творческая жилка

      Утро настало непозволительно быстро и ударило по голове как молот по наковальне. Всё-таки по-отдельности недосып и похмелье можно было перенести, но вот вместе — нет. — Как же болит голова-а, — Матвиенко приподнялся на постели и сокрушенно сжал ноющие виски. — Чё я вчера пил? — Да кто ж тебя знает, ты черт-те где шатался весь вечер, — буднично сообщил Дима, который уже методично заправлял свою кровать. — С Артёмовой, — прибавил Антон, высунувшись из-под одеяла, и не сдержал довольной улыбки.       Серёжа бросил испепеляющий взгляд из-под густых черных бровей сперва в сторону Шастуна, а затем и Димы. Потом, видимо, вспомнил что-то, покраснел и оттаял. Он больше не сердился за украденный у него шанс стать героем, потому что в эту ночь погеройствовал сполна.       Впрочем, всех подробностей он не помнил. Зато их хорошо знал весь гуманитарный класс (подружки Артёмовой постарались), особенно про красноречивый укус на правой ягодице Вероники. Теперь Матвиенко стал местным Казанова. — А ты, — армянин пригрозил пальцем Шастуну, — я тебя ещё не простил, но, так уж и быть, оставлю в живых. С тебя пивчанский, и мы квиты. — Идёт, — Антон лучезарно улыбнулся во все тридцать два и отвесил другу звонкую пятюню.       Очень приятно было осознавать, что всё, наконец, уладилось, и каждый получил своё. Серёжа — обожаемую девушку, Ника — достойного парня, а Антон…       При мыслях о событиях прошлой ночи парень залился предательским румянцем. Он получил даже больше, чем мог себе представить. Касания, поцелуи, ощущения ещё были свежи, оставались на коже призрачным воспоминанием. Хотя местами очень даже цветным, и Антон был от всей души благодарен слабому отоплению, потому что мог без подозрений таскать на себе несколько кофт — засосы ещё не прошли. Всегда серьёзный, правильный и взрослый Арсений Сергеевич, оказывается, мог быть диким, страстным и несдержанным. И это он, Антон, довёл преподавателя до такого состояния. Лёгкие юноши распирало чувство гордости, а желудок завывал песнями голодных китов. И, что радовало не меньше, Дима пока не задавал никаких неловких вопросов, хотя шестое чувство подсказывало, что загаданное вчера желание Шастуну ещё аукнется.       Утренние сборы были недолгими. Вещи предстояло собрать перед отъездом вечером, так что сейчас не пришлось с этим возиться. Ребята быстро спустились в холл, где потихоньку собирались и остальные. Попов тоже был там. Задержался только Антон, чтобы ответить маме. У него было всё как никогда хорошо, и он был абсолютно счастлив, так что юноша нисколько не слукавил, отправив маме: «Всё лучше всех, приеду и всё расскажу. Как ты? Люблю.»       Вообще-то получить от неё сообщение было неожиданно, потому что мама обычно звонила сама. В душе у парня поселилась тень беспокойства, но он быстро отмахнулся от этих мыслей, мол, может быть, ей было неудобно говорить или вроде того. Однако это всё же было странно, и легкое волнение никуда не делось. Беспокойство отошло на второй план, когда юноша увидел точёную фигуру своего преподавателя. Или любовника? Парня? Дружка?       Кто они с Арсением Сергеевичем друг другу, в конце-то концов? Их однозначно связывали не только рабочие отношения учитель-ученик; между ними было чувство сильней, нежели простая симпатия, но и парочкой их назвать язык тоже не поворачивался. Страсть? Но тогда почему Антону так сильно хочется снова и снова видеть одобрительную улыбку преподавателя, радовать его своими успехами, варить ему кофе и валяться с ним в кровати в обнимку до скончания дней? Почему Попову хочется всегда быть ближе, совсем рядом с несносным подростком, хочется заботиться, опекать, надевать ему шапку потеплей и касаться, дышать им? Почему их так тянет друг к другу, хотя всё вокруг кричит о неправильности их чувств?       В том, что эти самые чувства были, оба не сомневались. Не сомневались, но и не обсуждали их по-человечески, глаза в глаза, и это было неправильно. Антону не хватало смелости и опыта завести сложный разговор, а у Арсения Сергеевича этого опыта было с лихвой, чтобы повторить всё ещё раз — и разочароваться в своих представлениях. — Ну что, полуночники, выспались? — брюнет обворожительно сиял, как, впрочем, и всегда. — Надеюсь, вам хватило ума не попасться охранникам. И не смотрите на меня так, я прекрасно знаю, чем вы занимаетесь по ночам!       «Кто бы говорил, мистер секс-инструктор», — внутренний голос Попова издевался над ним же, но мужчина не потерял грозного лица. Хотя очень хотелось улыбнуться своим воспоминаниям. Судя по дёрнувшимся уголкам губ Антона, парнишка подумал о том же самом.       На преподавателе не было и следа недосыпа, хотя от внимательного взгляда Антона не укрылась колкая, чуть потемневшая щетина и пара новых морщинок у глаз. Арсений Сергеевич был непозволительно довольным, будто кот, наевшийся сметаны. От этого сравнения Шастун невольно хихикнул, не переставая бесстыже пялиться. Смотреть на него, но не засматриваться — это было тяжелым испытанием, и одиннадцатиклассник пока справлялся хреново. Впрочем, классный руководитель отвечал ему такими же голодными взглядами. Со стороны они были похожи на двух заговорщиков, которые хранили вселенскую тайну и были ею очень довольны. Да вообще-то так и было. — А теперь идём завтракать! — Ура-а! — Ненасытные дети, — фыркнула Елена Викторовна. — Как узнают, что мы поедем на пряничный завод, сметут его целиком. — И не говорите. Молодым умам нужно много энергии, чтобы тратить её на всякую ерунду, — кивнул математик и улыбнулся своей коллеге.       Та почему-то смутилась и принялась кокетливо поправлять свой шарфик винного цвета. Арсений Сергеевич этого жеста не заметил.

***

      Всех невероятно воодушевила перспектива объесться пряниками до отвала. В автобусе всю дорогу было шумно, и даже несмотря на бессонную ночь, одиннадцатиклассники были крайне активными. За краткое время их поездки технари сдружились с гуманитариями, не все, но многие даже махнулись местами и теперь легко и свободно общались. Некоторые из них были бывшими одноклассниками, другие же не знали друг друга до этого дня: профильные классы были смесовыми и образовывались в старшей школе путем отбора. Хотя, не сказать, что этот отбор был строгим — пара тестов по типу «кем вы себя видите в будущем — инженером или политологом?» легко распределили учеников. Те, кто выбрал своё направление наугад в десятом классе, в последнем выпускном не стали его менять. Среди них был и сам Антон. Он ещё окончательно не решил, кем хочет стать, но точно знал, что не будет каким-нибудь нотариусом.       Серёжа предприимчиво смотался куда-то в хвост автобуса — на «камчатку», — и теперь крайнее к проходу место возле Антона пустовало. Однако свободным оно было недолго. — Не против? — коротко спросил Позов, присаживаясь в кресло рядом с одноклассником. — Серёга все равно там занят надолго.       Парень в очках кивком головы указал куда-то позади себя, но Шастун и так его понял. Матвиенко имел полное право упиваться своим счастьем, и парень его не судил. Ему самому нестерпимо сильно хотелось занять место рядом со своим учителем, чтобы просто поговорить с ним, не говоря уже об эфемерной возможности положить голову ему на плечо или переплести их пальцы. Щемящая нежность сквозила внутри, заставляя дышать чаще. Им, в отличие от Серёжи с Никой, было непозволительно делать то, что хочется. Будут ли они когда-нибудь открыто показывать свои отношения? Будут ли жить вместе во время университетской учёбы Антона и после его выпуска? Куда они движутся? Что их ждёт? Вопросов было уйма и с каждым днём становилось только больше.       Антон напрягся, и это не ускользнуло от внимательного взгляда Димы. Он всегда смотрел и замечал больше, чем говорил, оттого его комментарии становились ещё более весомыми. Отличник бросил по сторонам подозрительные взгляды и, убедившись, что их не услышат в общем гомоне, повернулся к другу. — Антох, ты не пойми меня неправильно, я не гомофоб и в чужие дела лезть не любитель, но у меня достаточно оснований предположить… — Да, мы с Поповым встречаемся, и чё с того?       Лучшая защита — это нападение. По крайней мере, так подумал Антон, и это сработало, судя по выражению лица Димы с глазами по пять рублей. — Ладно, — просто ответил одноклассник и слегка стушевался — разговор пошёл не так, как он предполагал. — И как он? — В каком смысле? — Ну, что он за человек? Ты ведь ближе всех к нему подобрался, — юноша добродушно улыбнулся и бросил взгляд в окно. — Я не осуждаю, просто любопытствую.       «Какой он? Потрясающий. Он знает столько удивительных вещей об устройстве нашего мира, что можно его слушать бесконечно. У него изумительно вкрадчивый, мелодичный голос с металлическими нотками. Он заботливый. У него колючие от щетины щеки и ласковые пальцы с мозолями от постоянного письма. Он легко поддержит любую тему, вплетёт в неё свой своеобразный юмор и не потеряет обворожительной улыбки. А его глаза… Ярче, синее и необъятней самого океана. Их лазурная синева заставляет тонуть в них, гадать, что за черти скрываются в этом глубоком омуте. И, ох, чертей там было предостаточно, и они точно знали, как заставить плавиться под его прикосновениями. А ещё он шмоточник до мозга костей. Если б вы могли заглянуть в его гардероб, вы бы удивились тому, какой он большой и как много там… всего. Вот реально всего — от костюмов до шлёпанцев, от трусов от «кельвин кляйн» до джинс в обтяжку. Но, надо признать, все они сидят на нём чертовски, даже дьявольски хорошо. Но всё же куда лучше, когда он без них.» — Лучше, чем кажется на первый взгляд, — сдержанно ответил Антон. — Спасибо, что не назвал педиком и не заехал в челюсть. — Я бы так не сделал, будь ты даже трансвеститом, — фыркнул Позов. — Мне не нужно переживать за свой тыл? — Нет, придурок, меня мужские задницы не интересуют! — возмутился Шастун, стараясь не повышать голоса. — Не интересуют? — Позов на мгновение задумался. — Так это что же получается… ты пассив? — Димон, иди на хуй, тьфу, то есть, в пизду иди с такими вопросами!       Ему стало чуть легче дышать, когда он смог сказать хоть кому-то об их с Арсением отношениях. Не получить явного порицания в ответ было большим облегчением. Каким бы толерантным ни считалось современное общество, всё равно нашлись бы те, кто бросит осуждающий взгляд в сторону нетрадиционных отношений. Антон удивительно легко принял собственную неоднозначную ориентацию: ну полюбил мужика, с кем не бывает? Впрочем, до этого он встречался и общался с разными девушками, и дело касалось не только их внешности, но и характера. Это было не из-за неразборчивости, а из-за природного любопытства. Антону нравилось то, как они выглядели, и эта симпатия появлялась не исходя из размера груди или одежды. Они были интересными людьми — и это всегда интересовало парня больше прочих факторов. Хотя, бесспорно, в моменты буйства гормонов удержаться от жадного взгляда на круглую задницу было нереально. Но с тем же успехом он мог смотреть и на зад Арсения Сергеевича. — Я смотрю, ты и там, и там уже побывал? Так вот почему тебя на олимпиаду по матану взяли… Подожди-подожди, не убивай! Серёге-то можно сказать? — Он меня точно изобьёт, — недобро усмехнулся Антон и поник, отвернувшись к окну.       Лил дождь. Люди сновали по тротуарам главного проспекта, разбавляя городскую серость яркими зонтиками. Многие жались под крыши и козырьки торговых центров. Стёкла омывали мутные крупные капли, и кое-где крыша автобуса подтекала. На счастье Антона, это было не над его головой. Зато преподаватели перебрались в другую часть кабины, сбегая от холодных капель, и теперь сидели совсем рядом с Димой и Антоном. Многие ученики притихли под грозными учительскими взорами, но ненадолго. Разговоры вспыхнули с новой силой, иногда прерываясь на чей-то низкий басистый смех. — Да не переживай. Он мне как-то рассказывал, что спьяну подрочил своему другу… вместо себя. Перепутал что ли в темноте?       Антон изумлённо уставился на Позова. Какого чёрта ему, лучшему другу Матвиенко, об этом не рассказали? Это уже напрашивается на зашкварную история века! — Не слышал эту историю? Попроси его как-нибудь тебе поведать о ней, если задирать начнёт. Не ссы, Антох, я прикрою твою пятую точку. Хотя у неё теперь другие функции…       Одноклассник засмеялся и пихнул плечом друга. Шастун, впрочем, предполагал, что шутить над ним будут и ещё как. И, естественно, он не останется в долгу. — Будешь так говорить, скажу химичке, что это ты стащил серную кислоту у неё из лаборантской, и что это после тебя в парте осталась дырка. Тогда уж точно твое выходное отверстие станет и входным. — О нет, только не миссис Взрывокиллер!

***

      Гостеприимство тульского края не ограничивалось одними лишь ружейными стволами. Провинция славилась самоварами и, конечно же, пряничными изделиями. Самый большой тульский пряник в мире весит около ста семнадцати килограммов, и выглядит как Оптимус Прайм кондитерского мира. Впрочем, пряничный дом из него не сделаешь — дороговато, да и оригинальная рецептура лакомства известна только лишь тулякам, а те ни за что не позволят так поиздеваться над своей гордостью. — Я бы его съел за один присест, — Антон с интересом разглядывал глазированную печать на прянике. — Не сомневаюсь. Ты хоть когда-нибудь наедаешься? — вопрос Димы был скорее риторическим, нежели серьёзным. — Ненасытный Шастун.       Арсений Сергеевич мельком подумал о том, что ненасытным он назвал бы Антона совсем в другом ключе. Тот был охоч до прикосновений, любых, он ластился и подставлялся даже под самую маломальскую ласку. Мужчина вздохнул. С тех пор, как педагогичное «нельзя трогать своего ученика» превратилось во флегматичное «ну ладно, немножко потрогать можно», этого самого немножко перестало хватать. Хотелось много, сразу и во всех интересных местах. Запретное стало дозволенным, и это опьяняло сильнее любого виски. Антон же в этот момент думал только о том, как бы съел этот большущий пряник, и не заметил душевных метаний преподавателя.       11-А вместе с 11-Б полукругом стояли возле большого станка из тёмного дерева, предназначенного для печатания пряников. Это было трудно назвать станком в привычном его понимании, скорее большой кондитерской формой. Что самое странное, буквы на ней были отражены зеркально — это было необходимо для того, чтобы на самом прянике они были читаемы. Так, по крайней мере, утверждал экскурсовод. Кто-то из одноклассников подобрался поближе к Антону и пихнул высокого парня в бок. Шастун повернулся и увидел Шеминова. — Шаст, тебе же вчера загадали отвечать только правду? — с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, поинтересовался Стас. — Ну да. А чё? — Ничё. У тебя есть девушка? — Нет. — Ты гей? «Гей? Я? Да не, бред какой-то. Просто у меня есть парень, а у моего парня есть член. А так я сама традиционность! Нет, ну я же с девушками тоже встречался. Значит не гей. Значит, если отвечу нет, то не совру», — мысленно рассудил Антон и ответил, глядя Шеминову в глаза: — Нет. — Пидора ответ! — Шеминов, отсоси, — фыркнул в ответ Шастун. — У тебя тоже девушки нет. Ты гей?       Стас с большим удовольствием продолжил бы этот высокоинтеллектуальный спор, если бы на них не шикнула Елена Викторовна. Преподавательница литературы была женщиной лет тридцати пяти, но выглядела моложе своего возраста. Она следила за собой и умела выглядеть красиво даже в строгой рабочей одежде. У неё были весёлые живые глаза цвета шоколада и тёмно-русые волосы. Женщина была разведена уже три года и не имела детей, поэтому иногда позволяла себе маленькие вольности. Например, подводить глаза чуть ярче или выбирать декольте чуть глубже, чем следует. Арсений Сергеевич в её глазах был очаровательным мужчиной, зрелым, хоть и моложе неё, и очень интересным человеком. Пользуясь тем, что он её коллега, учительница частенько звала его к себе выпить чаю. И Попов галантно соглашался, надеясь, что это поможет ему побыстрее влиться в коллектив, и упрямо не замечал её намёков.       Елена Викторовна была натурой утончённой, воспитанной на романтической литературе Александра Пушкина и Михаила Лермонтова. Читала наизусть все стихи школьной программы и ещё несколько десятков сверх того. Знала назубок биографии самых выдающихся деятелей искусства, могла часами говорить о различных жанрах и направлениях, рассуждать о символизме в творчестве русских поэтов и искать вторые смыслы, читая между строк. Писала свои стихи и рассказы с семи лет, но никогда не публиковалась — это было творчество для души, способ диалога с самой собой. Женщина любила элегантные шарфы и красивых мужчин, но счастья с ними не находила. Быть может, Елена была слишком утончённой и эмоциональной, склонной быстро менять увлечения и настроение. Неизменной в её жизни была лишь литература. — Скажите, Арсений Сергеевич, — тихо зазвучал её бархатистый голосок, — как вы относитесь к Маяковскому? — Он писал на злобу дня и сочинял стихи всегда, как будто дышал этим. Это по меньшей мере заслуживает уважения, — уклончиво ответил брюнет. — Насколько я помню его биографию, Владимир был тем ещё заводилой, а я такой же. Что касается его творчества, то оно — не для всякого. Хотя импровизацию и каламбуры я ценю высоко. Я и сам своего рода импровизатор. — В каком это смысле? — собеседница покосилась на толпу учеников, медленно плывущую по пряничному заводу, а затем перевела заинтересованный взгляд на математика. — Я закончил актёрское училище, — Попов улыбнулся, невольно погружаясь в воспоминания бурной молодости, — и нисколько об этом не пожалел. Артистизм подкупает учеников, ректоров и директоров. — И женщин. Харизмы вам не занимать, это уж точно, — преподавательница очаровательно улыбнулась. — Это я сразу заметила.       Натура её тянулась ко всему прекрасному, и женщина знала толк в искусстве. Столь неожиданная новость о причастности Арсения Сергеевича к её обожаемой теме лишь подогрела интерес Елены. Она слегка коснулась предплечья мужчины, легко, невинно, будто бы случайно. Затем смахнула несуществующую пылинку с иссиня-чёрной рубашки и вновь улыбнулась. Ученики, тем временем, уползли далеко вперёд, без энтузиазма проследовав за экскурсоводом. Они остались в закутке между пряничными цехами вдвоём. Не хватало только омелы над головой — так казалось женщине. — Мне кажется, вы не совсем понимаете меня, Арсений… — кареглазая женщина шагнула ближе, пальчиками пересчитывая чёрные блестящие пуговицы. — Скажите, есть ли у вас муза? У Маяковского была Лилечка. Есть ли она у вас?       Брюнет хмуро глянул на её попытки флирта. Весь его напряженный вид будто бы говорил: женщина, чего вам надо, говорите прямо! Брюнет был в любую секунду готов отпрыгнуть от неё, будто кошка, и лишь воспитание не позволяло ему поспешно ретироваться. Назойливая она или нет, но всё-таки она женщина. — Да, — коротко ответил мужчина, желая как можно скорее закончить этот диалог, ведь внезапную пропажу двух преподавателей не могли не заметить. — Идёмте, нас ждут. — Арсений, не будьте так строги ко мне. Я лишь хочу узнать вас лучше.       «А я не хочу, что вы ко мне прицепились, как банный лист к жопе?» — Я польщён, но я бы предпочёл делать это в другой обстановке, а не…       Договорить Елена ему не дала. Пристав на носочки, женщина цепко ухватилась за ворот его рубашки и впилась поцелуем в губы. Арсения будто окатили ледяной водой — настолько холодно и неприятно ему стало. Попов и раньше замечал некое расположение женщины к нему, но не придавал этому значения, потому что, в общем-то, легко завоевывал сердца. Но никогда его манеру общения ещё не принимали (да ещё и так отчаянно) за ухаживания. Опешив, он оттолкнул учительницу от себя. Та замерла с размазанной помадой на губах и растерянно уставилась на него. Брюнет непроизвольно провёл ладонью по губам, будто бы пытался стереть неприятное прикосновение с них. В эту секунду он хорошо понял, что ощутил тогда в переулке Антон, когда они отправились за потерявшейся Артёмовой. Отвращение.       И с ещё большей силой убедился в собственной гомосексуальности. Вот эти вот шары спереди совсем не впечатляли, а лишь только мешали. Как хорошо, что у Антона нет груди! — Я не заинтересован в этом, Елена. Не унижайтесь так больше, — Попов повернулся было, чтобы уйти, но прибавил напоследок, — прошу прощения, если я дал вам ложный намёк. Его не было. И поправьте свою косметику.       Её можно было понять: одинокая, вечно погруженная в рутину, соскучившаяся по теплу. И тут в её рабочей среде появляется Арсений, и ей будто солнце засветило сквозь тучи. Она потянулась к нему, как к спасению, и сочла вежливость за взаимность. Ей было стыдно и больно за свою ошибку. Но сдаваться так легко она не собиралась. С помощью фронтальной камеры телефона женщина быстро привела себя в порядок и с гордо поднятой головой последовала за Поповым. Она клятвенно пообещала себе не проиграть. Математик был слишком хорош во всём, что она в мужчинах ценила.

***

      Бывают города, что крадут твоё сердце. В них ты оставляешь частичку души, туда тебе хочется возвращаться снова и снова на поводу у счастливых воспоминаний. Даже не нужно бросать монетку в фонтан — как только сможешь, так сразу туда рванёшь. Для каждого улочки, бульвары и проспекты этих городов по-своему красивы и притягательны. Тула не такой город. Его встречаешь и покидаешь с лёгкой душой, и он быстро и бесследно исчезает из памяти. Тула? Да, был где-то такой городок, кажись, я его по дороге в Москву проезжал.       Арсений любил Санкт-Петербург и хорошо помнил своё первое впечатление о нём. Тогда он только приехал сюда учиться, и жизнь его круто повернулась. Монументальный город, воздвигнутый на Неве самим Петром, покорял сердце с первого взгляда. То, как вздрагиваешь от пушечного выстрела Петропавловской крепости в полдень, не забывается. Петербуржские центральные улочки буквально дышат историей и хранят её почти в первозданном виде. Каждый камень на брусчатой дороге, каждый доходный дом, каждая капля в водах каналов — всё это имеет память. Длинные ряды домов, перетекающих один в другой, изящные резные наличники, узкие улочки, длинный шпиль адмиралтейской иглы, прорезающий небо… И медный всадник, величественно возвышающийся над тобой. Арсений хорошо помнил всё это и искренне недоумевал рассказам провинциалов, мол, друзья, а вы Питер-то видели вообще?       Тула его ожидаемо не впечатлила, но из вежливости (перед городом?) он уставился в окно, мысленно прощаясь с этим местом. Всё-таки оно привнесло в его жизнь и кое-что хорошее. Было приятным удивлением увидеть памятник Петру Первому перед зданием оружейного завода, который им же и был основан. Маленькая ниточка, связывающая провинцию с любимым городом, заставляла душу теплеть. Однако сейчас его ждала московская, остаток отпуска и куча бумажной работы. И кот, оставленный на попечение соседки. Как там Лапусик?..       Антон с улыбкой провожал эти однообразные улицы. Пятиэтажки из рыжего кирпича уж слишком напоминали ему родной Воронеж и его счастливое хулиганское детство. Оно проходило в тени таких же хрущёвок, и Шастун отчетливо помнил, как лазал на территорию какого-то завода, чтобы воровать покрышки. Производств было много и в Туле, преимущественно очень грязных, и, глядя на далёкие столбы дыма, исходящие из больших заводских труб, юноша ощущал смутную ностальгию по своим «пацанским» временам. Юноша смотрел мелькающим улицам вслед с ощущением странного счастья. В этом месте осталось тёплое, хотя нет, горячее воспоминание об их с Арсением первой близости. Здесь он понял, кто он такой и получил понимание от друга — это было важно. И, наконец, в этом городе он попробовал обалденно вкусные пряники (как эти туляки их делают вообще?! Это непозволительно вкусно, и абсолютно бесчестно держать рецепт в секрете столько лет!). Антон ощущал себя птицей, стремительно набирающей высоту, и почему-то не боялся этого полёта.       Автобус мчал их сквозь вечер прямиком домой, в Москву. Впрочем, для Шастуна дом был везде, где есть Арсений Сергеевич. За окном вновь было пасмурно, но они как будто убегали от серых свинцовых туч, минуя дождь. Поездка подходила к концу, и она была… интересной. Музыка в наушниках Антона звучала легкими, ненавязчивыми мелодиями. Чарующий женский голос рождал внутри лёгкость мыслей и сонливость — усталость наконец дала о себе знать. Юноша задремал, привалившись к окну и укутавшись в свою куртку, как в одеяло. Через несколько часов гимназисты оказались на подступах к столице, ещё через час — в своих домах.       Они вернулись около девяти вечера. Москва, что никогда не спит, встретила их холодным ветром, пробками и шумом ярко освещённых улиц. Дождь-таки настиг их в самом конце пути.

***

— Мамуль, я дома! Мам?       Антон прошлёпал в тапках на кухню, свет горел, но мамы там не было. Не оказалось её и в спальне, и в ванной, хотя все её вещи и верхняя одежда была здесь. Всё выглядело так, будто она только-только отошла куда-то. Парень пожал плечами и принялся снимать промокшие вещи и сушить обувь. Наскоро принял душ и поставил чайник. Тишина в их квартире нагнетала, и одиннадцатиклассник решил позвонить маме — телефон женщины отозвался звонкой трелью из её сумки. Самой Юлии все ещё нигде не было видно.       Чайник вскипел, оповещая об этом протяжным звонким свистом. Антон поспешил выключить газ и заварил чай — себе и маме. Вдруг щёлкнул замок, и женщина вошла в квартиру, что-то держа в руках. Приглядевшись, Шастун разглядел белый конверт. Неужели они разминулись в подъезде? — Антон! Я думала, ты приедешь раньше, — женщина потянулась к сыну и крепко обняла. — Я получила письмо от Володи… Ты поел? — Да поел, поел. Так что там в письме? — Ещё не читала. — Юлия принялась суетливо искать подходящий ножик для вскрытия конверта, но затем не выдержала и разорвала его сама. — О, господи…       Женщина прижала руку к сердцу, когда прочла родное и до боли знакомое «Дорогая моя Юленька». Почерк у Владимира всегда был на редкость понятным и чётким, но сейчас буквы скакали, как будто их писали дрожащей, слабой рукой. Женщина невольно начала тихо читать вслух.       «Дорогая моя Юленька!       Пишу тебе кратко — мне легче. Я действительно болен, и не хочу, чтобы ты узнала об этом постфактум. Но мне понемногу становится лучше. Не приглашаю тебя, не хочу, чтобы видела меня таким. Прошу, пожалуйста, будь счастлива. Ты и твой сын. Как там он? Расскажи мне обо всём, хочу быть спокойным за вас.       Помни, что я любил тебя, люблю и буду любить. Воспоминания о тебе придают мне сил. Спасибо за нашу юность и прости, что не решился жениться на тебе. Жалею. Скучаю.       Твой Володя.»       Она не сдержала слёз. Не смогла быть сейчас сильной, хотя всегда учила сына этому. Антон опустился на пол рядом с ней и обнял. Взял за дрожащие руки и что-то сказал. Говорил, успокаивал, звал, но Юля не слышала. Ей страшно сильно хотелось сейчас оказаться рядом с Владимиром, но она боялась, что уже слишком поздно. Плач её превратился из рыданий в душевные метания. Теперь она содрогалась не плечами и обливалась слезами не снаружи — внутри. — Если любят, то раз и навсегда, — наконец произнесла мама. — Я так хотела всё бросить и уехать туда, к нему, но я не могла оставить свою семью… Не могу оставить тебя и сейчас. Антон, моё сердце разрывается!       Антон проклинал, ругал, хулил себя за то, что был так слеп. Жизнь устроена так, что если где-то счастья прибавляется, в чем-то другом его обязательно станет меньше. Он был так увлечен собственными чувствами, что не заметил, как самому родному человеку в его жизни было больно. Не заметил, потому что был ослеплён собственными желаниями и переживаниями. Ему стало стыдно за эгоизм, но сейчас толку от этого было мало. Нужно было что-то делать. — Тебе нужно поехать к нему. Я тут справлюсь сам, мама, обещаю. Ты учила меня слушать своё сердце, так сделай, как оно тебе велит. — Ты мой сын, да ещё и несовершеннолетний, я тебя не оставлю, — твёрдо ответила женщина, с грустью глядя на письмо. — Тогда поедем вместе, — парировал Шастун. — Минутку, я посмотрю расписание поездов на ближайшие дни. — Но тебе нужно учиться! — Я переживу. Тем более, сейчас каникулы. — Но… — Мам, ты стольким для меня пожертвовала. Своим счастьем, своей юностью, карьерой, терпела моего отца, пахала на то, чтобы я не чувствовал, как тебе тяжело. Ты думаешь, я допущу, чтобы ты и дальше делала это? Хватит. Ты заслуживаешь счастья, и если эта поездка подарит тебе хоть немного, я сделаю всё для этого. Как однажды сделала ты. — Антон…       От переизбытка чувств и эмоций женщина вновь ощутила, как к горлу подступает ком. Грудь сдавило от нежности. Её мальчик, её сын так повзрослел, а она и не заметила этого. Сколько ж ему пришлось пережить за эти годы? И всё же он говорил правильные, взрослые слова. Он был твёрд и решителен — совсем как отец, но он был воспитан ею правильно. Может быть, её дело сделано? Может быть, можно уехать ненадолго, всего лишь увидеть любимого человека — а там будь, что будет?       Они молчали ещё несколько минут. Чай остыл. Антон напряженно вглядывался в лицо мамы. Та неотрывно смотрела куда-то сквозь окно, будто бы пыталась дотянуться до далекого Хабаровска. Она о чём-то размышляла, подперев рукой голову, пульсирующую мигренью. Как она изменилась за это время… Как много новых маленьких морщинок тенью легли на её лицо, как много нервов она потратила, сколько счастливых минут отдала? Юноша винил в этом не только своего отца, но и себя. Наконец, мама заговорила. — Я поеду сама. Будешь отчитываться мне и отцу каждый день. И да… как там зовут твоего преподавателя? Я попрошу его, чтобы рассказывал мне о твоей подготовке. Ты же ещё занимаешься с ним? И попрошу отца за тобой присматривать. Чтобы самостоятельно варил и ел суп каждый день! И не забывай стирать носки и вытирать пыль!       Мама уезжает. Он остается один под опекой Арсения Сергеевича и своего папы.       «Это подарок свыше, небесная кара или и то, и другое?»