал называть самую главную — диагностированный ему рак.       Разве могла она допустить, чтобы Антон узнал об этом?       Не могла. И не переживать не могла. Дрожащими пальцами женщина набирает на кнопочном телефоне краткое «Как твои дела, сын?» и нажимает «Отправить». «Пусть хоть у тебя всё будет хорошо.»